История трех неверных мужей (Аверкиев) — ДО

Front matter

ПОВѢСТИ ИЗЪ СОВРЕМЕННАГО БЫТА Д. В. АВЕРКІЕВА.

Изданіе тщательно пересмотрѣнное и исправленное

въ трехъ томахъ.

РАЗКАЗЪ ПЕРВЫЙ. ДОГАДЛИВЫЙ МУЖЪ.

(Мужъ сороковыхъ годовъ).

Была ль когда такъ ведена любовь? Была ль когда такъ женщина добыта? Шекспиръ.

I.

Дѣло было давно: откупа процвѣтали, хотя уже доживали свой вѣкъ. Откупщики, какъ извѣстно, къ новому году, съ похвальной акуратностью, подносили губернаторамъ нѣчто въ родѣ благодарности за ихъ попеченіе о питейномъ дѣлѣ. Обычай строго возбранялъ отвергать такія приношенія; на счетъ же употребленія ввѣренныхъ губернаторскому воззрѣнію откупныхъ суммъ не существовало опредѣленныхъ правилъ. Нѣкоторые губернаторы смотрѣли на нихъ какъ на нелестное воздаяніе своимъ личнымъ достоинствамъ и заслугамъ; другіе жертвовали деньги на украшенія городовъ, на богоугодныя заведенія и тому подобное. Хозяинъ С—ой губерніи, по совѣту своего двоюроднаго племянника, Александра Петровича Голыбина, служившаго у него чиновникомъ особыхъ порученій, отдавалъ ихъ на театръ.

Александръ Петровичъ, какъ подобало истому русскому дворянину въ то строгое время, по окончаніи курса въ военно-учебномъ заведеніи высшаго разряда, поступилъ въ гвардейскій полкъ. Средства у него были прекрасныя и ему предстояла легкая и веселая молодость. Онъ былъ красивъ и статенъ, любилъ и умѣлъ волочиться, въ совершенствѣ изучивъ

.... науку страсти нѣжной,

Которую воспѣлъ Назонъ.

Сверхъ того, Александръ Петровичъ былъ страстнымъ любителемъ театра, особенно драматическаго. Не было сколько-нибудь интереснаго спектакля, на которомъ онъ не присутствовалъ бы. Знаменитыхъ актеровъ онъ помногу разъ смотрѣлъ въ ихъ лучшихъ роляхъ, не только наслаждаясь ихъ игрою, но и изучая ее. Немудрено, что Александру Петровичу и самому вздумалось попытать счастья на сценѣ; вскорѣ онъ сталъ великимъ любителемъ и устроителемъ благородныхъ спектаклей и понаторѣлъ въ искусствѣ не менѣе, чѣмъ въ волокитствѣ. Поклонники увѣряли даже, что, не будь Александръ Петровичъ богатъ и хорошей фамиліи, онъ несомнѣнно затмилъ бы Мартынова. Такое мнѣніе отзывалось преувеличеніемъ, но Александру Петровичу нельзя было отказать въ сценическомъ пониманіи и умѣньи взяться за роль: его игра отличалась вкусомъ и слѣдованіемъ хорошимъ образцамъ.

Голыбинъ съ усердіемъ предавался своимъ любительскимъ занятіямъ, не ощущая ни скуки, ни утомленія. Будучи человѣкомъ безпечнымъ, онъ жилъ не загадывая о будущемъ, какъ вдругъ получилъ извѣстіе о скоропостижной смерти отца. Оказалось, что пока сынокъ веселился въ столицѣ, родитель широко жилъ въ провинціи: хорошее состояніе отъ такой совмѣстной небережливости пошатнулось. Александръ Петровичъ не пожелалъ опуститься въ Петербургѣ и съ радостью принялъ предложеніе своего двоюроднаго дяди, генерала Калищева, хозяйничавшаго въ ихъ родной губерніи, поступить къ нему на службу.

Въ С* Александръ Петровичъ положилъ, что пора остепениться: ему шелъ уже тридцать третій годъ. Для этого, какъ извѣстно, существуетъ испытанное средство: женитьба. Присмотрѣвшись къ с—скимъ барышнямъ, Александръ Петровичъ рѣшилъ, что лучше невѣсты, какъ Лидія Тимоѳеевна Короткова, не сыщешь.

Лидія Тимоѳеевна была весьма недурна собою и съ хорошимъ приданымъ. Она была достодолжно образованна и выросла въ строгой и честной семьѣ. Ее находили très distinguée. На все у нея были весьма опредѣленные и ясные взгляды; казалось, эта женщина нигдѣ не потеряется. Отъ ея твердой разсудительности, правда, вѣяло холодомъ, но это не смущало Александра Петровича; напротивъ, онъ находилъ такое качество въ женѣ неоцѣненнымъ.

Молодые зажили припѣваючи. Ихъ домъ, гдѣ нѣсколько суровая чинность Лидіи Тимоѳеевны умѣрялась веселою юркостью Александра Петровича, считался однимъ изъ самыхъ пріятныхъ. Въ началѣ чинность превозмогала, но Александръ Петровичъ развертывался понемногу и притомъ такъ мило, что жена невольно подчинилась его вліянію. Вскорѣ онъ сталъ душою общества, какъ человѣкъ неистощимый въ придумываніи разныхъ развлеченій.

Не обошлось, конечно, и безъ благородныхъ спектаклей. Лидіи Тимоѳеевнѣ вначалѣ были досадны частыя отлучки мужа по причинѣ репетицій и иныхъ театральныхъ хлопотъ, но вскорѣ она была утѣшена успѣхами мужа и общими похвалами его таланту и умѣнью «все устроить».

Когда генералъ Калищевъ, построивъ больницу и разбивъ бульваръ, недоумѣвалъ, куда-бы дѣвать откупщицкія деньги, Александръ Петровичъ обратилъ его вниманіе на то, что театръ болѣе всего способствуетъ «соединенію общества». Мысль о «соединеніи» была модной, и губернаторъ пришелъ въ восторгъ отъ предложенія своего чиновника.

Разумѣется, въ директора былъ избранъ Александръ Петровичъ. Лидія Тимоѳеевна весьма тщеславилась новой должностью мужа: она укрѣпляла ея положеніе въ обществѣ. Когда же мужъ объяснилъ ей, что у нихъ сверхъ того отъ «антрепризы» будетъ оставаться тысячи три лишнихъ въ годъ, то Лидія Тимофеевна нашла, что Александръ Петровичъ не только милъ, но и практически-уменъ. Такое благополучіе юной четы послѣдовало на третій годъ послѣ брака.

II.

Театръ подъ ловкимъ и умѣлымъ управленіемъ Александра Петровича пошелъ отлично. С—скіе старожилы и теперь еще вспоминаютъ о томъ, утверждая, что при Голыбинѣ театръ ихъ мало чѣмъ уступалъ московскому, причемъ нѣкоторые съ гордостью прибавляютъ даже: «да не нынѣшнему, нѣтъ-съ, а тогдашнему». Александръ Петровичъ торжествовалъ, но… во всякомъ успѣхѣ есть свои терніи.

И вотъ случилось, что въ одно прекрасное ноябрское утро Александръ Петровичъ, сидя въ кабинетѣ, то принимался за чтеніе раздушонной записочки, то съ досадой мялъ ее въ рукахъ, съ видимымъ желаніемъ бросить въ каминъ. Порою онъ привскакивалъ съ кресла, какъ-бы намѣреваясь куда-то устремиться, но затѣмъ, ровно обезсилѣвъ, падалъ въ кресло.

Въ записочкѣ, между прочимъ, говорилось: «Я не повѣрю вашей любви, пока вы не привезете мнѣ писемъ B. Н. Я не хочу служить ей посмѣшищемъ. Я скорѣе разорву контрактъ и уѣду, чѣмъ позволю себѣ уступить ей… Я хочу любви, но любви полной и нераздѣльной… Я такъ разстроена, что на репетиціи сегодня не буду… Жду отвѣта до сегодняшняго вечера».

Послѣднія слова были подчеркнуты дважды. Подъ письмомъ стояли буквы А. В. М., означавшія Агрипина Вьюгина-Метелина.

«И зачѣмъ ей эти письма? — привскочивъ, восклицалъ про себя Александръ Петровичъ, — И откуда она узнала про Вѣру?.. Почему она ревнуетъ именно къ ней, а не къ женѣ?»

Съ этими словами онъ опустился въ кресло и философски замѣтилъ: «Впрочемъ, мы не ревнуемъ же къ мужьямъ».

«Но, чортъ! — горячился онъ далѣе, снова вскакивая на ноги. — Какъ я добуду ей эти письма? И Вѣра ревнуетъ, и ей насплетничали… Ни за что не отдастъ… Я пробовалъ даже говорить ей объ угрызеніяхъ совѣсти, но она только смѣется… И въ самомъ дѣлѣ, почему же теперь, именно теперь меня стала упрекать совѣсть?»

Безпомощное положеніе нашего героя требуетъ разъясненія.

Какъ-то, по случаю каприза одной барышни, отказавшейся играть въ водевилѣ, чуть было не разстроился благородный спектакль. Александръ Петровичъ былъ въ отчаяніи. Нѣкоторый юный канцеляристъ, приспособленный Александромъ Петровичемъ въ помощники режиссера, обратилъ его вниманіе на свою двоюродную сестру. По словамъ канцеляриста, кузина была прехорошенькая, очень мило пѣла и также говорила по-французски, но ей, какъ безприданницѣ, пришлось прямо съ институтской скамьи выйдти замужъ за урода, который никуда ее не пускалъ и дрожалъ надъ нею, какъ Кощей надъ своимъ золотомъ. Этотъ уродъ, по отзыву свойственника, служилъ въ Казенной палатѣ и былъ хапуга порядочный.

— Да вы его, Александръ Петровичъ, знаете: Макоркинъ, то есть собственно вовсе не Макоркинъ, — это онъ ради приличія выдумалъ — а просто-напросто Махоркинъ. Еще лицо у него желтое и точно нюхательнымъ табакомъ посыпано, а парикъ черный, пречерный. Онъ его, говорятъ, для прочности изъ конскаго волоса сдѣлалъ.

Александръ Петровичъ припомнилъ Махоркина и освѣдомился, гдѣ же можно видѣть таинственную кузину.

— А самое лучшее, — отвѣчалъ юный канцеляристъ, — знаете что, Александръ Петровичъ? сегодня воскресенье, поѣдемте-ка въ ихъ приходъ: Вѣра всегда бываетъ у обѣдни. А этотъ Махорка, вообразите, къ довершенію всѣхъ благъ, еще масонъ какой то. Въ соборъ только по царскимъ днямъ является.

Въ церкви Александръ Петровичъ не только видѣлъ Вѣру Николаевну, но и былъ представленъ ей услужливымъ помощникомъ. Голыбинъ, не отлагая дѣла въ долгій ящикъ, тутъ же предложилъ ей участвовать въ спектаклѣ. Она видимо обрадовалась, но сослалась на необходимость заручиться согласіемъ мужа.

— О, за этимъ дѣло не станетъ! — увѣренно вскричалъ Александръ Петровичъ.

И дѣйствительно, въ то же утро къ Макоркину былъ отряженъ неутомимый канцелярскій чиновникъ съ порученіемъ пригласить его «непремѣнно съ супругой» на вечеръ, сегодня же, къ самому начальнику губерніи. Макоркинъ повиновался.

У губернатора Вѣру Николаевну тотчасъ же разлучили съ мужемъ. На всѣхъ она произвела самое пріятное впечатлѣніе; ее тутъ же попросили спѣть что-нибудь, и она безъ всякаго жеманства, очень мило «сказала» французскій романсъ. Было единогласно рѣшено, что Вѣра Николаевна просто сокровище для благородной труппы, и самъ губернаторъ удостоилъ г. Макоркина просьбою о дозволеніи Вѣрѣ Николаевнѣ участвовать въ спектаклѣ. Макоркинъ ослушаться не посмѣлъ, а только по-волчьи щелкнулъ зубами, когда хозяинъ повернулся къ нему спиною.

Александръ Петровичъ съ перваго взгляда на Вѣру Николаевну, еще въ церкви, почувствовалъ, какъ у него екнуло сердце. Онъ сразу, какъ истый знатокъ, оцѣнилъ ея нѣжную миловидность. Свѣжій цвѣтъ ея округлаго лица, оживленнаго милыми ямочками, славные темносиніе глаза, темнокаштановыя кудри и пріятная припухлость нижней губки привели его въ восторгъ. У него въ головѣ завертѣлось даже нѣчто въ родѣ стиховъ, и цѣлую недѣлю, воображая ея ротикъ, онъ твердилъ про себя:

Какъ ужаленный пчелою

Розовый листокъ.

Понятно, съ какимъ усердіемъ Александръ Петровичъ занялся прелестной дебютанткой, какъ страстно онъ слѣдилъ за ея успѣхами въ искусствѣ и какъ непритворно восхищался ея талантомъ, когда тотъ былъ признанъ всѣми. Незамѣтно для себя, нежданно и негаданно, Александръ Петровичъ попалъ въ старую колею и съ отрадой покатилъ по ней. Его увлекала и чисто-дѣвичья стыдливость Вѣры Николаевны, и ея робкая недовѣрчивость къ моленіямъ любви, и ея страхъ передъ уродомъ въ парикѣ изъ конскаго волоса, передъ этимъ Макоркинымъ, котораго Александръ Петровичъ, уже въ силу его отвратительной фамиліи, въ глубинѣ души не почиталъ за человѣка. Александръ Петровичъ опомнился въ то время, когда опоминается большинство, то есть когда уже было поздно.

— О, что за прелесть!… Какая страсть!… Что за нѣга! — восклицалъ онъ, обдумывая свое положеніе. — Да и я… что я такое собственно сдѣлалъ?… Ну, увлекся… Да я просто, какъ старый кавалерійскій конь, заслышалъ призывную трубу, и… Но Лидія… О, Боже мой! Да она никогда не узнаетъ, ей и въ голову не придетъ… И наконецъ, развѣ отъ этого я пересталъ любить и уважать ее?

Читателю, можетъ быть, покажется страннымъ то легкомысліе, которымъ у Александра Петровича сопровождалось сознаніе своего поступка; но слѣдуетъ помнить, что онъ прибѣгалъ къ: размышленію не ради борьбы со страстью и побѣды надъ нею, а просто для того, чтобъ, такъ сказать, нравственно опознаться и придумать какой ни на есть modus vivendi. Ученіе о томъ, что совмѣстность холодной жены и страстной любовницы есть семейственный идеалъ, имѣетъ болѣе послѣдователей, по крайности практическихъ, чѣмъ обыкновенно полагаютъ.

Александръ Петровичъ не только страшно бы удивился, но и сердечно огорчился бы, если-бъ кто-нибудь при сказанныхъ обстоятельствахъ усомнился въ его любви и уваженіи къ Лидіи Тимоѳеевнѣ. Она была дорога ему, какъ хозяйка его дома, какъ женщина, носящая его имя. Одъ вѣрно бы не задумался пожертвовать жизнью для защиты ея чести; онъ чувствовалъ бы себя глубоко несчастнымъ, еслибъ у него не было дома, гдѣ онъ можетъ отдохнуть отъ житейскихъ треволненій, и жены, къ которой онъ можетъ довѣрчиво обратиться за совѣтомъ, зная, что все задуманное имъ столь же важно и значительно для нея, какъ и для него самого.

Александръ Петровичъ думалъ также, что если (чего Боже сохрани!) Лидія узнаетъ какъ-нибудь о его связи, то онъ мгновенно разорветъ ее съ Вѣрой, которая въ сущности все-таки не болѣе какъ забава. Александръ Петровичъ не разъ строго наставлялъ себя, что въ этомъ именно и заключается обязанность мужа. При этомъ ему всегда вспоминалась ветхозавѣтная исторія Агари и Сарры, и именно въ томъ видѣ, какъ она изображена на одной изъ старинныхъ картинъ дрезденской галлереи: Агари подаютъ карету для путешествія въ пустыню, а Сарра въ видѣ злобной старушки поглядываетъ на это, стоя въ тѣни.

Любовники наслаждались безмятежнымъ счастіемъ около десяти мѣсяцевъ, до начала настоящаго театральнаго сезона, когда Александръ Петровичъ, понятно, охладѣлъ къ благороднымъ спектаклямъ.

Между артистками, приглашенными для с—скаго театра, первое мѣсто занимала Агрипина Власьевна Вьюгина-Метелина.

Агрипина Власьевна происходила изъ актерской семьи; она, сама не зная какъ, стала или, лучше сказать, выросла актрисой. Въ то время актеры питались не одними грязными листками, и Агрипина Власьевна была изрядно начитанна въ русской словесности. Природа создала ее, какъ мужа леди Анны, въ щедрый часъ. Агрипина Власьевна была красивая, рослая, начинавшая полнѣть блондинка: у нея былъ хорошій голосъ, она съ задирающей страстностью пѣла цыганскія пѣсни. Не обладая настоящимъ творческимъ талантомъ, столь же рѣдкимъ въ актерскомъ мірѣ, какъ и въ писательскомъ. Агрипина Власьевна была одарена страстной воспріимчивостью, дававшей ей возможность во-очію зрителей переживать чувствованія и душевныя настроенія дѣйствующихъ лицъ.

Александръ Петровичъ, какъ знатокъ дѣла, не могъ не дорожить такой артисткой. Онъ цѣнилъ ея голосъ нѣжный на горловыхъ нотахъ и непритворно-страстный на грудныхъ, ея выразительные глаза, ея искренность въ драматическихъ моментахъ и, наконецъ, непритворную веселость въ водевиляхъ, ибо Агрипина Власьевна была изъ актрисъ, отличающихся разнообразіемъ дарованій, и какія водились только всгарину. Игрѣ Агрипины Власьевны не доставало строгой обдуманности и тонкой отдѣлки, но за то она плѣняла своею непосредственностію; женщина и актриса сливались въ ней въ одно цѣлое, — и увлекаясь, она увлекала другихъ. Зрители не только любили ее какъ артистку, но положительно влюблялись въ нее, по крайности на время представленія. Агрипина Власьевна прекрасно чувствовала это, и почти никогда не прибѣгала къ постороннимъ мѣрамъ ради возбужденія своего успѣха.

Послѣ перваго знакомства, узнавъ ея талантъ и проведя съ ней два, три вечера, причемъ Агрипина Власьевна поразила его еще болѣе, чѣмъ на сценѣ, быстрой и причудливой смѣной душевныхъ настроеній, Александръ Петровичъ вновь сравнилъ себя со старымъ кавалерійскимъ конемъ, заслышавшимъ призывный сигналъ.

Вниманіе человѣка, славнаго своими любовными порожденіями и, вдобавокъ, знатока сценическаго искусства, весьма польстило Агрипинѣ Власьевнѣ. Она въ любви увлекалась столь же легко и непосредственно, какъ на сценѣ, — и молва справедливо приписывала ей уже нѣсколько такихъ увлеченій. Александръ Петровичъ несомнѣнно нравился ей, какъ красивый и умный мужчина, и она не лгала, утверждая въ письмѣ, что требуетъ «любви полной и нераздѣлимой»" Въ театрѣ, конечно, вскорѣ открыли связь директора, и Агрипина Власьевна стала, на сколько ей было доступно, слѣдить за Вѣрой Николаевной, которая, вмѣстѣ съ нѣкоторыми другими членами бывшаго благороднаго кружка, порой заѣзжала на репетиціи и заходила за кулисы настоящаго театра. Агрипинѣ Власьевнѣ достаточно было раза два увидѣть, какъ Вѣра Николаевна быстро, какъ-бы мимоходомъ, что-то шептала Александру Петровичу, чтобъ открыть опытнымъ глазомъ, что тутъ дѣло нечисто. Отсюда — ревность. Агрипина Власьевна, правда, не ревновала Александра Петровича къ женѣ, но единственно потому, что такая ревность у актрисъ не въ обычаѣ: нѣкоторыя даже предпочитаютъ женатыхъ обожателей, какъ, поневолѣ, болѣе скромныхъ.

Не смотря на увлеченіе и ревность, Агрипина Власьевна все-таки была актрисой, то-есть женщиной не безъ хитрости и разсчета. Она пользовалась значительной извѣстностью въ провинціи, но, по ея мнѣнію, для полной славы ей необходимо было сыграть еще нѣсколько ролей. Постановка пьесъ, заключавшихъ эти вожделѣнныя роли, была возможна только для полной владычицы сцены. И вдругъ, въ Агрипину Власьевну влюбляется директоръ, притомъ не заурядный какой-нибудь антрепренеръ или чиновникъ, а такой, какіе и въ столицѣ за рѣдкость. И письма Вѣры Николаевны нужны были Агрипинѣ Власьевнѣ не ради простаго утоленія рёвности: они требовались ей какъ удержъ на слишкомъ влюбчиваго директора, какъ обезпеченіе отъ соперничества Алины Соцкой, приглашенной на роли кокетокъ, про которую всѣ вхожіе на сцену мужчины единогласно отзывались, какъ о прелестной тридцатилѣтней «Бальзаковской женщинѣ». Что дѣлать? Играя роли на сценѣ, Агрипина Власьевна не могла не увлекаться, но, увлекаясь въ жизни, она не могла, хотя чуть-чуть, не играть роли.

Теперь читателю понятно несносное волненіе Александра Петровича, описанное въ началѣ настоящей главы.

III.

Александръ Петровичъ продолжалъ волноваться, вскакивать на ноги и падать въ кресло, безсильно трудясь надъ рѣшеніемъ замысловатой задачи. Сквозь шумъ собственныхъ мыслей, онъ слышалъ, что Лидія Тимоѳеевна въ сосѣдней комнатѣ занята примѣркой новаго визитнаго платья. Шорохъ шелка пріятно развлекалъ его вниманіе, и онъ даже старательно прислушивался къ нему, чтобъ хотя на время забыть свои мучительныя недоумѣнія.

Платье оказалось такъ хорошо и ловко сшито, что Лидія Тимоѳеевна не удержалась отъ желанія показать его Александру Петровичу.

— Посмотри, Alexandre, вѣдь хорошо? не правда ли? — говорила она, вертясь и охорашиваясь передъ мужемъ.

— Да… хорошо… очень хорошо, — разсѣянно пролепеталъ Голыбинъ.

— Да посмотри же хорошенько, — нетерпѣливо прервала его Лидія Тимоѳеевна. — Но, Боже мой! что съ тобой, Alexandre? Ты нынче непохожъ на самого себя…

Александръ Петровічъ и самъ не зналъ, что именно былъ съ нимъ въ эту минуту. Онъ чувствовалъ, что въ немъ загоралось какое-то сильное желаніе, что оно охватываетъ его, что онъ сейчасъ на что-то стремительно рѣшится, но это движеніе воли еще не перешло въ сознаніе. Такія безсознательные порывы сердца случаются чаще, чѣмъ полагаютъ, и нѣкоторые философы утверждаютъ, что изображеніе ихъ составляетъ прямую задачу музыки.

— Лидія! — вскричалъ Александръ Петровичъ, еще не зная, что именно послѣдуетъ за этимъ вскрикомъ. — Лидія! — повторилъ онъ, опускаясь на колѣни: — я виноватъ предъ тобою, и много, сильно виноватъ…

Лидія Тимоѳеевна невольно отступила.

— Я увлекся… или вѣрнѣе сказать — я чуть было не увлекся.... Но я остановился… я во-время остановился!…

— Кѣмъ? — строго, хотя едва внятно, выговорила Лидія Тимоѳеевна, чувствуя, что у нея мгновенно пересохло во рту.

— Вѣрой Николаевной…

— Ахъ, мерзкая!… — вырвалось у Лидіи Тимоѳеевны.

— Ты, впрочемъ, не бойся… я… видишь ли… это, клянусь, минутная слабость… Но у нея есть мои письма… И я… ты понимаешь меня?… я боюсь…

Александръ Петровичъ не съумѣлъ бы отвѣтить чего именно онъ боится, если бы Лидія Тимоѳеевна вздумала его о томъ спросить. Къ счастію, Лидія Тимоѳеевна сама отвѣтила за него:

— Что, владѣя этими письмами, она станетъ терзать тебя?… предъявитъ свои права?… Ну, словомъ…

Лидія Тимоѳеевна не выразила, что сдѣлаетъ «словомъ» мерзкая Вѣра Николаевна, и мысль ея вдругъ, какъ-бы испуганная, шарахнулась въ сторону.

— Признаюсь, она никогда мнѣ не нравилась; я съ перваго раза почувствовала, что въ ней есть что-то фальшивое…

— Но письма…

— О, пожалуйста, не безпокойся!… Это вздоръ.,. Я отниму ихъ у нея…

— Но не вышло бы…

— Кажется, ты можешь положиться на меня, — съ гордой увѣренностью отвѣчала Лидія Тимоѳеевна. — Вѣдь, дрожки поданы? Ты хотѣлъ ѣхать на репетицію?…

И, не дождавшись отвѣта, Лидія Тимоѳеевна рѣшительно направилась къ двери, оставивъ мужа на колѣняхъ посреди комнаты.

Дрожки дѣйствительно стояли у крыльца. Лидіи Тимоѳеевнѣ оставалось надѣть шляпу, накинуть бурнусъ и ѣхать…

— О, я отчитаю ее! — сказала про себя Лидія Тимоѳеевна, садясь въ дрожки, и это выраженіе такъ ей понравилось, что она повторила его нѣсколько разъ уже полушепотомъ.

По дорогѣ Лидія Тимоѳеевна успокоилась настолько, что смогла разсуждать о дѣлѣ. Прежде всего, она спросила себя: могло-ли бы что-нибудь подобное случиться съ нею самою? И смѣло отвѣтила: «никогда». Значитъ, Вѣра Николаевна была кругомъ виновата. Далѣе, она снизошла даже до того, что поставила себя на мѣсто Вѣры Николаевны, насильственно воображая, что и у нея такой же гадкій мужъ, какъ этотъ противный Макоркинъ, и предъ нею такой милый и умный человѣкъ, какъ Alexandre. И тутъ она снова предложила себѣ прежній вопросъ. «Нѣтъ, никогда!» — съ прежней смѣлостью отвѣчала Лидія Тимоѳеевна, — «потому что я ни за кого не могла бы выйти замужъ, кромѣ Александра».

Мысли ея невольно обратились къ мужу. «Онъ, — конечно, легкомысленъ, — разсуждала Лидія Тимоѳеевна, — и она, правда, недурна, хотя вовсе не такъ, какъ о себѣ воображаетъ. Но… тѣмъ болѣе она виновата».

Дрожки остановились у крыльца. «И все-таки я отчитаю ее!» — повторила Лидія Тимоѳеевна свое излюбленное словцо, съ силой дергая колокольчикъ.

Вѣра Николаевна была дома. Она нѣсколько изумилась, узнавъ, что Лидіи Тимоѳеевнѣ вздумалось посѣтить ее. Лидія Тимоѳеевна бывала у нея очень рѣдко, насколько требовало приличіе, а съ осени, когда благородные спектакли уступили мѣсто актерскимъ, ниразу не удостоила ее своимъ посѣщеніемъ.

Судя по сверкающимъ глазамъ Лидіи Тимоѳеевны и по той рѣшимости, съ которою она вошла въ гостиную, Вѣра, Николаевна испугалась не на шутку: ей представилось, что Лидія Тимоѳеевна какимъ-нибудь таинственнымъ образомъ узнала всю подноготную.

— Я не могла отказать себѣ въ пріятномъ удовольствіи лично поблагодарить васъ на то лестное вниманіе, которое вы оказывали моему мужу, — со свѣтской колкостью начала Лидія Тимоѳеевна.

Вѣра Николаевна, какъ-бы въ знакъ согласія, молча наклонила голову.

— Конечно, продолжала Лидія Тимоѳеевна, — я ни на минуту не позволю себѣ усомниться въ нашихъ достоинствахъ и притомъ въ вашемъ положеніи, когда…

Лидіи Тимоѳеевнѣ ужасно хотѣлось сказать: «когда мужъ — такой уродъ», но она сдержалась, благовременно замѣтивъ, что грубость была бы не въ тонѣ язвительной рѣчи, которую она начала столь удачно.

— Намъ было бы напрасно притворяться другъ передъ другомъ и играть въ жмурки, — заговорила она, послѣ мгновенной запинки. — Вы, конечно, не станете отвергать, что старались завлечь моего мужа…

— Я?… — какъ истая ingenue, спросила Вѣра Николаевна.

Она мигомъ сообразила что у Лидіи Тимоѳеевны существуютъ только самыя смутныя подозрѣнія.

— Отрицаніе весьма понятно съ вашей стороны, но я… у меня есть доказательства.

И при послѣднихъ словахъ Лидія Тимоѳеевна выпрямилась и строго взглянула на Вѣру Николаевну.

— Какія? — смѣю спросить, — отозвалась та, едва одолѣвая новый приступъ страха.

— Письма.

— Мои письма? — снова ободряясь и впадая въ тонъ ingenue, сказала Вѣра Николаевна. — Но что же въ нихъ предосудительнаго? въ нихъ я просила Александра Петровича пріѣхать въ такомъ-то часу пройти роль.

Дѣйствительно, эта вначалѣ прямая, а потомъ условная фраза неизмѣнно фигурировала во всѣхъ записочкахъ Вѣры Николаевны.

— Я говорю не о вашихъ письмахъ…

«А! такъ это его штуки!» — мелькнуло въ головѣ Вѣры Николаевны, и она отвѣчала съ ѣдкой горячностью;

— Но согласитесь, что я не могла же препятствовать Александру Петровичу упражняться въ эпистолярномъ слогѣ. Во всякомъ случаѣ, если это не… если это сколько-нибудь предосудительно, то удерживать его отъ такихъ упражненій вовсе не входитъ въ кругъ моихъ обязанностей.

Фраза вышла круглѣе и отточеннѣе, чѣмъ ожидала сама Вѣра Николаевна, и главное — въ тонѣ этой «гордячки и аристократки», какъ она про себя звала Лидію Тимоѳеевну.

— О! вамъ конечно досадно, что, не смотря на всѣ старанія, вамъ удалось завлечь его, — выходя изъ себя, громче, чѣмъ слѣдовало, вскричала Лидія Тимоѳеевна.

— Вамъ, какъ супругѣ, — мягко отпарировала Вѣра Николаевна, — конечно позволительно восторгаться достоинствами Александра Петровича, но согласитесь, что другія могутъ относиться къ нимъ нѣсколько холодно.

Такого отзыва о мужѣ Лидія Тимоѳеевна не могла снести. «Какъ! эта несчастная, у которой мужъ гадкій уродъ, смѣетъ не признавать достоинствъ Alexandre’а?» Отъ досады Лидія Тимоѳеевна не помнила себя. Она, кажется, въ эту минуту даже обрадовалась бы, узнавъ, что дѣло не ограничилось одними письмами; она охотно простила бы мужу вину несравненно болѣе тяжкую, — только не слышать бы о немъ такого презрительнаго отзыва. И ея гнѣвъ вырвался наружу цѣлымъ потокомъ рѣчей.

Она говорила долго, сама не зная, къ чему это говоритъ. Она распространялась о женщинахъ, для которыхъ нѣтъ ничего священнаго, которыя готовы отомстить на другихъ недостатокъ собственнаго счастія; она дѣлала различные намеки и предположенія. Собственно, рѣчь ея состояла изъ такихъ общихъ мѣстъ, намекни предположенія были до того не мѣтки, что краснорѣчіе Лидіи Тимоѳеевны нимало не задѣвало Вѣру Николаевну. Та слушала ее внимательно и молча, иронически улыбаясь надъ ея непроницательностью. Лидія Тимоѳеевна, наконецъ, истощилась.

— Я понимаю, что васъ такъ безпокоятъ эти письма, — съ снисходительной улыбкой сказала Вѣра Николаевна. — Конечно, они могли мнѣ, наконецъ, надоѣсть, и я могла пожаловаться мужу… Но не тревожьтесь: дорожа вашимъ спокойствіемъ, я сейчасъ возвращу вамъ эти въ сущности невинныя посланія.

И Вѣра Николаевна пошла за письмами. Лидія Тимоѳеевна не могла опомниться отъ ея дерзости.

— Вотъ письма. Успокойте, пожалуста, Александра Петровича, скажите, что я ихъ никому не показывала, и… — Вѣра Николаевна на минутку остановилась и съ поспѣшной отчетливостью добавила: — и посовѣтуйте ему обратиться со своими исканіями къ участницамъ… неблагородныхъ спектаклей…

Низко присѣвъ, Вѣра Николаевна не спѣша ушла изъ гостиной. Лидія Тимоѳеевна желала бы броситься за нею, наговорить ей всякихъ дерзостей, пожалуй даже ударить ее, — но она была слишкомъ благовоспитанна для такихъ рѣзкихъ поступковъ. Она ограничилась только тѣмъ, что, гнѣвно поглядѣвъ вслѣдъ Вѣрѣ Николаевнѣ, сердито сунула полученныя письма въ карманъ новаго визитнаго платья.

«А все-таки я отдѣлала ее! — утѣшала себя Лидія Тимоѳеевна по дорогѣ домой. — О, я наговорила ей порядочно… не забудетъ до новыхъ вѣниковъ, какъ говоритъ наша Агаѳья».

Выраженіе Агаѳьи успокоило и даже развеселило Лидію Тимоѳеевну. Врядъ-ли бы она была столь покойна, еслибъ знала, что Вѣра Николаевна, дойдя до спальни, съ хохотомъ бросилась въ кресла, и дохохоталась до истерики, не видя, въ безсильной злобѣ, возможности отомстить Александру Петровичу.

IV.

Александръ Петровичъ былъ до того ошеломленъ неожиданной рѣшимостью Лидіи Тимоѳеевны, что, послѣ ея ухода, и не думалъ вставать на ноги, а только присѣлъ, оставаясь на колѣнахъ. Въ головѣ у него точно кипятокъ вскипалъ; онъ не могъ сообразить, что именно надѣлалъ и ради чего сказалъ женѣ о своихъ письмахъ въ Вѣрѣ Николаевнѣ. Ему захотѣлось хоть сколько-нибудь опамятоваться, и онъ съ усиліемъ потеръ себѣ лобъ тяжелою и какъ-бы окаменѣвшею рукою. Изъ разжатаго кулака выпала скомканная записка. Александръ Петровичъ съ остервенѣніемъ подхватилъ ее и, вскочивъ на ноги, съ яростью бросилъ въ каминъ.

— А вѣдь уѣдетъ, непремѣнно уѣдетъ! — шепталъ онъ, глядя на занявшуюся бумажку, — И что ее удержитъ? Контрактъ? Но въ Казани въ нее давно ужь влюбленъ откупщикъ, — она туда и поѣдетъ: онъ, конечно, заплатитъ не одну неустойку.

И съ досадливымъ безпокойствомъ онъ забѣгалъ взадъ и впередъ по комнатѣ.

— Однако, что-жь я надѣлалъ?.. Съ какой стати я сбрехнулъ о письмахъ?.. А Лидія?.. Неужто она поѣхала за ними?.. И если вдругъ… Вотъ было бы… Нѣтъ, это было-бы ужь черезчуръ глупо и гадко…

Александръ Петровичъ подошелъ къ окну и прислонился горячимъ лбомъ къ холодному стеклу. Волненіе его утихало. Ему стало казаться, что все сейчасъ случившееся было бредомъ, что жена и не думала входить въ комнату. Онъ даже позвонилъ и освѣдомился: уѣхала-ли барыня? Утвердительный отвѣтъ засталъ его какъ-бы врасплохъ.

— О, Боже мой, Боже мой! что я надѣлалъ, заметался онъ по комнатѣ не хуже кота съ погремушкой на хвостѣ. — Лидія не сдержится, разгорячится, наговоритъ Богъ знаетъ чего. Вѣра смутится, упадетъ въ обморокъ — и, въ довершеніе всего, комическая дуэль съ г. Махоркинымъ… Тьфу! какой скандалъ!..

Александръ Петровичъ дышалъ тяжело, ему давило горло. Какъ-бы ища выхода, онъ подбѣжалъ къ окну, сталъ колѣнами на подоконникъ, отворилъ форточку и высунулъ голову на улицу. На дворѣ дулъ сильный вѣтеръ, разорванныя тучи бѣжали по небу, откуда-то сорвавшаяся капля сильно щелкнула его по носу съ правой стороны. Александръ Петровичъ разсердился, помянулъ чорта и рѣзко повернулъ голову влѣво. Ему на глаза попался праздно стоявшій у воротъ казачекъ. Онъ приказалъ ему сбѣгать на уголъ, посмотрѣть не видать-ли барыниныхъ дрожекъ. Запыхавшійся казачекъ доложилъ, что «никакъ нѣтъ-съ». Александръ Петровичъ выбранилъ казачка, что онъ болтается безъ дѣла, и велѣлъ ему идти въ домъ, а самъ продолжалъ глазѣть, прислушиваясь — не стучатъ-ли вдали барынины дрожки. Вѣтеръ не уставая обвѣвалъ его голову.

— Однако, этакъ, пожалуй, еще простудишься! — сказалъ Александръ Петровичъ и, спрыгнувъ съ окна, сердито захлопнулъ форточку.

Онъ снова сталъ ходить по комнатѣ и чѣмъ дольше, тѣмъ больше прибавлялъ шагу. Мысли его были тѣ же, воображеніе разгоралось и ему чуть не во-очію стало мерещиться, какъ Лидія открыла тайну, какъ Вѣра лежитъ безъ дыханія на полу и, въ довершеніе скандала, входитъ г. Махоркинъ, держа въ темножелтой, съ черными крапинами, рукѣ заряженный пистолетъ.

— Уфъ! — въ изнеможеніи вздохнулъ онъ, опускаясь въ кресла передъ уборнымъ столомъ. — Я этакъ, наконецъ, сойду съ ума!

Подъ руки ему попалась склянка съ одеколономъ; онъ принялся освѣжать себѣ голову и гладить волосы, сильно нажимая жесткую щетку.

— И что думать? не поможешь! буду ждать, — рѣшилъ онъ, придвигая большое кресло къ потухавшему камину.

Александръ Петровичъ, какъ можно удобнѣе, усѣлся въ креслѣ и закрылъ глаза. Теплота отъ камина пріятно согрѣвала его тѣло, ноги сами собою вытягивались, головѣ было свѣжо послѣ втиранія. Порою мысль будоражилась, и Александръ Петровичъ чувствовалъ, что его одолѣваетъ сильнѣйшее желаніе вскочить и забѣгать по комнатѣ. Въ такія минуты подступавшаго волненія самымъ важнымъ ему казалось не открывать ни подъ какимъ видомъ глазъ, и онъ отлично справлялся съ" этимъ, и теплота отъ камина вновь его успокоивала. Для полнаго устраненія мысли Александръ Петровичъ, принялся не торопясь считать до тысячи.

Лидія Тимоѳеевна, воротясь домой, нашла его въ самой покойной позѣ; онъ если не спалъ, то сладка дремалъ. Требовалось-ли болѣе ясное доказательства совершенной невинности мужа?

— Ну, успокойся, успокойся, — ласково заговорила она. — Вотъ твои письма!..

Александръ Петровичъ не вѣрилъ своимъ глазамъ, онъ съ жадностью ухватился за письма, поднесъ ихъ къ лицу, слегка даже понюхалъ и рѣшительно сунулъ въ сюртучный карманъ. Тутъ только онъ понялъ, чего ему такъ страстно желалось въ ту минуту, когда онъ невольно упалъ на колѣни передъ женою: именно того, чтобъ эти письма лежали у него въ карманѣ. Радостное волненіе охватило его; онъ чуть не прыгалъ.

— Милая моя, дорогая, безцѣнная! — кричалъ онъ, восторженно цѣлуя руки жены. — Я не знаю какъ благодарить тебя!.. Ты мой ангелъ-хранитель, ты моя спасительница, ты… Но простишь ли ты меня?

— Но за что же прощать? — тревожно спросила Лидія Тимоѳеевна. — Вѣдь ничего серьезнаго и не было?..

— О, клянусь!.. Нѣтъ, нѣтъ, ничего серьезнаго!.. Я, конечно, могъ, но… но я очнулся на краю пропасти…

— Успокойся же, успокойся, лаская мужа по щекѣ, приговаривала Лидія Тимоѳеевна. — Только… только будь со мной всегда такъ откровененъ, какъ сегодня.

И Лидія Тимоѳеевна нѣжно поцѣловала мужа.

— Прикажете отложить? — спросилъ въ это время казачекъ, появляясь въ дверяхъ.

— Ты вѣдь не поѣдешь на репетицію? — явно ожидая утвердительнаго отвѣта, сказала Лидія Тимоѳеевна.

— Ахъ, эта репетиція! — хватая себя за голову, вскричалъ Александръ Петровичъ. — Опять исторія… Пошелъ вонъ, — грозно обратился онъ къ казачку.

— Что такое?

— А то, что г-жа Вьюгина изволитъ капризничать и сегодня не желаетъ репетировать.

— Ну, что жь? Ты останешься дома и оштрафуешь ее, — спокойно сказала Лидія Тимоѳеевна, привыкшая къ строгимъ театральнымъ порядкамъ своего мужа.

— Оштрафуешь!.. Когда она грозитъ разорвать контрактъ…

— Но что же случилось?..

— А то… — Александръ Петровичъ запнулся было и мигомъ добавилъ: — А то, что нашъ старикъ влюбился въ нее…

— Какъ? дядя?..

Лидія Тимоѳеевна не иначе называла генерала Калищева, какъ дядей.

— Ну да, отважно продолжалъ Александръ Петровичъ, — и вчера они изволили поссориться: онъ рветъ и мечетъ, а она грозитъ уѣхать!..

Тутъ Александръ Петровичъ изумился даже, какъ ловко и непринужденно удалось ему солгать. Изумляться, впрочемъ, было нечему: наша воля — первѣйшая лгунья на свѣтѣ.

— Ахъ, ради Бога, не разказывай мнѣ о ней такихъ вещей, — не безъ страха воскликнула Лидія Тимоѳеевна. — Я такъ люблю ее, какъ актрису, и вдругъ оказывается, что она такая гадкая…

— Да, легко тебѣ говорить: не разказывай, дѣловымъ тономъ, какъ бы соображая (онъ и впрямь соображалъ, что бы еще соврать), возразилъ Александръ Петровичъ. — А подумай сама, что будетъ съ нами, если она уѣдетъ… Какіе убытки!.. Да и дядя меня же обвинитъ во всемъ, скажетъ: «не съумѣлъ удержать». Точно ты его не знаешь.

Лицо Александра Петровича выражало мрачную озабоченность. Лидія Тимоѳеевна растревожилась не на шутку:

— Что же ты станешь дѣлать, Alexandre?

— Что дѣлать? твердымъ и даже нѣсколько суровымъ голосомъ отвѣчалъ онъ. — Надо ѣхать и помирить ихъ во что бы то ни стало.

И онъ съ досадливой торопливостью сталъ собираться ѣхать, какъ обычно собираются люди, которымъ не хочется, а дѣлать нечего, надо экстренно выйти изъ дому.

— Ты скоро вернешься?

— Какъ удастся!.. Сама понимаешь… Она въ слезы, онъ въ амбицію… И чортъ ихъ еще знаетъ во что!.. Прощай, милая! — Александръ Петровичъ поцѣловалъ жену. — Да, вотъ изволь мирить весеннюю вьюгу съ зимнимъ… инеемъ! — иронически добавилъ онъ, но съ лица его не сходила досада, свидѣтельствовавшая, какъ тяжело было ему уѣзжать изъ дому.

Та же досада сказывалась въ его походкѣ. Онъ вышелъ на крыльцо, и только уже сѣвъ на дрожки, когда кучеръ спросилъ его: «куда прикажете?» — онъ вдругъ преобразился и съ какой-то удивительной игривостью приказалъ: «къ Вьюгиной!»