Окольным путем (Авсеенко) — ДО

ОКОЛЬНЫМЪ ПУТЕМЪ

ПОВѢСТЬ.

I.

Изъ оконъ деревяннаго дома, отличавшагося какъ и большая часть губернскихъ построекъ, отсутствіемъ всякой архитектуры, открывался видъ на занесенную снѣгомъ площадку, темно-желтую стѣну сосѣдняго каменнаго зданія и фонарный столбъ, уединенно и безъ всякой симметріи возвышавшійся на углу. Дальше взоръ упирался въ заборъ, надъ которымъ чернѣли узловатые сучья липъ, и выглядывало узкое полукруглое окно мезонина; въ сторонѣ рисовался зеленый куполъ церкви, и крестъ надъ нимъ тускло свѣтился въ лучахъ холоднаго зимняго солнца. Мельчайшая снѣжаая пыль пересылалась въ воздухѣ, осѣдая пушкомъ на ветхомъ переплетѣ оконъ; было шестнадцать градусовъ морозу, и стекла чуть-чуть тускнѣли, какъ будто кто-то дышалъ на нихъ. У крыльца ждали широкія розвальни, запряженныя тройкой; лошадки пожимались отъ холода и нетерпѣнія, побрякивали мѣдными бляхами и всхрапывали, напуская изъ ноздрей цѣлые клубы пара.

Въ домѣ просходили сборы. Человѣкъ лѣтъ тридцати, довольно крупнаго сложенія, съ лицомъ очень пріятнымъ, хотя безхарактернымъ, прошелъ черезъ среднюю залу, остановился предъ затворенною дверью въ другую комнату и потянулъ за ручку замка.

— Скоро, Настя? проговорилъ онъ, а пріотворивъ дверь, переступилъ черезъ порогъ небольшой уборной.

Комната эта могла назваться уборною развѣ потому только что въ углу противъ двери стояло огромное старинное трюмо, въ неуклюжей рамѣ краснаго дерева, да въ простѣнкѣ между окнами помѣщался ломберный столикъ, уставленный небольшимъ зеркальцемъ и кое-какими до крайности не многосложными принадлежностями туалета. Затѣмъ рѣшительно ничего что повсемѣстно составляетъ необходимую обстановку женскаго уголка не замѣчалось въ этой комнатѣ: ясно было что домъ былъ нанятъ на время, съ хозяйскою мебелью, и что жильцы находили излишнимъ приложить съ своей стороны какія-либо старанія чтобъ устроиться поудобнѣе и покрасивѣе.

Обитательница этой комнаты была налицо. Въ ту минуту какъ пріотворилась дверь изъ залы, она стояла предъ трюмо, поправляя на головѣ мѣховую тапочку съ ваточными наушниками и какъ-то странно придавленнымъ дномъ. Она подвинула шляпку на лобъ, завязала подъ подбородкомъ ленты и обернулась къ вошедшему. Въ ея лицѣ, несмотря на очень молодые годы отливавшемъ желтизной, въ ея движеніяхъ и даже въ самомъ костюмѣ отражалась какая то вялость и распущенность, что-то кисленькое и обиженное.

— Я готова, Николай, сказала она, и не то застѣнчиво, не то недружелюбно остановила на вошедшемъ маленькіе глаза, не производившіе никакого впечатлѣнія.

Они были братъ и сестра, но какъ это нерѣдко случается, между ними не было никакого сходства. Братъ былъ годами десятью старше, но выглядѣлъ гораздо свѣжѣе сестры; желтизна не проступала на его лицѣ, и около губъ не было преждевременно сморщенныхъ линій, придававшихъ наружности дѣвушки какое-то надоѣдающее взгляду выраженіе.

Онъ оглянулъ сестру, и на лицѣ его отразилась легкая тѣнь неудовольствія.

— Ты это платье надѣла? проговорилъ онъ, и взглядъ его остановился на розовомъ бантѣ, скудно украшавшемъ талію дѣвушки.

— Да.... А что? спросила та, нерѣшительно огладывая свой гужлетъ.

— Такихъ платьевъ что-то не видно больше; какъ-то иначе охъ теперь носятъ.... пояснилъ братъ.

— Вотъ еще! Какъ же еще носятъ! возразила съ неудовольствіемъ дѣвушка; она не любила когда брать дѣлалъ ей замѣчанія насчетъ ея туалета, и едва ли это не было главною причиной глухаго раздраженія, прорывавшагося въ ея отношеніяхъ къ нему. Женщины которымъ разъ дали понять что имъ недостаетъ вкуса и умѣнья одѣться часто на всю жизнь сохраняютъ уязвленное чувство.

— Право, вотъ этого уже давно не носятъ… продолжалъ братъ, съ сомнѣніемъ проводя пальцемъ по краямъ коротенькаго тюника, — и этотъ бантъ… сзади какъ-то гораздо пышнѣе дѣлаютъ.

У дѣвушки углы рта непріятно раздвинулись, и что-то напряженное и кислое, предшествовавшее готовности заплакать, проступило въ каждой чертѣ лица. Она оперлась кончиками пальцевъ на туалетный столикъ и въ половину отвернулась къ окну.

— Я вовсе не желаю наряжаться какъ...., проговорила она, и желтизна рѣзче оттѣнила ея обращенное къ свѣту лицо.

Въ этомъ намекѣ на другихъ заключалось нѣчто по всѣмъ признакамъ ядовитое, имѣвшее въ отношеніяхъ брата и сестры особенное и щекотливое значеніе. У Николая брови слегка сдвинулись, и на низенькомъ лбу выпукло проступали двѣ-три морщины. Онъ поправилъ въ рукахъ свою мѣховую шапку и пошелъ къ дверямъ, но на срединѣ комнаты остановился и повернулся къ сестрѣ.

— Настя, тебѣ можетъ-бытъ не хочется ѣхать на пикникъ? проговорилъ онъ.

— Зачѣмъ ты это спрашиваешь? возразила сестра.

— Стало-быть не хочется?

— Ты видишь, я ѣду; чего жъ тебѣ еще?

— Но ты этимъ приносишь мнѣ жертву? тебѣ это непріятно?

Дѣвушка не глядѣла на него и покачала носкомъ ботинка; ей нравилось что ея поступокъ называли жертвой.

— Можетъ-быть, сказала она.

— Но отчего, Настя?

— Оттого что не предвижу для себя никакого удовольствія.

Что-то темное опять пробѣжало по лицу Николая и остановилось въ складкѣ между сдвинутыми бровями. Онъ подошелъ къ зеркалу, натянулъ на голову шапку и съ рѣшительнымъ видомъ повернулся къ сестрѣ.

— Настя, отчего ты не любишь Ельницкую? проговорилъ онъ, строго взглянувъ изъ-подъ надвинутаго на брови мѣха.

Дѣвушка неопредѣленно пошевелила плечами.

— Тебѣ вѣдъ это вѣроятно все равно… отвѣтила она съ кислымъ раздраженіевъ, опуская углы губъ. — И ужь конечно это ничего не перемѣтитъ въ твоихъ намѣреніяхъ.

Николаю вдругъ сдѣлалось гадко, и горько, и какое-то ненавистное чувство мгновенно подавило его. «Еще бы твоя закисшая злость на мои намѣренія дѣйствовала!» мысленно возразилъ онъ, сжимая свои крупные, крѣпкіе пальцы. Онъ повернулся къ окну и заглянулъ на площадку: тамъ кучеръ шаговъ проѣзжалъ застоявшуюся тройку.

— Лошади готовы, сказалъ Николай, глядя куда-то мимо сестры въ глубину комнаты.

— И я давно готова, отвѣтила та.

Оба, натянувъ шубы, сошли къ санямъ по узенькимъ доскамъ, посыпаннымъ пескомъ и скрипѣвшимъ подъ ногами. Николай подсадивъ сестру, запахнулся и крикнулъ:

— Къ Ельницкимъ!

Лошади рѣзво подхватили по незаѣзженному снѣгу.

Ельницкіе принадлежали къ чиновной аристократіи губернскаго города. Старикъ Петръ Казиміровичъ предсѣдательствовалъ въ казенной палатѣ, заводилъ только очень хорошія знакомства и жилъ открыто. Онъ былъ польскаго происхожденія, но православный; на родномъ языкѣ не говорилъ никогда даже съ Поляками, а по-русски изъяснялся отчетливо и правильно, ударяя особенно на шипящія согласныя, что придавало его рѣчи непріятную выразительность. Въ сужденіяхъ онъ отличался логичностью и предпочиталъ видѣть во всемъ дурную сторону; но больше всего любилъ заявлять въ разговорѣ свои права на принадлежность къ мѣстному дворянству. Эти права основывались исключительно на женитьбѣ, доставившей ему родство съ нѣсколькими помѣщичьими домами и недурное подгородное имѣнье, которое онъ потомъ еще отдѣлалъ и устроилъ на собственныя благопріобрѣтенныя средства. На жену онъ взиралъ какъ на что то постороннее, исчерпавшее упомянутою услугой все свое назначеніе; дочь, красивую дѣвушку лѣтъ двадцати, любилъ и по-своему баловалъ, то-есть позволялъ женѣ тратить на ея туалетъ значительныя суммы, бралъ ее иногда съ собою дѣлать визиты, и во всемъ остальномъ предоставлялъ ей полную свободу.

Въ это утро у нихъ собралось немногочисленное общество чтобъ ѣхать пикникомъ въ ихъ подгородную усадьбу. Приглашенные состояли все изъ ближайшихъ знакомыхъ: хозяйки дома, Клеопатры Ивановны, женщины еще не старой, ловкой и, какъ выражались въ городѣ, въ свое время видавшей виды. Самъ Петръ Казиміровичъ удалился въ палату, находя затѣваемое удовольствіе себѣ не по лѣтамъ. Въ гостиной, несмотря на небольшое число собравшихся, господствовала та нѣсколько распущенная веселость, которую можно встрѣтить только въ провинціальномъ обществѣ, гдѣ всѣ знаютъ другъ друга чуть не съ дѣтства. Какъ-то весело толкались, что-то безъ нужды выкрикивали.

Ждали только Веребьевыхъ. Съ пріѣздомъ ихъ всѣ высылали на крыльцо, и началось разсаживанѣе по санямъ. Николай Васильевичъ предложилъ свою тройку M-lle Ельницкой; предложеніе было принято, причемъ мать и дочь обмѣнялись взглядомъ, почему-то смутившимъ Веребьева. Настю взяла съ собой сама Клеопатра Ивановна въ свои большія четверомѣстныя розвальни. Визави помѣстился съ ними маленькій, розовенькій, вѣчно-улыбавшійся и раскланивавшійся докторъ, о которомъ злые языки въ городѣ говорили будто Mme Ельницкая несоразмѣрно дорого платитъ ему за визитъ.

Настя старалась улыбаться, усаживаясь въ спокойныхъ розвальняхъ подлѣ хозяйки. Она знала что никто болѣе не возьметъ ее съ собою; и сквозь напряженную улыбку что-то дрожало въ ея лицѣ — какіе-то неулыбавшіеся мускулы.

II.

Тройки неслись гуськомъ по первопутью. Кучера, привставъ за передками, только пошевеливали локтями; бубенчики заливались; бѣлая пыль съ вѣтромъ летѣла въ лицо, осѣдая на бобрахъ и соболяхъ; даже лошади кажется чувствовали какъ хороша была дорога и вытягиваясь, уносились впередъ и впередъ. У Веребьева лицо покраснѣло отъ удовольствія и холода; отвернувъ воротникъ, онъ то засматривалъ черезъ плечо кучера, любуясь широкимъ бѣгомъ кореннаго, то вглядывался въ морозный профиль сидѣвшей подлѣ него дѣвушки. У нея щеки тоже горѣли и глаза щурились подъ побѣлѣвшими отъ снѣжной пыли рѣсницами.

— Хотите, обгонимъ всѣхъ? предложилъ Веребьевъ.

— Хорошо, отвѣтила Ельницкая, не поворачивая головы.

— Гаврило, обгоняй! крикнулъ Веребьевъ кучеру.

Тотъ пошевелилъ кнутовищемъ, обмоталъ руководи возжами и присвистнулъ. Пристяжныя вытянулись; топотъ зачастилъ, сливаясь въ морозный гулъ; комки снѣгу, разбиваясь о щитки, сыпали въ лицо жесткою пылью; вѣтеръ свистѣлъ въ ушахъ. Одна, другая тройка остались позади; вотъ и послѣдняя, вся дымившаяся въ какомъ-то бѣломъ облакѣ, минуты двѣ выскакивала рядомъ, и понемногу начала отставать, точно проваливаясь куда-то.

— Предводительскихъ-то затоптали, проговорилъ Гаврило, вдругъ показавъ изъ-за плеча кончикъ краснаго носа и бѣлый усъ.

Клубъ пара на мгновенье скрылъ его и задымившихся пристяжныхъ. Подъ шубой тепло, а на ногахъ уже не чувствуешь пальцевъ, и при каждомъ порывѣ вѣтра точно иголки вонзаются въ лицо. Верстовой столбъ, чуть ли уже не десятый по счету, сверкнулъ въ глаза изъ-подъ накопившейся на немъ снѣжной шапки.

— Спущу маленько, объявляетъ Гаврило, и подается всѣмъ тѣломъ назадъ, чуть не на колѣни господамъ. Пристяжныя перестаютъ скакать и всхрапываютъ.

Веребьеву вдругъ досадно стало что они такъ много проѣхали.

— Шагомъ! скомандовалъ онъ кучеру.

Онъ обернулся къ Ельницкой и съ какимъ-то страннымъ любопытствомъ разсматривалъ ея головку, нырнувшую въ пушистый мѣхъ и не шевелившуюся отъ холода.

— Вы очень озябли? спросилъ онъ, чувствуя что хотѣлъ сказать что-то совсѣмъ другое, давно уже наполнявшее вою его мысль и стоявшее предъ нимъ сквозь морозъ и снѣгъ.

— Холодно.... отвѣтила Ельницкая и постучала сапожками о деревянное дно саней.

Веребьевъ разсѣянно поддерживалъ разговоръ. Странно, сидя подлѣ Ельницкой и собираясь что-то очень нужное и важное сказать ей, онъ думалъ о другомъ. Ему приходили на мысль его деревенскій домъ, мать, которая должна была сегодня пріѣхать въ городъ, и еще что-то общее, неопредѣленное, что однакожь страннымъ и близкимъ образомъ вертѣлось около Ельницкой и не отдѣлялось отъ нея. Онъ думалъ какъ его не любили его родные, и старался объяснитъ себѣ: отчего? Но какъ онъ ни усиливался стать на какую-то другую точку зрѣнія, на которой стояла напримѣръ его мать, или Настя, онъ ничего не умѣлъ сообразить, кромѣ того что все это «глупости». И онъ начиналъ думать о Ельницкой и еще о чемъ-то, самомъ главномъ и важномъ, что присутствовало въ немъ въ видѣ упрямаго и нетерпѣливаго рѣшенія — а мысль перескакивала на одного изъ самыхъ частыхъ посѣтителей Ельницкихъ, губернскаго льва, по фамиліи Ухолова, и припоминались какіе-то разговоры, слова, какое-то непріятное и смутное впечатлѣніе.... Онъ не успѣлъ опомниться, какъ занесенная снѣгомъ усадьба выглянула на поворотѣ. Mme Ельницкая, на послѣдней верстѣ обогнавшая Веребьева, чтобы пріѣхать раньше всѣхъ и встрѣтить гостей, уже высаживалась изъ саней, поддерживаемая подъ локоть докторомъ.

Остальные подъѣзжали одни за другими. Въ переднюю валилъ паръ изъ поминутно отворяемыхъ дверей, слышалось топанье прозябшихъ ногъ и охрипшіе на морозѣ голоса. Въ каминахъ весело трещалъ огонь; продрогнувшій докторъ, пользуясь суматохой, забѣжалъ въ буфетъ, проглотилъ двѣ рюмки кюммеля и возвратился въ гостиную, невинно потирая руки и рдѣя розовыми щеками. Настю увели отогрѣвать куда-то во внутреннія комнаты.

— Чудесная у васъ эта тройка, обратился къ Веребьеву круглолицый и нѣсколько глуповатый на видъ помѣщикъ. — Я дорогой все слѣдилъ за аллюромъ. Коренникъ-то мятлевскій?

— Мятлевскій.

— Ну, то-то же! заключилъ помѣщикъ, подкинувъ головой съ такимъ видомъ какъ будто послѣ этого не о чемъ было и толковать больше.

Въ столовой прозябшіе гости съ веселымъ нетерпѣніемъ толклись около закуски, гремѣли стульями, стучали ножами и вилками. Докторъ лукаво отказался отъ водки, но за то нагребъ себѣ изъ жестянки чего-то очень хорошаго, и самую жестянку отодвинулъ въ сторону и прикрылъ салфеткой. Настю заставили выпить нѣсколько капель водки и посадили къ печкѣ: она все еще не могла опомниться отъ холода. Горячій паръ носился надъ столомъ; рюмки звенѣли; буфетчикъ, еще наканунѣ прибывшій изъ города для распоряженій, хлопалъ въ углу пробками; веселый, нѣсколько безпорядочный и шумный говоръ наполнялъ комнату.

Въ залѣ кто-то наигрывалъ ритурнель; повторенные звуки раздавались все громче и громче и торопили засидѣвшихся въ столовой. Веребьевъ никогда не танцовалъ; «но почему?» пришло ему въ голову. Онъ повернулся къ Людмидѣ Петровнѣ и ангажировалъ ее на кадриль.

— Вы будете танцовать? съ недоумѣніемъ спросила дѣвушка, вскинувъ на него глазами.

— Да, кадриль, если вы не откажете мнѣ....

— Но первую я уже танцую.

— Такъ вторую.... просилъ Веребьевъ.

Ельницкая какъ-то нерѣшительно кивнула головой.

— Не понимаю съ чего это вамъ вздумалось.... проговорила она, вставая.

Веребьевъ пошелъ вслѣдъ за нею въ залу. Ему очень досадно сдѣлалось что она уже обѣщала первый контръ-дансъ. И кому? Онъ все время быль подлѣ нея; онъ не слышалъ чтобы кто-нибудь просилъ ее. Онъ остановился предъ роялемъ, за который уже усѣлась одна изъ дѣвицъ, исполнявшая при всѣхъ подобныхъ случаяхъ обязанность тапера, и поглядывалъ какъ ставили стулья и размѣщались пары.

Ельницкая въ эту минуту быстро подошла къ Ухолову, разговаривавшему съ ея матерью.

— Съ кѣмъ вы сейчасъ танцуете? спросила она его.

— Сейчасъ? Я еще никого не ангажировалъ....

— Такъ пойдемте, сказала Ельницкая.

Ухоловъ подалъ ей руку.

— Place, place! скомандовалъ онъ, пробираясь съ Людмилой Петровной между нетанцующими.

Веребьевъ машинально посторонился и сталъ за стуломъ Ельницкой. Его непріятно удивило что она танцуетъ съ Ухоловымъ. «Когда это она могла обѣщать ему?» подумалъ онъ опять. У него вдругъ пропала всякая веселость; плохонькіе звуки кадрили какъ-то угрюмо раздражали его. Онъ смотрѣлъ въ спину Ухолову, на его отлично-скроенное платье, на узкій проборъ раздѣлявшій на затылкѣ его густые, слегка курчавившіеся волосы, и опять имъ овладѣло безпокойное, ненавидящее чувство… Онъ дождался новаго контръ-данса и усадилъ Людмилу Петровну между танцующими.

Кадриль показалась ему какою-то безтолковою; онъ нѣсколько разъ сбивался, и при каждой путаницѣ встрѣчался со снисходительнымъ и какъ будто ободряющимъ взглядомъ Ухолова, танцевавшаго vie-à-vie. Этотъ взглядъ раздражалъ и тяготилъ его; онъ чувствовалъ что танцуетъ плохо, ужасно плохо, и что на него смотрятъ; нѣсколько разъ Ельницкая долива была даже потянуть его за руку, чтобы показать что надо дѣлать. А Ухоловъ, какъ нарочно, скомандовалъ grand-rond, и съ какимъ-то веселымъ бѣшенствомъ принялся крутить и гонятъ танцующихъ. Ельницкая впрочемъ тотчасъ вышла изъ круга.

— Я устала, merci, поблагодарила она Веребьева, и прошла въ уборную.

Веребьевъ опять остался одинъ, съ раздраженнымъ чувствомъ стыда и досады. Танцовальный залъ уже не представлялъ для него никакого интереса; напротивъ, никогда не было ему такъ противно смотрѣть на эти вертящіяся пары и слушать пошловатую музыку какъ сегодня. Людмила Петровна не переставала танцовать; ее ангажировали на перебой. Даже Настя была приглашена на двѣ кадрили, и оба раза докторомъ, которому было поручено заняться ею. Веребьевъ чувствовалъ себя совершенно чужимъ среди этого веселья, и съ тоской переходилъ изъ залы въ гостиную и изъ гостиной въ залу, ожидая отъѣзда. Во время одного изъ такихъ скитаній къ нему съ озабоченнымъ видомъ подошелъ Ухоловъ.

— Вы имѣете визави? торопливо обратился онъ къ нему.

— Я не танцую, сухо отвѣтилъ Веребьевъ.

— Какая досада! У меня нѣтъ визави. Да танцуйте пожалуста, добавилъ Ухоловъ совершенно наивно.

Веребьеву давно хотѣлось сорвать на комъ-нибудь свое раздраженіе.

— Я не сдѣлалъ изъ танцевъ своей спеціальности! рѣзко и громко отвѣтилъ онъ.

Ухоловъ сначала удивился, потомъ разсмѣялся.

— Это и замѣтно было, воскликнулъ онъ, вдругъ вспомнивъ смѣнную фигуру танцующаго Веребьева. Тотъ весь вспыхнулъ.

— Я никому не позволяю надо мною смѣяться, а вамъ менѣе всѣхъ! проговорилъ онъ громко, взмахнувъ на Ухолова загорѣвшимися глазами.

Губы Ухолова насмѣшливо улыбнулись, а въ узкихъ глазахъ съ желтоватыми бѣлками сверкнуло что-то злое.

— Вы желаете имѣть со мной ссору? спросилъ онъ довольно спокойно.

«Да», хотѣлъ было бросить ему Веребьевъ, но вдругъ глаза его встрѣтились съ удивленнымъ, строгимъ взглядомъ Людмилы Петровны, приблизившейся къ порогу комнаты и оттуда слѣдившей за вспышкой. Веребьеву вдругъ ужасно совѣстно стало....

— Нѣтъ, даже и ссоры не желаю имѣть съ вами! проговорилъ онъ рѣзко, и отвернулся отъ Ухолова.

Пройдя нѣсколько шаговъ, озъ обернулся: онъ ожидалъ что Ухоловъ бросится за нимъ; но въ комнатѣ уже никого не было.

Послѣ мазурки общество тотчасъ собралось въ обратный путь. Рѣшено было всѣмъ размѣститься въ прежнемъ порядкѣ. Надъ полями начинало уже смеркаться; по дорогѣ чуть искрились плывшія въ воздухѣ снѣжинки, и вдали какъ будто что-то дымилось въ таломъ полусвѣтѣ зимнихъ сумерекъ. На душѣ у Веребьева было неспокойно; онъ все поворачивался въ своихъ широкихъ енотахъ, точно пробуя усѣсться поудобнѣе. Милый профиль женскаго лица уже не такъ ясно какъ утромъ рисовался подлѣ него; полутѣни трепетали около этого лица, и въ морозномъ воздухѣ какъ будто стыли красивыя, мягкія очертанія.

Уже нѣсколько верстъ они проѣхали, а Веребьевъ все собирался заговорить, и не умѣлъ.

— Людмила Петровна, пойдете ли вы за меня замужъ? вдругъ брякнулъ онъ со внезапною рѣшимостью.

Лошади неслись; частый и гулкій топотъ отдавался въ морозномъ воздухѣ, со свистомъ летѣвшемъ имъ навстрѣчу; бубенчики густо позвякивали точно надъ самымъ ухомъ, а Веребьеву казалось будто странная, неестественная тишина настала за послѣднимъ звукомъ его словъ: онъ не движется, и все кругомъ стоитъ и ждетъ....

Ельницкая медленно повернула къ нему край щеки и посмотрѣла на него уголкомъ глаза.

— Вы дѣлаете мнѣ предложеніе? спокойно спросила она. Веребьеву жуткимъ показалось это спокойствіе.

— Да прошепталъ онъ.

Дѣвушка совсѣмъ повернула къ нему лицо.

— Вамъ надо обратиться къ отцу.... сказала она.

Въ головѣ у Веребьева вдругъ зашумѣло и завихрилось; морозъ съ пріятною дрожью прохватилъ его и сжалъ разгорѣвшееся лицо.

— А вы.... вы позволяете? вы согласны? проговорилъ онъ наклоняясь и заглядывая ей въ глаза, щурившіеся отъ холоднаго вѣтра.

— Да.... негромко отвѣтила Ельницкая. Она опятъ глядѣла куда то все прямо и поеживалась въ шубкѣ, прижимаясь къ воротнику разгорѣвшимся кончикомъ уха.

— Вы ожидали что я.... буду свататься? съ какимъ-то любопытствомъ спросилъ Веребьевъ.

Ельницкая быстро повернула къ нему лицо, медленно щуря и раскрывая глаза и улыбаясь уголками губъ.

— Ожидала, отвѣтила она.

Веребьеву опять жутко стало отъ этого коротенькаго отвѣта и спокойно улыбавшагося лица.... Какимъ-то пугающимъ и щекочущимъ холодомъ вдругъ пахнуло на него.

Сзади слышался храпъ нагонявшихъ лошадей; четверомѣстныя розвальни тяжело продвинулись мимо; Mme Ельницкая что-то кричала оттуда; докторъ, помѣщавшійся визави, приподнялъ свою дорогую соболью шапку и для чего-то раскланивался. Веребьевъ замѣтилъ только свою сестру, закутанную поверхъ шубы въ вязаный платокъ и жалостливо глядѣвшую оттуда сквозь выжатыя морозомъ слезы. На минуту эта встрѣча непріятно подѣйствовала на него. «Ахъ, ла какое мнѣ дѣло!» рѣшилъ онъ впрочемъ тутъ же, и обернулся къ Ельницкой.

— Вы догадывались что я люблю васъ? спросилъ онъ, понижая голосъ, и вдругъ почувствовалъ страстное желаніе говорить а выспрашивать все объ одномъ и томъ же.

— Это и не я, а всѣ замѣтили, отвѣтила дѣвушка, и чему-то улыбнулась, какъ будто мысль объ этомъ наводила на какое-то забавное воспоминаніе.

— И вы не сердитесь? не оскорбляетесь? вы себѣ сказали: а Богъ съ нимъ! пусть себѣ! что-то въ этомъ родѣ шепталъ какимъ-то балованнымъ голосомъ Веребьевъ, поглядывая на дѣвушку свѣтившимися и немножко сумашедшими глазами.

Онъ вытянулъ изъ муфты ея руку — рука была въ перчаткѣ; онъ повернулъ ее къ себѣ внутреннею стороной и припалъ застывшими на морозѣ губами къ маленькому кружку, гдѣ бѣлѣла сжатая перчаткой ладонь. Потомъ, внутренно чему-то смѣясь, поцѣловалъ обтянутые лайкой пальцы и сжалъ ихъ въ рукѣ.

III.

Веребьевъ проводилъ сестру домой, гдѣ ихъ ждала уже мать, незадолго предъ тѣмъ пріѣхавшая изъ деревни.

Лизавета Андреевна Веребьева вдовѣла уже дѣть пятнадцать, и хотя на видъ была старообразна и любила жаловаться на возрастъ и недуги, но принадлежала къ числу самыхъ долговѣчныхъ женщинъ. Характера она была тихаго, но мнительнаго; привыкла подобно многимъ вдовамъ думать что только и было ея времячко пока мужъ былъ живъ — хотя на самомъ дѣлѣ покойникъ былъ нрава крутаго и вздорнаго и держалъ ее въ сильнѣйшей зависимости. Но для женщинъ подобныхъ Лизаветѣ Андреевнѣ зависимость не только пріятна, но и необходима: на свободѣ онѣ какъ-то не умѣютъ ни ступить, ни сказать, и быстро опускаются. Лизавета Андреевна тоже сильно опустилась къ тому времени въ которое застаетъ ее нашъ разказъ: разучилась хозяйничать, полюбила изображать изъ себя жертву обстоятельствъ и людской неблагодарности, и никакъ не умѣла поставить себя къ сыну въ такія отношенія которыя указывалась его тридцати лѣтнимъ возрастомъ. Въ результатѣ она всегда и во всемъ подчинялась ему, но только послѣ упорнаго и унылаго сопротивленія, сопровождаемаго капризами и сѣтованіями.

Братъ и сестра пришли прямо къ матери.

— Ну, что у насъ дома? спросилъ Николай, цѣлуя ее въ руку.

— Да все одно — съ людьми ничего не могу подѣлать, отвѣтила Лизавета Андреевна. — Дунька сбѣжала — не хочетъ оставаться, хоть ты что! Терентій поваръ тоже ушелъ — Дергачевы сманили. Совсѣмъ безъ прислуги осталась, хоть ложись да умирай. Я потому собственно и въ городъ поспѣшила, принанять кого-нибудь. А дома теперь ни дровъ нарубить, ни щей сварить.

Лизавета Андреевна протяжно и озабоченно вздохнула.

— И отчего они всѣ мутятся, понять не могу, продолжала она. — ужъ у насъ ли не житье? съ жиру бѣсятся, прости Господи. — Терентій-то, оказывается, былъ воръ, добавила она съ убѣжденіемъ.

Николай на подобныя рѣчи обыкновенно отмалчивался.

— Ну а у тебя тутъ какъ? что у тѣхъ дѣлается? перемѣнила разговоръ Лизавета Андреевна, подразумѣвая подъ тѣми Ельницкихъ, которыхъ почему-то не любила называть по имени.

По тову голоса какимъ была произнесены эти слова и по сопровождавшему ихъ легкому вздоху Веребьевъ могъ догадаться что отношенія матери къ Ельницкимъ нисколько не улучшились; онъ впрочемъ и не раачитывалъ на это.

— Я получилъ согласіе Людмилы Петровны, сказалъ онъ довольно спокойно, хотя въ груди у него сильно дрогнуло.

Мать и дочь переглянулись.

— Вотъ уже какъ? стадо-бытъ я и кстати пріѣхала — прямо къ свадьбѣ? сказала Лизавета Андреевна.

— Не знаю когда будетъ свадьба, отвѣтилъ сухо Веребьевъ. Ему больше всего досадно было что Настя присутствовала при этомъ разговорѣ.

— Не затянутъ, не бойся; торопиться будутъ, неравно какъ бы женихъ не отвертѣлся, проговорила Лизавета Андреевна.

— Кажется имъ нѣтъ причины недовѣрять мнѣ, возразилъ Веребьевъ. Онъ чувствовалъ какъ накипало въ немъ раздраженіе.

— Правда: такихъ жениховъ какъ ты не всѣмъ Богъ посылаетъ, согласилась съ ироніей мать. — Не отвертишься, не таковскій.

Веребьевъ прошелъ неспокойными шагами по комнатѣ и быстро повернулся къ матери.

— Маменька, я давно хотѣлъ васъ спросить: что именно вы имѣете противъ моей женитьбы на Ельницкой? обратился онъ къ ней, рѣшившись не замѣчать присутствія сестры.

Лизавета Андреевна на такой вопросъ не сразу отвѣтила. Она довязала нѣсколько петлей въ чулкѣ, обмотала нитку кругомъ спицы, положила все это на колѣни и тогда уже высказалась:

— Не пара она тебѣ, Николай Васильевичъ, вотъ и весь мой сказъ.

Веребьевъ не разъ уже слыхалъ это.

— Почему же не пара? рѣшился онъ спросить.

— А потому что проведетъ она тебя, не успѣешь ты и оглянуться, пояснила Лизавета Андреевна. — Скрытна она очень, и себѣ на умѣ, и около матери на всякія дѣла насмотрѣлась. Да и не полюбитъ она тебя никогда, не таковскій ты, добавила она съ откровенностью. Веребьева это укололо.

— Что жъ ее заставляетъ въ такомъ случаѣ идти за меня? возразилъ онъ.

— А за кого жъ ей идти? Другіе-то что хвостомъ за ней бѣгаютъ небось не сватаются....

Веребьевъ не въ силахъ былъ продолжать этотъ разговоръ. Все что онъ слышалъ только оскорбляло его и раздражало: онъ уже освоился съ мыслью что мать не можетъ ни понять, ни полюбить его невѣсту. И во всякомъ случаѣ послѣ того какъ онъ получилъ согласіе Людмилы Петровны, могло ли что-нибудь измѣнить его намѣренія? Онъ вышелъ въ переднюю, надѣлъ шубу и отправился пѣшкомъ къ Ельницкимъ.

Ему показалось что лакей отворявшій дверь съ какою-то особенною предупредительностью улыбнулся ему и сказалъ: пожалуйте въ гостиную-съ, тамъ всѣ. «Должно-быть уже знаютъ что я женихъ», подумалъ Веребьевъ, не безъ примѣси удовольствія.

Въ гостиной дѣйствительно присутствовали всѣ члены семейства. Петръ Казиміровичъ по случаю сообщенной ему новости не спалъ послѣ обѣда, и хотя чувствовалъ оттого нѣкоторую тяжесть въ головѣ, но въ виду необыкновеннаго событія старался превозмочь себя и встрѣтилъ Веребьева съ весьма знаменательною любезностью.

— Не хотите ли ко мнѣ въ кабинетъ, сигарочку выкурить? тотчасъ предложилъ онъ. Веребьевъ долженъ былъ заключить изъ того что его разговоръ съ Людмилой Петровной не составляетъ тайны для главы семейства

Въ кабинетѣ Петръ Казиміровичъ предупредительно подвинулъ ему кресло, самъ сѣлъ рядомъ и даже наклонилъ къ нему ухо, какъ бы давая знать что совершенно готовъ тотчасъ его выслушать.... Веребьевъ однако ничего не говорилъ: онъ медленно раскуривалъ сигару, которая слегка дрожада въ его рукѣ, и не умѣлъ прибрать словъ чтобы начать. Петръ Казиміровичъ съ неудовольствіемъ измѣнилъ свое наклонное положеніе, затянулся сигарой и бросилъ на жениха довольно холодный взглядъ, какъ бы выражавшій: «дуракъ ты, не умѣешь къ дѣлу приступить».

— Дочь передала мнѣ сейчасъ что вамъ угодно было сдѣлать ей предложеніе.... заговорилъ Петръ Казиміровичъ самъ. — Мнѣ очень пріятно сообщить вамъ что Людмила Петровна располагаетъ совершенною свободой выбора; отъ ея рѣшенія все зависитъ.

Веребьевъ отъ внутренняго волненія блѣднѣлъ и краснѣлъ во время этой рѣчи.

— Людмила Петровна выразила мнѣ свое согласіе, проговорилъ онъ. Петръ Казиміровичъ съ нѣкоторою торжественностью поднялся съ кресла.

— Въ такомъ случаѣ, сказалъ онъ, — мнѣ остается только поздравить васъ отъ души и просить позволенія назвать своимъ зятемъ.

И онъ деликатно дотронулся рукой до плеча Веребьева а приблизилъ къ нему свое нѣсколько морщинистое, но еще благообразное лицо. Будущіе тесть и зять поцѣловались.

— Молю Бога чтобъ вы оба были счастливы и чтобы миръ и согласіе царствовали между вами всѣми, заключалъ Петръ Казимірояичъ, поднявъ глаза къ потолку и обмахнувъ ихъ вслѣдъ затѣмъ носовымъ платкомъ. — Ну, пойдемте же теперь къ дамамъ, добавилъ онъ, пріостановившись у дверей чтобы пропустить гостя.

Веребьевъ съ недокуренною сигарой вошелъ въ гостиную: онъ позволилъ себѣ сдѣлать это въ качествѣ жениха.

— Молочка, Богъ да благословитъ тебя! поздравилъ Петръ Казиміровичъ дочь, которая торопливо подошла къ нему и прислонилась лицомъ къ его груди.

— Николай Васильевичъ сдѣлалъ намъ честь, просилъ ея руки, объяснилъ онъ женѣ, и тоже поцѣловался съ нею.

Клеопатра Ивановна поспѣшно приблизилась къ дочери и приняла ее въ объятія.

— Мы только молимся чтобъ она была счастлива, а въ судьбу ея не мѣшаемся, проговорила она, обращаясь больше къ жениху. — А маменька не пріѣхала еще къ вамъ? добавила она съ любопытствомъ.

— Пріѣхала, отвѣтилъ съ невольною запинкой Веребьевъ.

— Породнимся, такъ ближе сойдемся съ нею, продолжала Клеопатра Ивановна, переглянувшись съ дочерью; — а то до сихъ поръ какъ-то мало мы съ нею видѣлись, да она кажется и не охотница съ чужими людьми сближаться?

— Она все больше дома сидитъ, отвѣтилъ Веребьевъ: ему этотъ неизбѣжный разговоръ о матери былъ въ тягость.

— Все-таки она сдѣлаетъ честь, заѣдетъ? спросила съ удареніемъ Клеопатра Ивановна.

— Ахъ, разумѣется заѣдетъ, поспѣшилъ успокоить ее Веребьевъ, и отошелъ къ Людмилѣ Петровнѣ.

Петръ Казиміровичъ скоро удалился къ себѣ въ кабинетъ; Клеопатру Ивановну вызвали распорядиться чаемъ.

— Придете въ столовую или вамъ сюда прислать? опросила она уходя.

— Пришлите сюда, маменька, отвѣтила за обоихъ Людмила Петровна.

Женихъ и невѣста осталась вдвоемъ. Веребьевъ, прежде чѣмъ что-нибудъ придумать, взялъ обѣими руками бѣленькую ручку Людмилы Петровны и припалъ къ ней губами; потомъ передвинулъ губы повыше браслета, гдѣ нѣжная кожа руки бѣлѣла подъ желтымъ кружевомъ рукавчика. Ему это позвони.

— Вы говорили уже вашей maman?.. спросила его Ельницкая.

— Говорилъ.... отвѣтилъ Веребьевъ, потупляясь. — Ея согласіе, конечно, только формальность; но она очень рада.... рѣшился онъ прилгнуть.

— Очень рада? переспросила съ удареніемъ Ельницкая: — А мнѣ почему-то всегда казалось что Лизавета Андреевна недолюбливаетъ меня, и Настасья Васильевна тоже.

— Ахъ, это несправедливо, храбро держался Веребьевъ. — У нихъ у обѣихъ несообщительный характеръ, это правда; но я убѣжденъ что сблизившись съ вами короче, онѣ полюбятъ васъ отъ души…

— Мнѣ будетъ очень пріятно въ этомъ убѣдиться, сказала довольно холодно Ельницкая. — Впрочемъ, прибавила она, блеснувъ своими сѣрыми глазами, — вѣдь вы совершеннолѣтній?

Веребьева смутилъ этотъ вопросъ, въ которомъ чувствовалось что-то ироническое, если не враждебное. Онъ нерѣшительно поднялъ глаза на Ельницкую, и ему показалось что онъ поймалъ ея мысль.

— Во всякомъ случаѣ вы будете хозяйкой въ домѣ, сказалъ онъ.

— Конечно.... спокойно отвѣтила Ельницкая. — Простите что я заговорила объ этомъ, добавила она, нѣсколько ласковѣе взглянувъ за Веребьева, — но я вѣдь никогда не носила маски; вы должны были видѣть что я не умѣю подчиняться.

— Равенство правъ — вотъ основа истиннаго счастья, отвѣтилъ нѣсколько книжно Веребьевъ.

— Разумѣется, подтвердила Ельницкая.

Человѣкъ подалъ имъ на серебряномъ подносѣ чай. Веребьевъ, машинально помѣшивая ложечкой въ стаканѣ, думалъ о томъ какъ трудно выразить въ разговорѣ все то что мечтательно толпилось и роилось въ его умѣ, въ чувствѣ, всѣ тѣ неопредѣленныя какъ дымъ и какъ дымъ колеблющіяся ожиданія, съ которыми онъ стоялъ у порога своего счастья.

— Что у васъ такое вышло съ Ухоловымъ? вдругъ вывела его изъ этой мечтательности Ельницкая.

— Я былъ не совсѣмъ правъ предъ нимъ.... отвѣтилъ, заливаясь, Веребьевъ. — Все дѣло въ томъ что онъ мнѣ не нравится, и я не люблю встрѣчать его подлѣ васъ…

Ельницкая усмѣхнулась одними глазами. — Вы однакожь сознаете что ваше поведеніе съ нимъ было почти неприлично? оказала она.

— Я былъ неправъ, повторилъ Веребьевъ.

— А мнѣ это было очень непріятно, продолжала Ельницкая. — Я терпѣть не могу всякой шероховатости, всякихъ порывовъ: въ обществѣ это всегда очень смѣшно. Мало ли кого мы не любимъ?

Веребьевъ ничего не возразилъ. Онъ ожидалъ что Ельницкая будетъ защищать Ухолова; но она говорила о немъ совершенно спокойно.

— Такъ что при будущей встрѣчѣ вы обойдетесь съ нимъ дружелюбнѣе? прибавила она, и приблизила свою руку къ рукѣ Веребьева, который тотчасъ взялъ и крѣпко ложадъ ее.

— Я лучше бы желалъ сдѣлать такъ чтобы больше не встрѣчаться съ нимъ.... сказалъ онъ. Ельницкая равнодушно пожала плечами.

— Къ чему? возразила она. — Да и какъ это сдѣлать? онъ принятъ во всѣхъ домахъ. Не запереться же намъ съ вами отъ всего свѣта....

— Въ городѣ, конечно, это трудно, согласился Веребьевъ; — но въ деревнѣ....

Ельницкая на это совсѣмъ промолчала.

Дѣло, впрочемъ, разрѣшилось весьма просто: Ухоловъ на другой день заѣхалъ къ Веребьеву и поздравилъ его, съ такою развязностью и свободой, какъ будто между ними никогда ничего не было. Веребьевъ, какъ ни подозрительно относился къ своему врагу, въ эту минуту чуть ли не упрекалъ себя за нетерпимость.

IV.

Рядомъ съ домомъ Ельницкихъ стоялъ на той же улицѣ небольшой одноэтажный домикъ, состоявшій всего изъ шести комнатъ, весьма неудобно расположенныхъ и порядкомъ запущенныхъ. Несмотря на зимнее время, въ этомъ домикѣ стучали топоры, скрипѣла пила, визжадъ рубанокъ; маляры съ кистями и ведерками то-и-дѣло шмыгали въ парадную дверь, за которой перепачканный въ краскахъ и крахмалѣ мальчишка выгребалъ прямо на улицу кучи етружекъ и обойныхъ обрѣзковъ. Изъ трубъ цѣлые дни валилъ густой дымъ: домикъ усердно протапливали, чтобы краска и клей могли сколько-нибудь просохнуть.

Всѣ эти работы и приготовленія совершались подъ личнымъ наблюденіемъ Петра Казиміровича, обязательно вызвавшагося позаботиться о будущемъ жилищѣ новобрачныхъ, проводившихъ теперь свой медовый мѣсяцъ въ деревнѣ.

Выборъ дома послѣдовалъ такъ же внезапно какъ внезапно было рѣшеніе молодыхъ переѣхать въ городъ. До свадьбы объ этомъ не было и рѣчи, хотя Людмила Петровна обѣщала пріѣхать на праздникахъ погостить у родныхъ. Но не прошло и десяти дней со времени отъѣзда молодыхъ въ деревню, какъ Петръ Казиміровичъ получилъ отъ зятя коротенькое письмо слѣдующаго содержанія:

«Многоуважаемый Петръ Казиміровичъ. Сколько я ни стараюсь развлекать Милочку тѣми скромными средствами какія находятся здѣсь въ моемъ распоряженіи, но деревенская жизнь оказывается для нея совершенно невыносимою, по крайней мѣрѣ на первыхъ порахъ. Поэтому я покорнѣйше прошу васъ принять на себя трудъ отыскать намъ въ городѣ сколько-нибудь удобную квартиру, и если она будетъ слишкомъ грязна, то наскоро ее отдѣлать. Деньги какія понадобятся на то я возвращу вамъ тотчасъ по пріѣздѣ въ городъ. Милочка поручаетъ маѣ приписать что она совершенно разчитываетъ на ваше обязательное содѣйствіе въ этомъ весьма важномъ для нея дѣлѣ. Н. B.»