Публицисты нового времени (Авсеенко) — ДО

ПУБЛИЦИСТЫ НОВАГО ВРЕМЕНИ (*)

) См. январскую книжку «Отеч. Записокъ» 1863 года.

II. ТОКВИЛЛЬ.

Внутренняя жизнь народовъ нерѣдко даетъ мѣсто явленіямъ, трудно отливающимся въ извѣстныя типическія формы, трудно вяжущимся съ внѣшнимъ ходомъ событій — явленіямъ, стоящимъ въ суммѣ историческихъ фактовъ, какъ будто одиноко, безъ всякихъ посредствующихъ звѣньевъ съ внѣшнимъ теченіемъ народной жизни. Такія явленія обыкновенно берутъ начало въ какомъ нибудь великомъ переворотѣ, потрясшемъ всѣ элементы народнаго быта, но затѣмъ развиваются уже автономически; сравниваемыя съ внѣшними проявленіями народной жизни, они подобны двумъ параллельнымъ теченіямъ, исходящимъ изъ одного общаго источника. Исторія представляетъ много подобныхъ явленій. Но самымъ рѣшительнымъ, самымъ вліятельнымъ изъ нихъ было то, которое совершилось на глазахъ нашихъ отцовъ, на рубежѣ XVIII и XIX столѣтій. Въ переворотѣ 1789 года ясно различаются двѣ параллельно развивавшіяся революціи: политическая и демократическая. Первая принадлежитъ къ области внѣшнихъ историческихъ фактовъ; вторая есть фактъ внутренній, нематеріальный, фактъ народной цивилизаціи. Демократическое движеніе, обнаружившееся въ концѣ прошлаго столѣтія и продолжающееся до-сихъ-поръ, исходитъ, безъ сомнѣнія, отъ политическаго переворота 1789 года; но разсматривать оба эти явленія, какъ одно, было бы крайне ошибочно. Симптомы историческаго процеса, подготовившаго демократическую революцію, обнаружились еще задолго до революціоннаго кризиса. Въ старой Франціи Лудовика XV аристократическое начало вовсе не было такой исключительной, всеподавляющей силой, какъ обыкновенно думаютъ. Рядомъ съ аристократіей рода и поземельной собственности существовала въ ту эпоху аристократія образованія и движимаго капитала, безсильная de jure, могущественная de facto. Эта вторая аристократія, исключенная изъ пользованія политическими правами, угнетаемая, пренебрегаемая, сосредоточила въ своихъ рукахъ промышленное богатство страны и управляла общественнымъ мнѣніемъ. Ничтожная по писанному праву, она на самомъ дѣлѣ, если не пересиливала, то во всякомъ случаѣ уравновѣшивала аристократію въ собственномъ смыслѣ; а гдѣ существуютъ двѣ, до такой степени различныя по своему характеру аристократіи, тамъ остается одинъ шагъ до демократіи. Такъ и случилось во Франціи. Политическій переворотъ 1789 года превратилъ ее въ демократическое государство, и съ-тѣхъ-поръ демократическія идеи, однажды проникнувъ въ общество, органически слились съ нимъ и устояли противъ всѣхъ потрясеній въ государственной жизни. Съ начала нынѣшняго вѣка, Франція испытала пять рѣшительныхъ переворотовъ: она была имперіей, конституціонной монархіей клерикально-аристократическаго характера, конституціонной монархіей въ духѣ буржуазіи, республикой, и, наконецъ, снова имперіей; пять разъ мѣняла она свою государственную оболочку, но въ теченіе этого времени ни разу не измѣнила своимъ демократическимъ идеямъ. Развитіе демократическихъ началъ, получившее первый толчокъ въ революціонную эпоху, продолжалось затѣмъ уже самостоятельно: оно въ себѣ самомъ находило пищу для дальнѣйшаго существованія. Демократія, то изгоняемая изъ государственной области, то снова допускаемая въ нее, утвердилась въ общественныхъ нравахъ, органически слилась съ жизнью общества. Правда, демократія во Франціи далеко не служитъ синонимомъ политической свободы, далеко не принимается въ смыслѣ правительственной формы; но въ этомъ-то и заключается условіе ея продолжительной живучести. Участь демократіи, существующей только въ конституціонной хартіи, то-есть демократіи, понимаемой въ смыслѣ правительственной формы, подвержена безпрерывнымъ испытаніямъ: она связана съ политической судьбой государства; она колеблется каждый разъ, когда какой нибудь переворотъ, какое нибудь потрясеніе угрожаетъ странѣ. Напротивъ того, демократическія идеи, проникнувшія въ общественное сознаніе, въ общественные нравы, укореняются въ нихъ такъ прочно, что самые рѣшительные кризисы, потрясая политическій бытъ страны, не одолѣваютъ ихъ упорной живучести. Примѣръ подобныхъ явленій представляетъ не одна Франція; какъ на примѣръ, можно указать на всѣ страны Западной Европы, которыхъ коснулось демократическое движеніе. Ошибаются тѣ, которые полагаютъ, что только въ Швейцаріи и Америкѣ слѣдуетъ искать демократію; непризнанная государственной конституціей, безъ кредита у правительства и у высшихъ классовъ общества, она, за немногими исключеніями, существуетъ почти повсемѣстно. Изгнанная изъ хартіи, она проникаетъ въ общественные нравы, въ общественную жизнь, въ сознаніе образованныхъ классовъ, въ понятія и привычки нарождающагося поколѣнія; она всасывается, мало-по-малу, въ народное воспитаніе, во всѣ части народнаго организма. Ускользающая отъ поверхностнаго взгляда туриста, она приковываетъ къ себѣ вниманіе болѣе опытнаго наблюдателя, и вызываетъ въ немъ цѣлый рядъ глубокихъ соображеній. Сами собою являются вопросы: какъ должно относиться къ этому всеобъемлющему демократическому движенію: страшиться или радоваться? Какая будущность ожидаетъ демократію въ смыслѣ правительственной формы, и демократію, существующую только въ общественныхъ нравахъ? Послѣдняя не должна ли неизбѣжно привести къ первой? Какое отношеніе существуетъ между демократіей и свободой? Первая не угрожаетъ ли послѣдней? Демократія, порабощая личность, не грозитъ ли переродиться въ деспотію? Демократическое стремленіе къ матеріальному благосостоянію не имѣетъ ли въ отдаленномъ результатѣ умственную и нравственную деморализацію?

Изслѣдованію всѣхъ этихъ вопросовъ посвятилъ свою жизнь писатель, признанный мнѣніемъ цѣлой Европы однимъ изъ первоклассныхъ публицистовъ Франціи. Удачно ли выполнилъ онъ эту трудную задачу, мы надѣемся показать въ предлагаемой характеристикѣ.

Между различными замѣтками, разсѣянными въ бумагахъ Токвилля, находится слѣдующій афоризмъ: «Жизнь — не удовольствіе и не горе, а важное дѣло, возложенное на насъ, и которое мы должны повести и окончить съ честью». Эти слова, которыя въ устахъ другаго звучали бы пошлою моралью, относительно Токвилля имѣютъ особенное значеніе. Но внѣшнимъ условіямъ своего рожденія и воспитанія, Токвилль принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые не имѣютъ надобности трудиться. Человѣкъ знатнаго происхожденія, съ обширными связями, съ хорошимъ, хотя и негромаднымъ, состояніемъ, онъ могъ бы безъ всякаго труда составить себѣ карьеру и жить, подобно тысячѣ праздныхъ аристократовъ, ничего не дѣлая, ни о чемъ не думая, наслаждаясь жизнью въ безпрерывной смѣнѣ удовольствій. Въ немъ не было также врожденнаго, неодолимаго призванія къ ученой дѣятельности, которое у другихъ замѣняетъ сознательное стремленіе быть полезнымъ членомъ общества и ослабляетъ такимъ образомъ нравственную заслугу труда. Ученая дѣятельность не была для Токвилля ни потребностью, ни наслажденіемъ: она составляла для него трудъ, положительный трудъ, къ которому онъ часто долженъ былъ себя приневоливать. Если онъ избралъ для себя поприще писателя, то это произошло прежде всего вслѣдствіе самоотверженнаго стремленія трудиться, и трудиться, естественно, въ той области, которая была для него наиболѣе доступна. Его литературныя произведенія представляютъ столько же трудъ великаго писателя, какъ и трудъ честнаго человѣка. Это — не артистическая работа, выполненная но неодолимому внутреннему призванію, не ремесло, избранное для снисканія себѣ средствъ жизни, а доброе дѣло, добровольно возложенное на себя, плодъ глубокаго убѣжденія, что только полезная дѣятельность даетъ человѣку право жить. Вотъ характеристическая черта Токвилля, возвышающая его, надъ уровнемъ многихъ первоклассныхъ писателей и кладущая на его произведенія какой-то особенный, ему одному свойственный, въ высшей степени симпатическій отпечатокъ. Вотъ отчего, если вѣрить нашему личному впечатлѣнію, отъ каждой страницы Токвилля вѣетъ такимъ глубокимъ убѣжденіемъ, такою задушевною искренностью, такой честной, безкорыстной добросовѣстностью. Читая его, чувствуешь, что передъ вами не диллетантъ, и не ученый ремесленникъ, а человѣкъ, вполнѣ отдавшійся своему дѣлу и перенесшій на него тотъ глубокій, серьёзный взглядъ, которымъ старался постигнуть онъ задачу жизни; Въ этомъ условіи заключается объясненіе всѣмъ знакомой, чарующей прелести, которой проникнуты труды Токвилля.

Обстоятельства первыхъ лѣтъ жизни Токвилля были направлены къ тому, чтобы воспитать въ немъ честнаго человѣка и посредственнаго, даже плохаго литератора. Отецъ его, графъ Токвилль, авторъ двухъ, не особенно замѣчательныхъ, произведеній: «Философская исторія царствованія Лудовика XV», и «Взглядъ на царствованіе Лудовика XVI», въ то время не выступалъ еще на литературное поприще. Аристократъ съ поверхностнымъ образованіемъ, онъ пренебрегалъ воспитаніемъ сына, не позаботился даже познакомить его съ языками; но это былъ человѣкъ, одаренный необыкновенными нравственными качествами. «Мой добрый, дорогой отецъ — писалъ Токвилль вскорѣ послѣ его смерти одному изъ друзей своихъ — оставляетъ по себѣ пустоту, которая, кажется, увеличивается съ каждымъ днемъ.

Вы видѣли его ласковость, его нѣжность; эти качества, поражавшія постороннихъ, относительно сыновей обращались у него въ безпредѣльную снисходительность, въ материнскую нѣжность, въ постоянную, трогательную заботливость о всемъ, что могло до насъ касаться. Его чувствительность, вмѣсто того, чтобъ ослабѣвать, возрастала съ годами, чего я не встрѣчалъ ни въ комъ, кромѣ него. Онъ всегда былъ добръ, но старѣясь, онъ сдѣлался лучшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Онъ и моя дорогая Marie (жена Токвилля) были единственными существами, глубоко привязывавшими меня къ жизни, и я содрогаюсь до глубины души при мысли, что теперь мнѣ остается только одно изъ нихъ. Я видѣлъ въ моемъ отцѣ то, чего не видалъ еще ни въ комъ: полную вѣру, присутствовавшую ежеминутно въ малѣйшихъ его дѣйствіяхъ, и примѣшивавшуюся, никогда не стремясь обнаружиться, ко всѣмъ его мыслямъ, чувствамъ и поступкамъ; религію, не только вліявшую на его вѣрованія, по безпрерывно улучшавшую все, во что только она входила». Такой человѣкъ, очевидно, долженъ былъ имѣть сильное и благотворное вліяніе на впечатлительную натуру мальчика. Токвилль самъ сознается, что онъ былъ обязанъ своему отцу болѣе, чѣмъ жизнью: онъ былъ обязанъ ему своимъ нравственнымъ развитіемъ, чувствомъ чести, сознаніемъ долга, суровою добросовѣстностью и нѣжною, открытою впечатлительностью.

Дурно подготовленный дома, Токвилль былъ однакоже однимъ изъ первыхъ учениковъ въ коллегіи въ Метцѣ, и особенно отличался литературными способностями, такъ что одно изъ ученическихъ сочиненій его было увѣнчано преміей. По окончаніи курса, любознательный Токвилль, которому былъ тогда двадцать-одинъ годъ, въ сопровожденіи старшаго брата своего Эдуарда, отправился въ качествѣ туриста въ Италію. Двѣ толстыя рукописи, отрывокъ изъ которыхъ изданъ въ послѣднее время Бомономъ, хранятъ наброски ежедневныхъ впечатлѣній, испытанныхъ имъ впродолженіе этого путешествія. Въ нихъ обнаруживается дѣятельная любознательность туриста, который съ юношескою неопытностію бросается во всѣ стороны, обозрѣваетъ дворцы музеи, живописные пейзажи, руины, и углубляется, хотя ненадолго, въ изученіе античной архитектуры. Изъ Неаполя отправился Токвилль въ Сицилію, гдѣ видъ страны, томившейся подъ гнётомъ ненавистнаго правительства, глубоко возмутилъ его нравственное чувство. Роскошныя краски страны не скрыли отъ его вниманія бѣдственнаго положенія, въ которомъ находилось сицилійское народонаселеніе: проницательный взглядъ его тотчасъ уловилъ контрастъ между жизнью и декораціями. «Здѣсь мы научились понимать — говоритъ онъ въ одномъ мѣстѣ своего дневника — что ни красота, ни природное богатство страны не составляютъ благосостоянія жителей». Сопровождаемый немногими спутниками, пѣшкомъ, то карабкаясь на горы, то спускаясь въ долины, прошелъ онъ вдоль и поперекъ по живописному острову, восхищаясь его роскошной природой, или наблюдая бытъ земледѣльческаго класса.

Во время этого путешествія, королевскій декретъ вызвалъ Токвилля во Францію, къ занятію должности аудитора въ версальскомъ судѣ. Ему было тогда двадцать-два года. Передъ нимъ открывалась блистательная карьера. Встрѣтивъ самый благосклонный пріемъ у начальниковъ, одаренный способностями, которыя всѣми были тотчасъ замѣчены, располагая обширными связями, онъ могъ, безъ всякихъ стараній съ своей стороны, далеко пойдти на начатомъ поприщѣ. Но даровитой натурѣ его было слишкомъ мало простора въ тѣсной рамкѣ служебной карьеры. Онъ искалъ болѣе широкой, болѣе свободной дѣятельности. «Ахъ — писалъ онъ къ одному изъ друзей своихъ — какъ желалъ бы я, чтобы провидѣніе представило мнѣ случай употребить на доброе и великое дѣло внутренній огонь, который я чувствую въ своей груди, и который не находитъ для себя пищи!» «Война есть потребность первенствовать, которая будетъ жестоко волновать всю мою жизнь», писалъ онъ гораздо прежде. Его снѣдало честолюбіе, котораго источникомъ было не тщеславіе, а жажда дѣятельности, сознаніе своей молодой, свѣжей, бодрой силы. Дѣвственная, нерастраченная натура его, полная жизни и энергіи, искала обнаружиться въ сферѣ, доступной только высокимъ умамъ; онъ чувствовалъ, что его призваніемъ была скорѣе дѣятельность философская, чѣмъ практическая. Ему хотѣлось занять чѣмъ-нибудь свой умъ, для котораго служебныя обязанности представляли слишкомъ скудную пищу. Онъ искалъ случая вырваться изъ обыденной сферы, оставить обычный кругъ занятій, подышать свѣжимъ воздухомъ. Случай скоро представился. Въ числѣ разнообразныхъ вопросовъ первой важности, выдвинутыхъ впередъ преобразовательнымъ движеніемъ 1830 года, находился вопросъ о реформѣ системы тюремнаго заключенія. Общественное вниманіе обращено было на пенитенціарную систему, существовавшую тогда въ Сѣверо-Американскихъ Штатахъ, именно въ Филадельфіи. Это была система одиночнаго заключенія, основанная на томъ принципѣ, что истинная цѣль правосудія — не карать преступника, не мстить ему за совершенное имъ злодѣяніе, а исправлять его, содѣйствовать его нравственному возрожденію. Между тѣмъ, при принятой тогда системѣ общаго тюремнаго заточенія, преступникъ, брошенный въ сообщничество съ такими же, какъ и онъ, злодѣями, подвергался ихъ вредному вліянію, и нерѣдко выходилъ изъ заключенія съ душою, еще болѣе очерствѣвшею въ этой гибельной средѣ. Американскіе филантропы сдѣлали опытъ устранить это затрудненіе, замѣнивъ общее заключеніе келейнымъ, въ которомъ преступникъ, освобожденный отъ общества людей испорченныхъ, находился бы въ сношеніяхъ только съ людьми, способными содѣйствовать его нравственному возрожденію; такимъ образомъ, возникла система одиночнаго заключенія, такъ называемая пенитенціарная, или исправительная. Когда іюльская революція, замѣнивъ прежній составъ администраціи людьми, воспитанными въ новыхъ идеяхъ, возбудила во всей странѣ лихорадочное стремленіе къ реформамъ, вопросъ о системѣ тюремнаго заключенія, какъ мы говорили уже, обратилъ на себя общественное вниманіе. Токвилль рѣшился воспользоваться этимъ удобнымъ случаемъ, и представилъ графу Монталиве, тогдашнему министру внутреннихъ дѣлъ, записку, въ которой, изложивъ сущность вопроса, предлагалъ ѣхать на свой счетъ въ Америку, для изученія этого вопроса на мѣстѣ. Министръ съ признательностію принялъ предложеніе молодаго чиновника, и такимъ образомъ Токвилль, весною 1831 года, сопровождаемый своимъ другомъ, Густавомъ Бомономъ, рѣшившимся раздѣлить съ нимъ его командировку, отправился въ Америку.

Какъ ни важенъ, какъ ни интересенъ самъ по себѣ былъ вопросъ, послужившій Токвиллю поводомъ къ путешествію, онъ былъ для него именно не болѣе, какъ только поводомъ. Мы увидимъ далѣе, что дѣйствительною, заранѣе обдуманною цѣлью путешествія было изученіе американской конституціи, политическихъ учрежденіи и нравовъ страны. По это не помѣшало Токвиллю съ полною добросовѣстностью исполнить офиціально возложенное на него порученіе. Снигсингъ, Оборнъ, Ветсерсфильдъ, Вольнотстритъ, Черривилль, всѣ мѣста, извѣстныя своими пенитенціарными учрежденіями, были посѣщены и тщательно изслѣдованы молодыми друзьями. Токвилль, пользуясь покровительствомъ американскаго правительства, посѣщалъ узниковъ, подвергнутыхъ пенитенціарному заключенію, бесѣдовали, съ ними но цѣлымъ часамъ, записывалъ до мельчайшихъ подробностей свои разговоры съ ними, наблюдалъ въ тысячѣ неуловимыхъ проявленій дѣйствіе одиночнаго заключенія на душу преступника, собиралъ повсюду статистическія данныя, указанія и наблюденія лицъ, занимавшихъ мѣсто въ тюремной администраціи. Плодомъ этого тяжелаго, добросовѣстнаго труда была книга, изданная обоими друзьями но возвращеніи во Францію, подъ заглавіемъ: «Система пенитенціарныхъ тюремъ въ Соединенныхъ Штатахъ и примѣненіе ея во Франціи». Скажемъ объ этомъ трудѣ словами французскаго публициста д’Юрбена: «Какъ только явилась въ свѣтъ эта книга, ее встрѣтили общими похвалами и совершенно заслуженнымъ удивленіемъ — не только во Франціи, но и въ другихъ странахъ. Увѣнчанное Французскою академіей, которая присудила авторамъ монтіоновскую премію, это произведеніе тотчасъ было переведено на англійскій, нѣмецкій и португальскій языки. Оно всегда считалось въ Европѣ классическимъ по этому предмету и вызвало новыя изслѣдованія у другихъ народовъ. Англичане и нѣмцы не хотѣли оставить безъ вниманія рѣшеніе такой важной задачи, поднятой французской критикой. Вильямъ Крафордъ и докторъ Юліусъ были посланы правительствами англійскимъ и прусскимъ для новаго изслѣдованія американскихъ тюремныхъ заведеній. Отчеты ихъ только подтвердили наблюденія Токвилля и Бомона.»

Между тѣмъ, ревностно трудясь надъ офиціальнымъ порученіемъ, Токвилль не упускалъ изъ виду и главной, личной цѣли своего путешествія. Этотъ второй, добровольно возложенный на себя трудъ, былъ еще громаднѣе, еще разностороннѣе перваго. Здѣсь, кромѣ кабинетнаго изученія, предпринятаго въ самыхъ широкихъ размѣрахъ, необходимъ былъ процесъ дѣятельнаго, непосредственнаго наблюденія, необходимо было на мѣстѣ изслѣдовать, во всѣхъ многообразныхъ проявленіяхъ ея, политическую и общественную жизнь сѣвероамериканскаго союза. Трудъ — колоссальный, требовавшій не одной усидчивости и прилежанія, но и громадныхъ умственныхъ средствъ. Недостаточно было собрать возможно-большую массу фактовъ и категорически разгруппировать ихъ; надо было подвергнуть ихъ философской критикѣ, анализировать ихъ по всѣмъ направленіямъ, и изъ груды сыраго матеріала, къ которому не прикасалась еще рука изслѣдователя, сдѣлать рядъ выводовъ. Эта задача соединяла въ себѣ двѣ: и исканіе матеріала, годнаго для научной обработки, и самую обработку. Трудъ, повторяемъ, колоссальный, для безукоризненнаго выполненія котораго оказались недостаточными даже тѣ обширныя умственныя средства, которыми располагалъ Токвилль. Замѣтимъ здѣсь кстати, что для правильной оцѣнки ученыхъ трудовъ Токвилля, не надо упускать изъ виду, что нашъ авторъ любилъ слишкомъ высоко ставить задачу своего изслѣдованія. Приготовляясь къ обработкѣ какого нибудь вопроса, онъ ставилъ его на такую высоту, на какой онъ наименѣе доступенъ для философскаго изслѣдованія. Простое, элементарное изслѣдованіе тэмы не имѣло для него ничего привлекательнаго; его могъ удовлетворитъ только глубокій, всесторонній, всепроникающій анализъ, или самыя сложныя философскія комбинаціи. Обобщать Факты, приводить ихъ къ высшему порядку, освѣщать ихъ быстрыми, яркими взглядами, съ почвы фактовъ ежеминутно возноситься въ область философскаго воззрѣнія, становилось его потребностью, какъ скоро онъ брался за перо.

Мы не будемъ разсматривать въ подробностяхъ содержанія всѣмъ извѣстнаго, всѣми давно прочитаннаго труда Токвилля: «О демократіи въ Америкѣ» — труда, который разомъ, однимъ энергическимъ напряженіемъ мысли, вознесъ автора на степень величайшаго публициста Франціи. Мы постараемся только передать и уяснить главную идею Токвилля, главный результатъ его многосторонняго изслѣдованія, и объ этой идеѣ, объ этомъ результатѣ высказать свое посильное сужденіе.

Посмотримъ прежде всего, какимъ образомъ ставитъ авторъ свою задачу и попытаемся уловить его точку зрѣнія.

«Если, отправляясь отъ XV вѣка, вы захотите узнать, что происходитъ во Франціи въ каждыя пятьдесятъ лѣтъ (говоритъ Токвилль въ предисловіи къ «Демократіи въ Америкѣ»), вы не преминете замѣтить въ концѣ каждаго такого періода, что двойной переворотъ совершился въ быту общества: благородный понизился на соціальной лѣстницѣ, простолюдинъ повысился; одинъ нисходитъ, другой восходитъ. Каждое полстолѣтіе приближаетъ ихъ и скоро они встрѣтятся.

«Это происходитъ не въ одной Франціи. Въ какую сторону ни бросили бы мы взгляда, мы замѣчаемъ тотъ же перевороти., происходящій во всемъ христіанскомъ мірѣ.

«Повсюду мы видимъ, какъ различныя событія народной жизни обращались въ пользу демократіи, какъ всѣ помогали ей своими усиліями: и тѣ, которые имѣли въ виду содѣйствовать ея успѣхамъ, и тѣ, которые вовсе не хотѣли служить ей, и тѣ, которые сражались за нее, и тѣ, которые объявляли себя ея врагами; всѣ, мало по малу, принуждены были идти однои дорогой, всѣ трудились собща: одни противъ воли, другіе безъ своего вѣдома, слѣпыя-орудія въ рукахъ божіихъ.

«Итакъ, постепенное развитіе равенства отношеній есть фактъ, предначертанный провидѣніемъ, и имѣетъ всѣ основныя черты такого факта: это — фактъ всемірный, прочный, ежедневно ускользающій изъ-подъ власти человѣка; всѣ событія, всѣ люди служатъ для его развитія.

«Благоразумно ли будетъ думать, что соціальное движеніе, идущее до такой степени издалека, можетъ быть остановлено усиліями одного поколѣнія? Или думаютъ, что демократія, разрушивъ феодализмъ и побѣдивъ королей, отступитъ передъ буржуазіей? Остановится ли она теперь, когда она — такъ сильна, а противники ея — такъ слабы?

«Куда же мы идемъ? Никто не съумѣетъ сказать этого, потому что мы не находимъ уже выраженій для сравненія: въ наше время отношенія между христіанами болѣе равны, чѣмъ когда нибудь и гдѣ бы то ни было; такимъ образомъ, громадность совершившагося уже препятствуетъ предвидѣть то, что еще можетъ совершиться.

«Вся эта книга написана подъ вліяніемъ религіознаго ужаса, возбужденнаго въ душѣ автора видомъ этого неодолимаго переворота, который столько вѣковъ уже идетъ на встрѣчу всѣмъ препятствіямъ, и подвигается даже теперь, среди произведенныхъ имъ развалинъ».

Такимъ образомъ, Токвилль смотритъ на возростаніе демократіи ни болѣе, ни менѣе, какъ на совершившійся фактъ. Онъ не высказываетъ заранѣе своихъ личныхъ отношеній къ этому факту, не говоритъ, добро или зло видитъ онъ въ немъ: онъ называетъ его только неизбѣжнымъ, неодолимымъ, котораго предотвратить нельзя, и съ которымъ, слѣдовательно, необходимо примириться. Самого себя, относительно демократическаго переворота, онъ силится поставить на независимую точку зрѣнія. Онъ силится взглянуть на него безпристрастнымъ, незаинтересованнымъ взглядомъ, взглядомъ наблюдателя, который стоитъ въ сторонѣ, далеко внѣ сцены дѣйствія. Въ замѣчательномъ письмѣ своемъ къ Генриху Риву, извѣстному превосходнымъ переводомъ «Демократіи въ Америкѣ» на англійскій языкъ, Токвилль слѣдующимъ образомъ говоритъ о своемъ политическомъ безстрастіи: «Изъ меня хотятъ непремѣнно сдѣлать человѣка партіи, тогда какъ я никогда имъ не былъ. Мнѣ приписываютъ страсти, тогда какъ у меня есть только мнѣнія; или скорѣе, у меня есть только одна страсть — любовь къ свободѣ и къ человѣческому достоинству. Всѣ правительственныя формы въ моихъ глазахъ — не что иное, какъ болѣе или менѣе совершенныя средства къ удовлетворенію этой святой и законной страсти. Мнѣ неперемѣнно вмѣняли то демократическія, то аристократическія предубѣжденія. Можетъ быть, я и имѣлъ бы тѣ или другія, еслибъ родился въ другомъ вѣкѣ или другой странѣ; но случайность моего рожденія дала мнѣ возможность защитить себя отъ тѣхъ и отъ другихъ. Я явился въ свѣтъ въ исходѣ продолжительной революціи, которая, разрушивъ старый бытъ, не создала ничего прочнаго. Когда я началъ жить, аристократія уже умерла, а демократія еще не существовала; такимъ образомъ, мой инстинктъ не могъ слѣпо увлекать меня ни къ той, на къ другой. Я жилъ въ странѣ, которая въ теченіе сорока лѣтъ всего перепробовала понемногу, и ни на чемъ не остановилась окончательно. Мнѣ нелегко было, слѣдовательно, предаваться политическимъ иллюзіямъ. Принадлежа самъ къ старинной аристократіи моего отечества, я не имѣлъ къ ней природной ненависти или зависти; а такъ-какъ эта аристократія была уничтожена, то я не питалъ врожденной любви къ ней, потому что привязываются сильно только къ тому, что существуетъ. Я былъ достаточно близокъ къ ней, чтобъ хорошо знать ее, и достаточно далекъ, чтобъ судить о ней безпристрастно. То же самое могу сказать я и о демократическомъ элементѣ. Никакой интересъ не внушалъ мнѣ природной и неизбѣжной склонности къ демократіи, и я не получилъ отъ нея лично никакого оскорбленія. Я не имѣлъ никакихъ особенныхъ побужденій ни любить, ни ненавидѣть ее, независимо отъ тѣхъ, какія представлялъ мнѣ мой разумъ. Словомъ, я находился до такой степени въ равновѣсіи между прошедшимъ и будущимъ, что не чувствовалъ врожденнаго и инстинктивнаго влеченія ни къ тому, ни къ другому, и мнѣ не надо было большихъ усилій, чтобъ смотрѣть спокойно на обѣ стороны».

Такъ говоритъ самъ Токвилль о счастливомъ равновѣсіи, въ которое, вслѣдствіе внѣшнихъ и внутреннихъ условій, онъ поставленъ среди боренія политическихъ партій. Стоя на нейтральной почвѣ, онъ спокойнымъ и безпристрастнымъ взглядомъ наблюдаетъ движенія волнующагося вокругъ него демократическаго потока. «Я принялъ демократическое движеніе, какъ фактъ совершившійся, или готовый совершиться», рѣшительно повторяетъ онъ на стр. 1G своего предисловія. Въ этомъ на первый разъ заключается его политическая исповѣдь. Ею, не измѣняя своей точки зрѣнія, опредѣляетъ онъ и задачу современнаго публициста. Такъ-какъ торжество демократическихъ началъ есть совершившійся фактъ, противъ котораго бороться невозможно, то, заключаетъ Токвилль, усилія передовыхъ людей нашего времени должны быть естественно направлены къ тому, чтобъ извлечь изъ этого факта возможно-большую пользу для человѣчества. Такъ-какъ сущность демократіи заключается въ народномъ господствѣ, или, по крайней мѣрѣ, въ господствѣ общественнаго мнѣнія, то люди, стоящіе во главѣ современныхъ обществъ, естественно должны поставить своею задачею воспитаніе народныхъ массъ въ трезвыхъ политическихъ идеяхъ. Съ другой стороны, для того, чтобъ демократія, будучи по природѣ своей обоюду-острымъ мечомъ, не обратилась на пагубу человѣчества, необходимо тщательнымъ образомъ изучить ее во всѣхъ ея проявленіяхъ. Такова, по мнѣнію Токвилля, двойная задача, -предстоящая современнымъ публицистамъ.

Посмотримъ теперь, что оставлялъ за собою Токвилль, покидая Францію, и что встрѣтилъ онъ по ту сторону океана.

Франція и Америка представляютъ двѣ страны, въ которыхъ демократическія идеи, развившись едва ли не до одинаковой степени, привели къ совершенно противоположнымъ результатамъ. Франція, какова бы ни была ея государственная оболочка, всегда была страною деспотическою; то феодальная, то республиканская, то императорская, то конституціонно-монархическая, она никогда не переставала быть деспотическою. На почвѣ Америки политическая свобода достигла самого широкаго развитія; со времени борьбы за независимость, деспотизмъ ни разу не переступалъ за ея предѣлы. Во Франціи публичность нравовъ, развитіе соціальныхъ инстинктовъ въ высшей степени обманчивы. Несмотря на кажущуюся лихорадочную агитацію, въ которой, повидимому, постоянно пребываетъ французская нація, нигдѣ политическая апатія не овладѣла до такой степени обществомъ, какъ во Франціи. Подъ флегматическою наружностью американца, напротивъ, скрывается натура въ высшей степени дѣятельная и преданная общественнымъ интересамъ. Нигдѣ какое нибудь предпріятіе, касающееся интересовъ общества, не встрѣчаетъ такого полнаго, такого дѣятельнаго участія, какъ въ Америкѣ. Франція, несмотря на громкую славу ея публицистовъ, до сихъ поръ не дала солиднаго политическаго воспитанія своему населенію. Французы извѣстны всюду шаткостью своихъ политическихъ убѣжденій; самыя болѣзненныя политическія утопіи бросаютъ ихъ въ агитацію, возбуждаютъ въ нихъ пламенный, кипучій энтузіазмъ; не существуетъ такого парадокса, который не нашелъ бы себѣ адептовъ между французами. Въ Америкѣ, несмотря на слабое литературное развитіе страны, политическое воспитаніе положило самыя прочныя основы. Никто не сравнится съ американцемъ въ устойчивости политическихъ убѣжденій; принципы, положенные въ основу государственнаго быта федераціи, служатъ для американцевъ вторымъ религіознымъ культомъ. Гдѣ же источникъ такого рѣзкаго различія? Почему развитіе однихъ и тѣхъ же началъ привело къ такимъ вопіющимъ противоположностямъ?

Ключъ къ разрѣшенію этого вопроса заключается въ томъ, что Франція есть страна централизаціи, между тѣмъ какъ Америка — страна мѣстнаго, областнаго самоуправленія. Въ старой феодальной Франціи существовало много мѣстныхъ особенностей, отличій; существовали центры, къ которымъ тяготѣла умственная, политическая и общественная жизнь извѣстной территоріи; но съ тѣхъ поръ, какъ по Франціи прошелъ нивеллирующій потокъ революціи, всѣ мѣстныя отличія сгладились, второстепенные пункты потеряли свою центробѣжную силу, и вся страна концентрировалась около одной точки, поглотившей въ себѣ всѣ областныя силы. Вся кровь прихлынула къ сердцу; оконечности охладѣли, впали въ инерцію. Припомнимъ отрывокъ изъ знаменитой рѣчи Ройе-Колляра: «Старое общество погибло, и вмѣстѣ съ нимъ множество независимыхъ учрежденій и магистратуръ, которыя оно въ себѣ заключало. Эти учрежденія, эти магистратуры, правда, не раздѣляли верховной власти, но они полагали ей границы. Всѣ они, во время революціи, исчезли, и ничѣмъ не были замѣнены. Диктатура Наполеона довершила въ этомъ отношеніи дѣло революціи: она расторгла и разсѣяла все, даже общины и магистратуры. Невиданное зрѣлище! Только въ книгахъ философовъ можно встрѣтить націю, до такой степени разрозненную и приведенную къ ея простѣйшимъ элементамъ. Изъ общества, разсыпаннаго въ прахъ, вышла централизація: вотъ гдѣ должно искать ея происхожденія. Централизація не пришла къ намъ, подобно другимъ, не менѣе гибельнымъ, доктринамъ, съ поднятой головой, съ авторитетомъ принципа; она проникла къ намъ скромно, какъ необходимость, какъ слѣдствіе. Дѣйствительно, тамъ, гдѣ нѣтъ ничего, кромѣ отдѣльныхъ лицъ и государства, всѣ дѣла, за исключеніемъ частныхъ, суть дѣла государственныя. Тамъ, гдѣ нѣтъ независимыхъ властей, существуютъ только назначенныя отъ правительства. Такимъ-то образомъ сдѣлались мы народомъ управляемыхъ, un peuple d’administrés, подъ вѣдомствомъ безотвѣтственныхъ чиновниковъ, въ свою очередь централизованныхъ властью, которой они служатъ исполнителями. Общество, такъ богатое прежде народными магистратурами, теперь не имѣетъ ни одной; оно централизовалось; вся администрація его перешла къ правительству; ни одна мелочь мѣстнаго полицейскаго хозяйства не избѣгла этой участи: лица, назначенныя отъ правительства, метутъ наши улицы и зажигаютъ фонари». Вотъ каковы условія нынѣшняго государственнаго быта Франціи. Равенству посчастливилось во Франціи; но, свободѣ, самоуправленію, повидимому, не суждено привиться къ ея почвѣ. Французамъ не только не удалось освободиться отъ правительственной опеки, но даже, что еще хуже, они потеряли всякое желаніе освободиться отъ нея. Политическая лѣность — самый опасный изъ народныхъ недостатковъ — одолѣла ихъ. Они рады, что сильное правительство освободило ихъ отъ всѣхъ общественныхъ заботъ. Они любятъ во всемъ полагаться на администрацію; они не любятъ и не цѣнятъ общественной иниціативы. Они довольны тѣмъ, что всѣ отправленія государственнаго организма совершаются внѣ міра общественнаго, не задѣвая и не тревожа ихъ (эгоистическаго показу

Совсѣмъ иное зрѣлище ожидало Токвилля по ту сторону океана. Америка — классическая страна децентрализаціи. Здѣсь жизнь идетъ отъ краевъ къ центру, а не наоборотъ, какъ во Франціи. Интересы государственные не сталкиваются здѣсь враждебно съ интересами мѣстными, областными. Апатіи къ общественнымъ дѣламъ здѣсь не существуетъ; напротивъ, каждый гражданинъ, составляя прямо или косвенно, посредственно или непосредственно, правительственную единицу, рано привыкаетъ не отдѣлять своихъ личныхъ интересовъ отъ общинныхъ или государственныхъ. Общинная жизнь развита здѣсь возможно широко. «Въ Америкѣ — говоритъ Токвилль — община организовалась прежде графства, графство прежде штата, штатъ прежде союза». Государственное построеніе восходитъ отъ простѣйшихъ элементовъ къ болѣе сложнымъ, а не наоборотъ, какъ во Франціи.

Этотъ порядокъ вещей, до такой степени отличный отъ того, къ которому съ дѣтства привыкъ Токвилль во Франціи, не могъ не обратить на себя вниманіе молодаго публициста. Токвилль былъ пораженъ этимъ яркимъ, фактическимъ опроверженіемъ того государственнаго идеала, который имѣетъ такую обаятельную силу надъ умами французовъ. Въ его глазахъ, передъ живымъ, дѣятельнымъ, неутомимо развивающимся организмомъ американскаго общества, поблекли краски государственной машины Франціи. Онъ однимъ скачкомъ перешелъ подъ знамя децентрализаціи. Вся пятая глава перваго тома его «Демократіи» есть не что иное, какъ восторженный, хотя вмѣстѣ съ тѣмъ въ высшей степени зрѣло обдуманный, панегирикъ американской системѣ самоуправленія. "Что мнѣ до того — говоритъ Токвилль — что есть власть, вѣчно стоящая на ногахъ, которая наблюдаетъ, чтобъ мои удовольствія были спокойны, которая ходитъ передо мною, чтобъ предотвратить всякія опасности, не давая мнѣ даже труда подумать о нихъ; что мнѣ до того, если эта власть, устраняя малѣйшіе терніи намоемъ пути, безусловно владычествуетъ надъ моей свободой и моей жизнью; если она до такой степени монополизируетъ движеніе и жизнь, что все чахнетъ, когда она чахнетъ, все спитъ, когда она спитъ, и все гибнетъ, когда она умираетъ?

«Есть въ Европѣ такіе народы, у которыхъ каждый гражданинъ считаетъ себя чѣмъ-то въ родѣ колониста, равнодушнаго къ судьбѣ страны, въ которой онъ живетъ. Величайшіе перевороты совершаются въ его землѣ безъ его участія; онъ не знаетъ даже въ точности того, что совершилось; онъ сомнѣвается; онъ слышалъ о событіи изъ случайнаго разсказа. Болѣе того: даже участь его деревни, полицейское управленіе его улицы, судьба его церкви, его священника, нисколько не трогаютъ его; онъ думаетъ, что все это ни мало не касается его, что все это — дѣло какого-то сильнаго иностранца, называемаго правительствомъ. Онъ пользуется всѣми этими благами, какъ арендаторъ, безъ сознанія собственности, безъ мысли о какомъ бы то ни было улучшеніи. Это равнодушіе къ самому себѣ простирается такъ далеко, что если его собственная безопасность, или безопасность его дѣтей, наконецъ нарушена, то вмѣсто того, чтобъ позаботиться удалить опасность, онъ скрещиваетъ руки и ждетъ, чтобъ весь народъ пришелъ къ нему на помощь. А между тѣмъ этотъ человѣкъ, несмотря на такое полное пожертвованіе своей свободной волей, менѣе всякаго другаго любитъ повиновеніе. Онъ подчиняется, правда, произволу чиновника, но онъ любитъ нарушать законъ, какъ побѣжденный врагъ, когда удаляется открытая сила. Такимъ образомъ, онъ постоянно колеблется между рабствомъ и своеволіемъ.

«Когда народы доходятъ до этого пункта, надо чтобъ они измѣнили свои законы и свои нравы, или чтобъ они погибли, потому что у нихъ зараженъ источникъ общественныхъ добродѣтелей: между ними находятъ еще поданныхъ, но не находятъ уже гражданъ.

«Я говорю, что подобные народы готовятся быть завоеванными. Если они не исчезаютъ со сцены міра, то это потому, что они окружены народами, имъ подобными, или еще нисшими; потому что въ ихъ груди остаемся еще неопредѣленный инстинктъ родины, какое-то неосмысленное чувство гордости къ ея имени, какое-то темное воспоминаніе о ея прошлой славѣ, которое, не привязываясь въ точности ни къ чему, оказывается достаточнымъ, чтобъ въ случаѣ нужды возбудить въ нихъ стремленіе къ охраненію родины.»

Изъ этого отрывка видно, какъ высоко цѣнитъ Токвилль мѣстное самоуправленіе. Оно одно, по его мнѣнію, заключаетъ въ себѣ существенные признаки народной жизни; гдѣ его нѣтъ, гдѣ механическая, однообразная государственная оболочка охватила всѣ члены народнаго организма, гдѣ всѣ соціальныя отправленія подведены подъ униформу и сданы на руки правительству, тамъ не существуетъ народной жизни. Такова основная идея Токвилля, проходящая у него по всему изслѣдованію и служащая точкою отправленія для дальнѣйшихъ его выводовъ. Токвилль полагаетъ, что демократія, будучи но природѣ своей обоюдуострымъ мечомъ, только въ томъ случаѣ можетъ создать благо человѣчества, если составляющее сущность ея равенство соединено съ высокимъ развитіемъ политической свободы. Обратное явленіе Токвилль считаетъ самой опасной политической комбинаціей. Равенство безъ свободы, по его мнѣнію, есть вѣрный путь къ деспотизму. «Когда я разсматриваю — говоритъ Токвилль — то положеніе, къ которому пришли уже многіе европейскіе народы и къ которому стремятся другіе, мнѣ кажется, что между ними скоро не будетъ мѣста ни для чего иного, кромѣ демократической свободы или тиранніи древнихъ цезарей». Эти слова, заканчивающія первый томъ «Демократіи», служатъ высшимъ выводомъ его изслѣдованія.

Что касается до втораго тома «Демократіи въ Америкѣ» Токвилля, изданнаго черезъ пять лѣтъ послѣ перваго, то о немъ намъ приходится сказать очень немного. По нашему мнѣнію, раздѣляемому, впрочемъ, многими изъ поклонниковъ Токвилля, этотъ второй томъ несравненно слабѣе предъидущаго. Онъ написанъ прекрасно, онъ свидѣтельствуетъ о необыкновенной изворотливости ума автора, но въ немъ нѣтъ того широкаго, всеобъемлющаго взгляда, который составляетъ лучшее достоинство первой половины труда Токвилля. Кажется., что съ измельченіемъ предмета изслѣдованія, измельчился и умъ автора. Если первый томъ поражаетъ насъ обширностью взглядовъ, величіемъ и значеніемъ предпоставленной задачи, то второй томъ съ перваго раза поражаетъ своею безплодностью. Въ немъ есть главы, о которыхъ рѣшительно нельзя сказать, для чего онѣ написаны? Какую цѣль имѣлъ авторъ, вдаваясь въ самыя скрупулёзныя изслѣдованія, напримѣръ о томъ, почему въ демократическихъ обществахъ обращеніе господъ съ слугами не таково, какъ въ аристократическихъ? Токвилль приписывалъ неуспѣхъ втораго тома неразвитости публики, для которой область чистаго умозрѣнія представляла мало привлекательнаго; но намъ кажется, что справедливѣе было бы видѣть причину неуспѣха въ недостаткахъ самой книги. Лучшія главы перваго тома «Демократіи», составившія литературную славу Токвилля, также принадлежатъ къ области отвлеченныхъ умозрѣній; но здѣсь умозрѣніе отправляется отъ факта, имѣющаго несомнѣнное значеніе, и не отрывается отъ почвы дѣйствительности, между тѣмъ, какъ второй томъ представляетъ рядъ философскихъ изслѣдованій, неимѣющихъ ни опредѣленной цѣли, ни важнаго политическаго или научнаго интереса.