Генрих VIII (Шекспир; Кетчер) — ДО

Front matter

ДѢЙСТВУЮЩІЕ.

Генрихъ VIII.

Кардиналъ Вульзи.

ПРОЛОГЪ.

Нынче я выхожу ужь не для того, чтобъ смѣшить васъ; нынче мы представимъ вамъ сцены серьёзныя, величественныя, печальныя, глубоко-потрясающія, полныя блеска и горя — сцены, которыя орошаютъ глаза слезами. Кто расположенъ сострадать — уронитъ не одну слезу, потому что предметъ нашего представленія, истинно этого заслуживаетъ. Кто заплатилъ деньги въ надеждѣ увидать что-нибудь поучительное — вынесетъ отсюда не одну истину. Ручаюсь, что даже и тотъ, кому безъ одной или двухъ великолѣпныхъ сценъ никакая пьеса не понравится — увидитъ, что заплатилъ свой шиллингъ не даромъ, если только согласится просидѣть, какіе-нибудь два короткіе часа, тихо и спокойно. Только тотъ, кто ходитъ смотрѣть однѣ смѣшныя и соблазнительныя пьесы, слушать стукъ щитовъ, или любоваться молодцомъ въ длинномъ разноцвѣтномъ кафтанѣ, окаймленномъ желтымъ — ошибется въ своемъ ожиданіи; и это потому, любезные слушатели, что перебивъ это высокое представленіе такими вздорными сценами, какъ сцены шутовъ и сраженій — мы одурачили бы самихъ себя, лишились бы добраго мнѣнія всѣхъ благоразумныхъ любителей, поддерживать расположеніе которыхъ наше единственное желаніе. Вы первые и лучшіе судіи города, прошу же васъ, будьте такъ серьёзны, какъ бы намъ хотѣлось; вообразите, что всѣ лица нашей высокой драмы настоящія, какъ бы и теперь живущія; представьте ихъ себѣ во всемъ величіи, окруженныхъ толпами народа, тысячами друзей — и мы покажемъ вамъ, какъ скоро все это величіе помрачается бѣдствіями. Если вы и тутъ будете смѣяться — я повѣрю, что человѣку можно стенать даже и въ самый день брака своего.

СЦЕНА 1.

Лондонъ. Передняя во дворцѣ.

Входятъ съ одной стороны Герцогъ Норфолькъ, съ другой Герцогъ Бокингемъ и Лордъ Эбергэнни.

БОКИН. Ахъ, здравствуйте! какъ я радъ васъ видѣть. Какъ поживали вы послѣ нашего свиданія во Франціи?

НОРФ. Благодарю, лордъ, превосходно; и до сихъ поръ не пересталъ еще дивиться всему, что тамъ видѣлъ.

БОКИН. Проклятая горячка приковала меня къ постелѣ въ то самое время, когда два солнца славы, два свѣтила людей съѣхались въ Ардской долинѣ.

НОРФ. Между Гиньса и Арде. Я видѣлъ, какъ они привѣтствовали другъ друга, сидя на коняхъ; видѣлъ, какъ, спѣшившись, бросились другъ къ другу въ объятія и какъ бы срослись; и признаюсь, сростись они въ самомъ дѣлѣ — не сыскать бы и четырехъ королей, которые бы всѣ вмѣстѣ могли сравняться съ этимъ сросткомъ двухъ въ одного.

БОКИН. А я, все это время былъ узникомъ въ моей комнатѣ.

НОРФ. И не видали настоящаго земнаго величія. Можно сказать, что великолѣпіе было до сихъ поръ холостымъ, тутъ же сдѣлало партію еще выше себя. Каждый слѣдующій день превосходилъ прошедшій, пока послѣдній не поглотилъ чудесъ всѣхъ предшествовавшихъ; если нынче Французы потемняли Англичанъ, сверкая отъ головы до ногъ золотомъ, какъ языческіе боги — на другой день всѣ Англичане обращались въ Индію: каждый стоялъ цѣлымъ рудникомъ. Маленькіе пажи ихъ были облиты золотомъ, какъ херувимы; дамы, не привыкшія ни къ какой тягости, потѣли подъ бременемъ украшеній, которыя тѣмъ самымъ замѣняли имъ румяны; нынѣшній маскерадъ казался неподражаемымъ, а слѣдующій дѣлалъ его ничтожнымъ, нищенскимъ. Короли были равно блестящи; но когда являлись врознь — одинъ казался всегда лучшимъ, а именно тотъ, который былъ на глазахъ; появлялись вмѣстѣ — всѣ говорили, что видятъ одного, и никто не осмѣливался найти какое-нибудь между ними различіе. Когда же эти солнца — имъ не было другаго названія — созвали, черезъ своихъ герольдовъ, благородное дворянство на турниръ, мы увидали дѣла невѣроятныя — дѣла, которыя заставили вѣрить всѣхъ баснословнымъ повѣствованіямъ, даже подвигамъ Бевиса.

БОКИН. Нѣтъ, вы ужь преувеличиваете.

НОРФ. Какъ благородный дворянинъ, всегда дорожившій честью, все это теряетъ, даже и въ искуснѣйшемъ разсказѣ, большую часть жизни, языкомъ которой было само дѣйствіе. Все было такъ царственно, ничто не противорѣчило своему назначенію, порядокъ давалъ видимость каждой вещи, и всѣ дѣятели вполнѣ выполнили свои обязанности.

БОКИН. Кто же, скажите, управлялъ, приводилъ въ такую гармоническую совокупность и тѣло и члены великаго торжества этого?

НОРФ. Человѣкъ, въ которомъ невозможно было предположить какое-либо знаніе въ этомъ дѣлѣ.

БОКИН. Кто же, любезный лордъ?,

НОРФ. Высоко-преподобный кардиналъ іоркскій.

БОКИН. Чертъ его возьми нѣтъ ничего, во что не вмѣшался бы онъ по своему честолюбію. Ну, какое ему дѣло до этихъ пышныхъ суетъ? Удивительно, право, что такой комъ сала можетъ поглощать своей тушей всѣ лучи благотворнаго солнца, не допуская ихъ до земли.

НОРФ. Нѣтъ сомнѣнія, что въ немъ самомъ достаточно средствъ на все, потому что не опирается ни на предковъ, слава которыхъ прокладываетъ наслѣдникамъ дорогу, — ни на величіе заслугъ, оказанныхъ государству, — ни на сильныя связи. Какъ паукъ снуетъ свою ткань изъ своей паутины, такъ и онъ пролагаетъ себѣ дорогу только силой своихъ собственныхъ способностей — даромъ неба, поставившимъ его такъ близко къ королю.

ЭБЕР. Не знаю, что даровало ему небо, — пусть это выискиваютъ взоры попроницательнѣе моихъ, — но гордость, проглядывающую изъ каждой части его тѣла, вижу какъ нельзя менѣе. Кто жь даровалъ ему ее? если не адъ, такъ вѣрно сатана заскряжничалъ, или еще до этого промоталъ ее всю, и кардиналу пришлось заводить новый адъ въ самомъ себѣ.

БОКИН. Какъ, чертъ возьми, взять на себя, не спросясь короля, назначеніе всѣхъ лицъ, которыя должны были сопутствовать его величеству во Франціи. Онъ составилъ списокъ всей святы, и большею частью изъ такихъ, на которыхъ могъ возложить какъ можно болѣе издержекъ съ наименьшимъ вознагражденіемъ, и всѣ, кого ему угодно было включить въ этотъ, не утвержденный именитымъ совѣтомъ списокъ, должны были ѣхать.

ЭБЕР. Я знаю, изъ моихъ родственниковъ, покрайней мѣрѣ трое разстроили свое состояніе такъ, что никогда ужь не поправить.

БОКИН. Много еще и другихъ надломили хребты, взваливъ на нихъ, для этой великой поѣздки, все свое достояніе. И что жь произвело это бѣшеное тщеславіе? — увѣнчалось самымъ жалкимъ результатомъ.

НОРФ. Да, хоть и непріятно, а надо сознаться, что этотъ миръ съ Франціей не стоилъ такихъ издержекъ.

БОКИН. Послѣ страшной бури, которой подверглись за тѣмъ наши, всѣ, какъ бы вдохновившись, не сговариваясь, рѣшили тотчасъ же, что эта буря, растрепавшая одежды мира, предвѣщаетъ близкій разрывъ его.

НОРФ. И онъ близокъ въ самомъ дѣлѣ; Франція нарушила уже договоръ, захвативъ въ Бордо товары купцовъ нашихъ.

ЭБЕР. Такъ поэтому не приняли посла?

НОРФ. Поэтому.

ЭБЕР. Славный миръ, я такъ еще дорого купленный!

БОКИН. Все это труды нашего почтеннаго кардинала.

НОРФ. Любезный лордъ, ваша вражда съ кардиналомъ извѣстна все ну государству. Какъ человѣкъ, который отъ души желаетъ вашей свѣтлости всего хорошаго, я посовѣтовалъ бы вамъ сообразить хорошенько и злобу и могущество кардинала, взять въ разсчетъ, что онъ въ силахъ исполнить все, что бы ни внушила ему ненависть его. Вы знаете, что онъ мстителенъ, а я знаю, что мечь его остеръ, длиненъ, достаетъ далеко, а куда не достанетъ — долетаетъ швыркомъ. Примите совѣтъ мой, и вы увидите, какъ онъ благодѣтеленъ. Но вотъ и скала, отъ которой предостерегаю васъ.

Входитъ Кардиналъ Вульзи. Передъ нимъ несутъ кошель, за нимъ нѣсколько тѣлохранителей и два Секретаря съ бумагами. Проходя, Кардиналъ устремляетъ глаза на Бокингэма, а Бокингэмъ на небо. Оба смотрятъ другъ на друга съ величайшимъ презрѣніемъ.

ВУЛЬЗ. Управитель герцога Бокигэма? прекрасно! — Гдѣ жь допросъ его?

1 СЕК. Вотъ, благородный лордъ.

ВУЛЬЗ. А самъ онъ?

1 СЕК. Здѣсь, лордъ.

ВУЛЬЗ. Такъ мы узнаемъ еще болѣе, и спѣсь Бокингэма посбавится. (Уходитъ ее своей свитой.)

БОКИН. Пасть этой мясничьей собаки ядовита, а я не въ силахъ стиснуть ее намордникомъ, и потому, конечно, лучше не будить ее. Нищенское отродье стало выше дворянской крови.

НОРФ. Зачѣмъ же такъ горячиться? Молите у Господа побольше хладнокровія; это единственное лѣкарство противъ вашей болѣзни.

БОКИН. Въ его взорахъ я прочелъ новые ковы; онъ поглядѣлъ на меня съ такимъ презрѣніемъ, какъ бы на подлѣйшаго раба своего, и теперь, навѣрно, пронзаетъ меня какой-нибудь новой продѣлкой. Онъ пошолъ къ королю; пойду за нимъ, и ни въ чемъ не уступлю ему.

НОРФ. Постойте, любезный лордъ, дайте вашему благоразумію спросить вашу запальчивость, что хочетъ она дѣлать. Взбираясь на крутизну, главное не спѣшить съ самого начала; запальчивость — заносчивая лошадь: дайте ей волю, и она истощитъ себя своей же собственной пылкостью. Въ цѣлой Англіи я не знаю человѣка, который бы могъ быть для меня такимъ вѣрнымъ совѣтникомъ, какъ вы; будьте же и для себя тѣмъ же, чѣмъ всегда были для вашего друга.

БОКИН. Я иду къ королю; смирю устами чести дерзость ипсвичскаго негодяя, или провозглашу, что между людьми нѣтъ никакого различія.

НОРФ. Послушайтесь, не разжигайте печи для вашего врага до того, что она спалитъ и васъ самихъ. Отъ излишней стремительности можно обогнать то, за чѣмъ гонишься и, обогнавши, не догнать. Развѣ вы не знаете, что огонь, заставляя жидкость перебѣгать черезъ край, уменьшаетъ ее, хотя повидимому и увеличиваетъ? — Одумайтесь. Повторяю, въ цѣлой Англіи для васъ нѣтъ руководителя лучше васъ самихъ, если только потушите, или только укротите пламя вашей горячности сокомъ разсудительности.

БОКИН. Благодарю васъ, сэръ; послѣдую вашему совѣту. Но этотъ надменный негодяй — я не называю его не отъ разлива желчи, а по благородному негодованію — этотъ негодяй, говорю я, подкупленъ, измѣнникъ! Я знаю это вѣрно; имѣю на это доказательства такъ ясныя, какъ источники въ іюлѣ, когда на днѣ ихъ можно разсмотрѣть каждую песчинку.

НОРФ. Нѣтъ, не говорите, что онъ измѣнникъ.

БОКИН. Скажу королю, буду стоять на этомъ такъ твердо, какъ скалистый берегъ. Слушайте. Этой набожной лисѣ, или волку, или и тому и другому вмѣстѣ — потому что онъ такъ же хищенъ, какъ хитръ, такъ же склоненъ ко злу, какъ искусенъ осуществлять его, потому что въ немъ и душа и санъ заражаютъ другъ друга взаимно, — захотѣлось блеснуть своимъ величіемъ и не Франціи точно такъ же, какъ здѣсь, и онъ склонилъ короля, нашего Повелителя, на это свиданіе, на этотъ убыточный союзъ, поглотившій столько сокровищъ и лопнувшій, какъ бокалъ, только что вздумали всполоснуть его.

НОРФ. Да, онъ лопнулъ въ самомъ дѣлѣ.

БОКИН. Не перебивайте, лордъ. Договорныя статьи составлялъ хитрый кардиналъ какъ ему хотѣлось; онъ сказалъ: быть такъ! и будь онѣ столько же полезны, какъ костыли мертвому, ихъ все-таки утвердили бы. Онѣ предложены нашимъ мудрымъ кардиналомъ, и потому должны быть хороши; сочинены достойнымъ Вульзи, а Вульзи не можетъ ошибиться. За симъ, — и это просто выкидышъ старой вѣдьмы измѣны, — насъ посѣщаетъ императоръ Карлъ, подъ предлогомъ свиданія съ королевой, своей теткой; собственно же для того, чтобъ уладятъ съ Вульзи. Съѣздъ королей Франціи и Англіи заставилъ его опасаться союза, въ самомъ дѣлѣ, совсѣмъ для него не выгоднаго, и онъ вступилъ въ тайные переговоры съ кардиналомъ. Я увѣренъ — имѣю достаточныя причины быть увѣренъ, что императоръ платилъ не дожидаясь обѣщаній, и тѣмъ склонилъ на свое желаніе прежде, чѣмъ выговорилъ его; коротко, проложивъ такимъ образомъ дорогу, вымостивъ ее золотомъ, императоръ вопросилъ его покорнѣйше перемѣнить расположеніе короля, разорвать союзъ этотъ. — Нѣтъ, король долженъ узнать, и онъ скоро узнаетъ черезъ меня, что кардиналъ торгуетъ его честью, какъ ему вздумается, и всегда для своей собственной выгоды.

НОРФ. Жалко, если это справедливо; я желалъ бы даже, чтобъ въ этомъ случаѣ вы нѣсколько ошиблись.

БОКИН. Во всемъ, что я сказалъ вамъ, нѣтъ ни одного слова ложнаго; я представилъ его вамъ точно въ томъ видѣ, въ какомъ онъ явится, когда дѣло дойдетъ до доказательствъ.

Входятъ Капитанъ стражи; за нимъ Брандонъ и нѣсколько стражей.

БРАНД. Капитанъ, исполняйте вашу обязанность.

КАПИТ. Герцогъ Бокингэмъ, графъ Гирфордскій, Стэффордскій и Норсамтонскій, именемъ нашего великаго государя я арестую тебя, какъ государственнаго измѣнника.

БОКИН. Видите, лорды; сѣть накинута уже на меня. Я долженъ пасть жертвой гнуснаго коварства.

БРАНД. Мнѣ прискорбно быть свидѣтелемъ этой сцены. Воля его величества, чтобъ вы отправились въ Товеръ.

БОКИН. Напрасно сталъ бы я защищать мою невинность; меня окрасили такимъ цвѣтомъ, который зачернилъ и бѣлѣйшія части мои. Да исполнится воля Всевышняго какъ въ этомъ, такъ и во всемъ. — Я повинуюсь. — Прощайте, лордъ Эбергэнзи.

БРАНД. Не прощайтесь; онъ сопутствуетъ вамъ. (Эбергенни.) Королю угодно, чтобъ и вы отправились въ Товеръ; тамъ вы узнаете его дальнѣйшее рѣшеніе.

ЭБЕР. Да свершится воля Господа, какъ сказалъ герцогъ; я повинуюсь королю.

БРАНД. Вотъ королевское повелѣніе арестовать лорда Монтекью, духовника герцога, Іоанна Де-ля-Каръ, и Гильберта Пекъ, его канцлера.

БОКИН. Такъ, такъ; это все члены заговора. — Надѣюсь, и всѣ.

БРАНД. Еще картезіянскаго монаха —

БОКИН. Нихольса Гопкинсъ?

БРАНД. Его.

БОКИН. Мой управитель негодяй; всемогущій кардиналъ обольстилъ его золотомъ. Жизнь моя измѣрена. Я тѣнь бѣднаго Бокингэма, формы котораго приняла эта туча, затмившая мое свѣтлое солнце. Прощайте, лордъ!

СЦЕНА 2.

Зала государственнаго совѣта.

Трубы. Входятъ Король Генрихъ, опираясь на плечо Кардинала Вульзи, Лорды совѣта, Сэръ Томасъ Ловель и свита.

К. ГЕН. Самая жизнь моя, все что въ ней есть лучшаго, благодаритъ тебя за такую великую заботливость. Я стоялъ подъ выстрѣлами убійственнаго заговора — ты уничтожилъ его, и я благодарю тебя. — Позвать служителя Бокингэма, мы сами выслушаемъ его показанія; пусть предъ лицемъ нашимъ повторитъ онъ всѣ подробности измѣны своего господина. (Король садится на тронъ, Лорды занимаютъ свои мѣста, Кардипнлъ помѣщается по правую сторону у ногъ короля. За сценой раздаются крики: «Дорогу, дорогу, королевѣ».).

Входятъ Королева Екатерина, которой предшествуютъ Герцоги Норфолькъ и Соффолькъ. Король встаетъ; она преклоняетъ передъ нимъ колѣна, онъ поднимаетъ ее.

К. ЕК. Нѣтъ, позвольте мнѣ стоять на колѣнахъ; я просительница.

К. ГЕН. Встань, и сядь подлѣ насъ. (Цѣлуетъ и сажаетъ ее подлѣ себя.) — Половину твоей просьбы не говори намъ — вѣдь ты пользуешься половиной нашей власти; на другую же половину мы соглашаемся прежде, чѣмъ ты ее выговоришь. Скажи же чего ты хочешь, и твое желаніе исполнено.

К. ЕК. Благодарю ваше величество. Любите себя, но, любя себя, не упускайте изъ виду ни вашей славы, ни величія вашихъ обязанностей; вотъ главное моей просьбы.

К. ГЕН. Продолжайте, королева.

К. ЕК. До меня доходитъ множество жалобъ — и все отъ людей достойныхъ всякаго уваженія — на жестокое угнетеніе вашихъ подданныхъ. Недавно еще разосланы повелѣнія о сборѣ новой подати, которая вытѣсняетъ изъ сердецъ ихъ и любовь и вѣрность; конечно, жестокіе упреки ихъ относятся преимущественно къ вамъ, добрый кардиналъ, какъ къ главному виновнику всѣхъ этихъ притѣсненій, но и король — честь котораго да сохранитъ небо отъ всякаго пятна, — дѣлается предметомъ непристойныхъ толковъ, которые расторгаютъ узы долга и повиновенія (По прежнимъ изданіямъ: The sides of loyalty… По Колльеру: The ties of loyalty…}, и переходятъ почти въ явное возмущеніе.

НОРФ. Нѣтъ, не переходятъ, а перешли уже. Суконщики, лишенные, въ слѣдствіе новаго налога, всякой возможности содержать прежнее число прядильщиковъ, чесальщиковъ и ткачей, распустили большую часть ихъ, и бѣдные — не зная никакого другаго промысла, не имѣя никакихъ средствъ, вынужденные голодомъ — возстали, пренебрегая въ отчаяніи всѣми послѣдствіями, всѣми опасностями.

К. ГЕН. Налогъ! на что? какой же налогъ? — Лордъ кардиналъ, васъ обвиняютъ такъ же, какъ и меня — извѣстно вамъ, что это за налогъ?

ВУЛЬЗ. Ваше величество, мнѣ извѣстна только часть того, что касается вообще до цѣлаго государства; я иду въ ряду съ другими.

К. ЕК. Да, лордъ, вы знаете не болѣе другихъ; вы придумываете вещи всѣмъ извѣстныя, но, полагаю, ничуть не радостныя (Въ прежнихъ изданіяхъ: Things that are known alike, which are not wholesome… По Колльеру: Things that are known, belike, which are not wholesome…} для тѣхъ, которые, совсѣмъ не желая знать ихъ, по неволѣ должны, однакожь, съ ними знакомиться. Налогъ, о которомъ спрашиваетъ его величество, убійственъ уже и для слуха; бремя его надломитъ всякую спину. Говорятъ, что онъ предложенъ вами; если это несправедливо — на васъ клевещутъ ужаснѣйшимъ образомъ.

К. ГЕН. Налогъ, и все налогъ! Да скажите же наконецъ, что это за налогъ такой?

К. ЕК. Я слишкомъ дерзко истощаю ваше терпѣніе; но обѣщанное вами прощеніе ободряетъ меня. Негодованіе народа возбуждено повелѣніемъ, по которому каждый долженъ выдать, безъ всякаго отлагательства, шестую часть своего имущества; предлогомъ же къ такому необыкновенному побору служитъ предполагаемая война съ Франціей. Это сдѣлало уста дерзкими, языки выплевываютъ долгъ, вѣрноподданность замораживается въ охладѣвшихъ сердцахъ; тамъ, гдѣ жили прежде молитвы, живутъ теперь проклятія, и послушливая покорность стала рабыней каждой раздраженной воли. — Прошу, ваше величество, не отлагая обратить на это ваше вниманіе. Я не знаю, что бы могло быть важнѣе этого.

К. ГЕН. Клянусь жизнію, это противъ нашей воли.

ВУЛЬЗ. Я подалъ въ этомъ случаѣ голосъ наравнѣ съ другими, и то по совѣту людей знающихъ, ученыхъ. Если же на меня клевещутъ люди, которые, не зная ни моей личности, и моихъ свойствъ, берутся истолковывать всѣ мои дѣйствія — такъ это просто неизбѣжная невыгода мѣста, частый кустарникъ, сквозь который должна продираться добродѣтель. Какъ бы то ни было, никакое необходимое дѣйствіе не должно останавливаться боязнію борьбы съ злобными порицателями, которые, какъ хищныя рыбы, всегда слѣдуютъ за вновь спущеннымъ кораблемъ, и только что слѣдуютъ, напрасно выжидая добычи. Часто и самыя лучшія наши дѣйствія не одобряются, или и совсѣмъ отрицаются невѣжественными, или злонамѣренными истолкователями; часто и самое худшее, но болѣе понятное для грубыхъ умовъ, провозглашается нашимъ лучшимъ дѣломъ. Если бъ мы обрекли себя на мертвую неподвижность, только изъ опасенія, что наши движенія возбудятъ насмѣшки и порицаніе, мы приросли бы къ мѣсту, которое теперь занимаемъ, или сидѣли бы просто статуями.

К. ГЕН. Дѣло обдуманное, приведенное въ исполненіе съ должной осмотрительностью исключаетъ уже само собою всякое опасеніе; то же что не имѣло себѣ никакого примѣра страшитъ послѣдствіями. Скажите жь, имѣли ль вы въ виду хоть одинъ примѣръ такого налога? Я думаю ни одного. Мы не должны отрывать народъ отъ нашихъ законовъ, не должны приковывать его къ нашему произволу. Шестую часть съ каждаго? Да это тройной налогъ! Мы отнимаемъ такимъ образомъ у каждаго дерева кору, вѣтьви и часть самаго пня; положимъ, что мы и не трогаемъ корней его, но при такомъ увѣчьи воздухъ все-таки выпьетъ весь сокъ его. — Объявить во всѣхъ графствахъ полное прощеніе всѣмъ возставшимъ противъ этого тягостнаго налога. Прошу позаботиться объ этомъ; я возлагаю это на васъ.

ВУЛЬЗ. (Тихо Секретарю). На одно слово. Изготовить во всѣ графства увѣдомленія о милости короля и прощеніи. Обремененный народъ ропщетъ на меня; постарайтесь разгласить что и прощеніе и отмѣна налога изходатайствованы мной. Дальнѣйшія распоряженія я сообщу вамъ какъ скоро все будетъ готово. (Секретарь уходитъ.)

Входитъ Управитель Бокингэма.

К. ЕК. Мнѣ грустно, что герцогъ Бокингэмъ навлекъ на себя ваше неудовольствіе.

К. ГЕН. Это огорчаетъ многихъ. Джентльменъ этотъ ученъ, рѣдкій ораторъ; природа никого не надѣляла еще такъ щедро; образованіе его таково, что даже великіе учители могли бы у него поучиться; самъ же никогда не имѣлъ никакой надобности искать помощи внѣ себя. Но видите ли — развратись только умъ, и всѣ эти дивные дары, направившись въ дурную сторону, принимаютъ тотчасъ же формы порока, дѣлаются въ десять разъ гнуснѣе, чѣмъ прежде были прекрасны. Такъ и этотъ человѣкъ, столь совершенный, включенный въ число чудесъ, очаровательная рѣчь котораго заставляла насъ принимать часы за минуты, — такъ и онъ, любезная королева, облекъ всѣ свои прежнія доблести въ чудовищныя одежды, сдѣлался черенъ, какъ самый адъ. Посиди съ нами, и ты услышишь отъ этого человѣка — онъ былъ его повѣреннымъ — вещи глубоко оскорбляющія всякое благородное чувство. — Прикажите ему повторить разсказъ о замыслахъ, которыхъ мы никакъ не можемъ ни принять слишкомъ снисходительно, ни слушать слишкомъ долго.

ВУЛЬЗ. Подойди и, какъ вѣрный подданный, говори безбоязненно все, что знаешь о герцогѣ Бокингэмѣ.

К. ГЕН. Говори свободно.

УПРАВ. Во первыхъ, у него было обыкновеніе ежедневно заражать всѣ свои рѣчи толками о томъ, что если король умретъ безъ потомства, то онъ устроитъ такъ, что скиптръ перейдетъ въ его руки. Это самое, я слышалъ, онъ говорилъ и своему зятю, лорду Эбергэнни, при чемъ клялся, что отмститъ кардиналу.

ВУЛЬЗ. Прошу, ваше величество, понять всю важности этого показанія. Враждебные помыслы возстановляютъ его не только противъ вашей священной особы — нѣтъ, они простираются, кромѣ васъ, и на друзей вашихъ.

К. ЕК. Почтенный лордъ кардиналъ, будьте похристолюбивѣе въ вашихъ толкованіяхъ.

К. ГЕН. Продолжай. На чемъ же основывалъ онъ своя притязанія на корону по смерти нашей? Не слыхалъ ли чего-нибудь и на этотъ счетъ?

УПРАВ. На это его навело безумное предсказаніе Нихольса Гентона.

К. ГЕН. Кто жь этотъ Гентонъ?

УПРАВ. Картезіянскій монахъ, ваше величество, духовникъ его, безпрестанно обольщавшій его толками о царствованіи.

К. ГЕН. Какъ же узналъ ты это?

УПРАВ. Незадолго до отъѣзда вашего величества во Францію, герцогъ, находясь однажды въ домѣ Розы, что въ приходѣ святаго Лаврентія полтнейскаго, спросилъ меня, что говорятъ Лондонцы о вашей поѣздкѣ во Францію. Я отвѣчалъ ему, что многіе опасаются, чтобъ Французы не вздумали измѣнить на бѣду короля. На это герцогъ сказалъ тутъ мнѣ, «что этого въ самомъ дѣлѣ можно опасаться, и что тогда оправдаются слова одного святаго монаха, который», говорилъ онъ, «присылалъ ко мнѣ не разъ съ просьбою, чтобъ я прислалъ къ нему Джона Де-ля-Каръ, моего капелана, потому что онъ имѣетъ сообщить дѣло очень важное; и ему-то — подъ видомъ исповѣди, взявъ съ него прежде торжественную клятву, что того, что онъ скажетъ, мой капеланъ не передастъ ни одному живому существу кромѣ меня, — сказалъ онъ наконецъ, послѣ многихъ оговорокъ и разстановокъ: скажи герцогу, что ни королю, ни его наслѣдникамъ не процвѣтать; скажи ему, чтобъ онъ старался пріобрѣсти любовь народа; что герцогу править Англіей».

К. ЕК. Если я не ошибаюсь, ты былъ управителемъ герцога, и лишился мѣста по жалобѣ его мызниковъ. Смотри, не обвини человѣка благороднаго только по досадѣ на него, и не запятнай тѣмъ еще болѣе душу свою; повторяю, прошу тебя — будь остороженъ.

К. ГЕН. Не останавливай его. Продолжай.

УПРАВ. Клянусь душой моей, я говорю сущую правду. — Я сказалъ герцогу, что самъ монахъ этотъ могъ быть обманутъ демонскими внушеніями, что опасно даже и думать объ этомъ слишкомъ много, что можетъ наконецъ родиться отъ этого какой-нибудь замыселъ, мысль о которомъ будетъ для него такъ же гибельна, какъ и самое исполненіе. — Онъ же отвѣчалъ мнѣ на это: «Вздоръ! для себя я не вижу тутъ ничего гибельнаго»; — и тотчасъ же прибавилъ: «не оправься король отъ послѣдней болѣзни, головы кардинала и сэръ Томаса Ловель не уцѣлѣли бы!»

К. ГЕН. Вотъ какъ! Онъ положительно вредный человѣкъ. — Не знаешь ли еще чего?

УПРАВ. Знаю, ваше величество.

К. ГЕН. Продолжай.

УПРАВ. Находясь въ Гринвичѣ, послѣ выговора сдѣланнаго ему вашимъ величествомъ за Вилльяма Бломера —

К. ГЕН. Помню; несмотря на ленную обязанность Бломера служить мнѣ, герцогъ удерживалъ его у себя. Но продолжай, что жь далѣе?

УПРАВ. «Еслибъ», говорилъ онъ, «меня посадили за это, напримѣръ, въ Товеръ, а думаю, я исполнилъ бы, что замышлялъ мой отецъ противъ похитителя престола Ричарда, когда, въ Сольсбёри, просилъ съ нимъ свиданія; а онъ, еслибъ его столько допустили къ нему, исполняя долгъ притворной покорности, вонзилъ бы кинжалъ свой въ грудь его».

К. ГЕН. О, чудовищный измѣнникъ!

ВУЛЬЗ. Спрашиваю теперь, королева — можетъ ли его величество дышать свободно, если этотъ человѣкъ останется на свободѣ?

К. ЕК. Господи, устрой все къ лучшему!

К. ГЕН. У тебя есть еще что-то на сердцѣ; говори.

УПРАВ. Упомянувъ о герцогѣ, отцѣ своемъ, и о кинжалѣ, онъ выпрямился, положилъ одну руку на кинжалъ, прижалъ другую къ сердцу, поднялъ глаза вверхъ и произнесъ страшную клятву, что если съ нимъ будутъ поступать дурно, такъ онъ пойдетъ дальше, чѣмъ отецъ его, и именно на столько, на сколько исполненіе выше пустаго, не сбывшагося предположенія.

К. ГЕН. Не сдѣлать ему насъ ножнами кинжала своего. — Онъ арестованъ; потребовать его къ суду сейчасъ же. Найдетъ милость въ законѣ — пусть пользуется ей; не найдетъ — пусть ужь и не ищетъ ея въ насъ. Клянусь и днемъ и ночью, это ужаснѣйшій злодѣй!

СЦЕНА 3.

Комната во дворцѣ. Входятъ Лордъ Камергеръ и Лордъ Сэндсъ.

КАМЕР. Ну кто бы подумалъ, чтобъ французскіе чары могли заколдовать мужей въ такія странныя формы?

СЭНДС. Новыя моды, какъ бы онѣ ни были смѣшны и даже противны достоинству мужа, всегда найдутъ себѣ послѣдователей.

КАМЕР. Какъ видно, все хорошее, что пріобрѣли Англичане послѣдней поѣздкой, ограничивается едва ли не одной или двумя гримасами, но за то ужь отличнѣйшими. Взглянувъ на нихъ, можно, право, побожиться, что самые носы ихъ были совѣтниками Пепина и Клотара — такъ величественно вздергиваютъ они ихъ.

СЭНДС. И ноги-то у нихъ новыя, да еще хромыя; кто не видалъ ихъ прежней походки, подумаетъ, что всѣ они одержимы шпатомъ или наколѣнницей.

КАМЕР. А покрой нижняго ихъ платья такой языческій, что можно положить за вѣрное, что они износили все свое христіянство.

Входитъ Сэръ Томасъ Ловель.

А, сэръ Ловелъ! что новаго?

ЛОВЕЛ. Ничего, лордъ, кромѣ развѣ новаго указа, прибитаго къ дворцовымъ воротамъ.

КАМЕР. На счетъ чего же?

ЛОВЕЛ. На счетъ преобразованія нашихъ щеголеватыхъ путешественниковъ, которые наполняютъ дворъ ссорами, болтовней и портными.

КАМЕР. Слава Богу! теперь я попросилъ бы этихъ господчиковъ убѣдиться наконецъ, что англійскій придворный и не видавши Лувра, можетъ кой-что смыслить.

ЛОВЕЛ. Они должны — такъ гласитъ указъ, — или отказаться отъ всѣхъ остатковъ шутовства и перьевъ, заимствованныхъ ими во Франціи, отъ всѣхъ принадлежащихъ сюда поэнь-донеровъ глупости, какъ-то: дуэлей, фейерверковъ и всякаго дураченья чужеземной мудростью людей гораздо ихъ поумнѣе; они должны или отречься начисто отъ безумной страсти къ мячу, къ длиннымъ чулкамъ, къ короткому, пузырчатому нижнему платью, отъ всѣхъ этихъ отличительныхъ признаковъ путешествія, и вести себя, наконецъ, какъ прилично честному человѣку, — или убираться къ своимъ старымъ товарищамъ. Тамъ, ручаюсь, они могутъ cum privilegio истощать все свое безуміе, быть для всѣхъ посмѣшищемъ.

СЭНДС. Давно бы пора прописать имъ такое лѣкарство; болѣзнь ихъ становилась ужь заразительной.

КАМЕР. А не легко будетъ, однакожь, нашимъ дамамъ, лишиться вдругъ этихъ разряженныхъ безумцевъ.

ЛОВЕЛ. Да, любезные лорды, не обойдется таки безъ плача и рыданій. Хитрые негодяи владѣли удивительной способностью низлагать женщинъ; фрацузская пѣсенка и скрипка неподражаемы въ этомъ дѣлѣ.

СЭНДС. Чертъ ихъ возьми! Я радёхонекъ, что имъ необходимо будетъ убраться, потому что объ исправленіи нечего и думать; тогда и нашему брату, провинціяльному джентльмену, котораго такъ долго выкидывали изъ игры, можно будетъ подвернуться съ своей безъискуственной пѣсенкой, тогда и ему посвятятъ часокъ, другой — и, клянусь Богоматерью, онъ не отстанетъ въ музыкѣ.

КАМЕР. Прекрасно, лордъ Сэндсъ. Видно, что вы до сихъ поръ не потеряли еще молочныхъ зубовъ своихъ.

СЭНДС. Нѣтъ, любезный лордъ; и не откажусь отъ нихъ, Пока хоть одинъ корешокъ останется во рту моемъ.

КАМЕР. Куда вы это шли, сэръ Ловель?

ЛОВЕЛ. Къ кардиналу. Да вѣдь и вы, лордъ, приглашены къ нему.

КАМЕР. Да, въ самомъ дѣлѣ. Нынче онъ даетъ ужинъ, и великолѣпнѣйшій; лордовъ и леди будетъ множество. Повѣрьте, тутъ будетъ все лучшее королевства.

ЛОВЕЛ. Нечего сказать, прелатъ этотъ необыкновенно щедръ; его рука такъ же плодоносна, какъ почва насъ питающая; его роса падаетъ на все.

КАМЕР. Благороднѣйшій человѣкъ; тотъ злоязычникъ, кто скажетъ про него противное.

СЭНДС. Ему, лордъ, можно быть такимъ; онъ ни въ чемъ не знаетъ недостатка, въ немъ скряжничество было бы гнуснѣй всякой ереси. Такіе люди, какъ онъ, должны быть щедрѣе прочихъ; они посылаются для примѣра.

КАМЕР. Согласенъ; но много ли найдете вы теперь такихъ великихъ примѣровъ? — Однакожь, моя лодка ждетъ меня; ѣдемте вмѣстѣ, почтеннѣйшій лордъ. — Ѣдемте, сэръ Томасъ, иначе мы опоздаемъ, а мнѣ этого не хотѣлось бы, потому что надзоръ за всѣмъ порученъ мнѣ и сэръ Гильфорду.

СЭНДС. Я готовъ, господа.

СЦЕНА 4.

Зала во дворцѣ Іоркскомъ.

Трубы. Небольшой столъ подъ балдахиномъ для Кардинала и другой длинный для гостей. Входятъ съ одну дверь Анна Болленъ и нѣсколько Лордовъ, Леди и Дѣвицъ, какъ гости; въ другую Сэръ Генрихъ Гильфордъ.

ГИЛЬФ. Прекрасныя леди, его преподобіе привѣтствуетъ васъ всѣхъ. Эту ночь онъ посвящаетъ свѣтлой радости и вамъ. Онъ надѣется, что изъ всего этого благороднаго собранія никто не захватилъ съ собой сюда ни одной изъ домашнихъ заботѣ своихъ; онъ желаетъ, чтобъ всѣ были такъ веселы, какъ только можетъ сдѣлать веселыми людей добрыхъ хорошее общество, хорошее вино и пріемъ вполнѣ радушный.

Входятъ Лордъ Камергеръ, Лордъ Сэндсъ и Сэръ Ловель.

Ахъ, лордъ, можно ли быть такъ мѣшкотнымъ; мнѣ, напротивъ, и одна уже мысль объ этомъ чудномъ собраніи придала крылья.

КАМЕР. Вы молоды еще, сэръ Гильфордъ.

СЭНДС. Сэръ Ловель, раздѣляй кардиналъ, хоть на половину, мои мірскіе помыслы — передъ отходомъ ко сну, онъ угостилъ бы этихъ дамъ такимъ десертомъ, который многимъ изъ нихъ, навѣрное, былъ бы болѣе по вкусу. — Клянусь жизнію, дивное собраніе прелестей.

ЛОВЕЛ. А что, еслибъ вы, мой лордъ, были духовникомъ одной или двухъ изъ этихъ дамъ?

СЭНДС. Желалъ бы; я подвергнулъ бы ихъ самому легкому покаянію.

ЛОВЕЛ. Какому же?

СЭНДС. Какое только возможно на пуховомъ ложѣ.

KAMEP. Прекрасныя леди, прошу садиться. Сэръ Гарри, займитесь той стороной, а я этой. — Его преподобіе сейчасъ будетъ сюда. — Э, нѣтъ, нѣтъ! зачѣмъ же вамъ мерзнуть; двѣ женщины рядомъ — морозъ неминучій. — Любезный лордъ Сэндсъ, вы, увѣренъ, съумѣете занять ихъ; прошу, сядьте между этихъ дамъ.

СЭНДС. Надѣюсь, и потому отъ души благодарю васъ, добрый лордъ, за это порученіе. Съ вашего позволенія, прекрасныя леди. (Садится между Анной Болленъ и другой леди.) Случится, что заговорю черезчуръ ужь безумно — вы простите; вѣдь это перешло ко мнѣ отъ отца моего.

АННА. А развѣ вамъ отецъ былъ безуменъ?

СЭНДС. О, очень, совершенно безуменъ, и именно въ любви; но не кусался, а цѣловалъ — вотъ точнехонько какъ я — разъ двадцать, не переводя духа. (Цѣлуетъ ее.)

КАМЕР. Прекрасно, лордъ. — Теперь всѣ размѣщены какъ должно. — Джентльмены, вы будете виноваты, если прелестныя эти дамы встанутъ изъ-за стола пасмурными.

СЭНДС. Не безпокойтесь; мнѣ дайте только волю.

Трубы. Входить Кардиналъ Вульзи со свитой и занимаетъ свое мѣсто.

ВУЛЬЗ. Привѣтствую васъ, дорогіе мои гоcти. Кто изъ благородныхъ леди, или джентльменовъ не будетъ отъ души веселъ — тотъ не другъ мнѣ. Въ подтвержденіе моего привѣта — ваше общее здоровье. (Пьетъ.)

СЭНДС. Вы такъ привѣтливы, благородный лордъ. Прикажите же подать мнѣ такой кубокъ, который совмѣстилъ бы въ себѣ всѣ мои благодаренія, и тѣмъ избавилъ бы меня отъ безконечнаго выщитыванія ихъ.

ВУЛЬЗ. Благодарю, лордъ Сэндсъ; развеселите жь вашихъ сосѣдокъ. — Леди, вы не вполнѣ веселы; — кто жь изъ васъ, джентльмены, виноватъ въ этомъ?

СЭНДС. Дайте только красному вину зарумянить прекрасныя щечки ихъ — вы увидите, онѣ заговорятъ насъ.

АННА. Вы весельчакъ, любезный лордъ Сэндсъ.

СЭНДС. Когда веду свою игру. Вотъ, прекрасная леди, я пью, и вы должны отвѣтить мнѣ непремѣнно, потому что это за такую вещь —

Анна. Которой не можете показать мнѣ.

СЭНДС. Ну что, ваше преподобіе, не говорилъ я, что онѣ сейчасъ разговорятся? (За сценой раздаются трубы, барабаны и пушечные выстрѣлы.)

ВУЛЬЗ. Это что такое?

КАМЕР. Узнайте. (Одинъ изъ служителей уходитъ.)

ВУЛЬЗ. Что это за воинственные звуки, и къ чему? Не пугайтесь, любезныя леди; по всѣмъ законамъ войны вы внѣ всякой опасности.

Служитель возвращается.

КАМЕР. Что тамъ?

СЛУЖ. Блестящее общество иноземцевъ — такъ покрайней мѣрѣ кажется — причалило къ берегу, вышло изъ лодки и идетъ сюда, точно какъ посольство отъ чужеземныхъ государей.

ВУЛЬЗ. Любезный лордъ камергеръ, вы говорите по-французски, подите, встрѣтьте ихъ радушнымъ привѣтомъ, примите съ должнымъ уваженіемъ и проводите сюда; пусть озаритъ ихъ здѣсь это чудное небо красоты всѣмъ блескомъ своимъ. Нѣсколько джентльменовъ составятъ вашу свиту. (Камергеръ уходитъ со свитой. Всѣ встаютъ, столы сдвигаютъ.) Пиръ прерванъ, но мы возобновимъ его. Желаю вамъ всѣмъ хорошаго пищеваренія, и снова привѣтствую васъ всѣхъ. Привѣтствую еще разъ.

Трубы. Лордъ Камергеръ вводитъ Короля, замаскированнаго пастухомъ, съ двѣнадцатью такими же масками и съ шестнадцатью факелоносцами. Всѣ маски проходятъ передъ Кардиналомъ, вѣжливо раскланиваясь съ нимъ.

ВУЛЬЗ. Дивное общество! что угодно имъ?

КАМЕР. Они не говорятъ по-англійски и потому просили меня передать вашему преподобію, что слухъ о столь благородномъ и столь прекрасномъ обществѣ, которое въ эту ночь предположило здѣсь собраться, дошелъ и до нихъ, и что, по глубокому уваженію къ красотѣ, они должны были оставить стада свои и обратиться къ вашему преподобію съ просьбой о дозволеніи насладиться лицезрѣніемъ этихъ дамъ, о позволеніи провести съ ними часъ упоительной бесѣды, подъ вашимъ милостивымъ руководствомъ.