И pro и contra (Соболева) — ДО

И PRO, И CONTRA

МЕЧТЫ И ДУМЫ НАДВОРНОЙ СОВѢТНИЦЫ ЛИСИЦЫНОЙ.

I.

Прежде всего должна я предупредить читателя, что всѣ меня называютъ эмансипированной женщиной, прогресисткой. Какимъ образомъ заслужила я это названіе — постараюсь объяснить въ короткомъ разсказѣ. Первоначально я была ни болѣе, ни менѣе какъ русская дворянка и надворная совѣтница… или нѣтъ, ужь позвольте лучше разсказать по порядку съ самаго начала.

Я родилась въ наслѣдственномъ имѣніи моей maman.

Говоря языкомъ старинныхъ романистовъ, всѣ благодѣтельныя феи присутствовали при моемъ рожденіи. Папа мой былъ богатъ, и я явилась на свѣтъ въ очень счастливую эпоху, въ ту прекрасную эпоху, когда особенно была въ модѣ на землѣ фея порядка и благочинія. Чудныя тогда были времена! Дѣвушекъ воспитывали совсѣмъ иначе. Никакихъ идей намъ не позволялось имѣть, а тѣмъ болѣе ломать надъ ними голову, или увлекаться ими. Даже я никогда не слыхивала, чтобы моя maman высказывала какія нибудь другія идеи, кромѣ тѣхъ, которыя удерживала ея память изъ прочитанныхъ романовъ. Я сильно подозрѣваю, что и самъ папа мой жилъ только идеями, благопріобрѣтенными на службѣ… Онъ служилъ когда-то въ молодости по виннымъ откупамъ. Въ тѣ времена все шло не такъ, какъ теперь. Въ журналахъ помѣщались только бонтонныя повѣсти все про благородныхъ дамъ, про гвардейскихъ офицеровъ, про графинь и про юныхъ князей съ выразительной наружностью. Les moujiks russes тогда еще не были въ модѣ. Романы писались обыкновенно такъ: гдѣ нибудь процвѣтали Владиміръ и Ольга, два прекрасныя существа, страстно любящія другъ друга. Встрѣчались различныя препятствія для ихъ соединенія, и четвертая часть оканчивалась или законнымъ бракомъ, или одинъ изъ героевъ гдѣ нибудь погибалъ, оставляя другаго на всю жизнь въ неутѣшныхъ слезахъ. Чтобъ романъ приносилъ пользу читателю, выводилась на сцену и исторія, разумѣется, наша же отечественная, немножко прикрашенная фантазіей автора, какъ и слѣдуетъ «изящной» литературѣ. Дамы занимались приличными рукодѣліями, хозяйствомъ и модами. Мужья служили. Дѣвицы занимались модами и женихами изъ военныхъ, отчасти также музыкой, пѣніемъ и также вышиваніемъ. Всѣ порядочныя mamans требовали, чтобъ ихъ дочки носили корсеты. Я уже сказала, что тогда во всемъ господствовали порядокъ и акуратность. Волосы на головахъ стриглись по мѣркѣ. Будочникъ не дерзалъ высовывать носъ за предѣлы своей будки. Всякій спокойно занимался своимъ дѣломъ, и Боже упаси! еслибъ дамы вздумали пуститься въ эмансипацію. Да мой папа, первый, отрекся бы отъ меня, еслибъ я вздумала такимъ образомъ компрометировать себя, и не бывать бы мнѣ никогда замужемъ за моимъ настоящимъ мужемъ, надворнымъ совѣтникомъ Лисицынымъ.

Дѣтство мое протекло въ деревнѣ. Меня окружалъ съ самой колыбели цѣлый штатъ маленькихъ Матрёшекъ, Катюшекъ, Варюшекъ и Дашекъ. Для чего явилась я на божій свѣтъ — это трудно опредѣлить даже и по настоящую пору. Но съ самаго дѣтства я очень ясно понимала, для чего жили Дашки, Катюшки и Варюшки. Няня Астафьевна убѣдила меня и вкоренила и въ нихъ глубокое убѣжденіе, что вся цѣль ихъ существованія состояла въ томъ, чтобъ угождать барышнѣ, для того чтобъ барыншя не скучала, не плакала, не капризничала и не кусалась. Няня Астафьевна, въ простотѣ души, твердо вѣрила, что и ее Богъ создалъ для того, чтобы всю жизнь служить и угождать барынѣ. Вслѣдствіе такого вѣрованія, у няни не было ничего собственнаго, самостоятельнаго — ни мысли, ни чувства, ни привязанности, ни башмаковъ, ни платья., ни даже чашки чая, до котораго она была большая охотница: все было барское, жалованное… Система моего первоначальнаго воспитанія была очень проста. Мнѣ позволяли дѣлать, что я хотѣла, и, разумѣется, я пользовалась этимъ правомъ. Нянѣ Астафьевнѣ строго было наказано смотрѣть только за тѣмъ, чтобъ ребёнокъ былъ цѣлъ и чтобъ его не дразнили. Все же остальное было предоставлено природѣ. А я съ природой не очень церемонилась: лѣтомъ объѣдалась въ огородѣ огурцами, крыжовникомъ и малиной, безъ всякаго ущерба моему здоровью; зимой, въ дѣтской, окруженная моимъ штатомъ, играла въ разныя игры и вполнѣ предавалась влеченію моей природы, довольно настойчивой и эгоистической. Maman нѣкогда было заниматься мною. Она была тогда еще молода, недурна собой и играла не послѣднюю роль въ обществѣ. Деревня наша была въ двадцати верстахъ отъ губернскаго города. У знакомыхъ часто бывали собранія, обѣды, балы. А моя maman выбивалась изъ силъ, чтобъ во всякое время года и во всякій часъ дня перещеголять нарядами всю губернскую аристократію и, главное, губернаторшу.

Можете сами судить, сколько ей было хлопотъ съ однимъ своимъ туалетомъ, не говоря уже о хозяйствѣ, которому все-таки, волею или неволею, приходилось посвящать частицу дня. Гдѣ же ей было взять еще время для меня? Вѣдь не изъ сорока же осьми часовъ состоятъ сутки. Но что она любила меня горячо и искренно, въ этомъ я не могу сомнѣваться, потому что впослѣдствіи не разъ доказала мнѣ это, какъ умѣла. Дѣло въ томъ, что тогда былъ совсѣмъ другой взглядъ на многіе предметы, въ томъ числѣ и на воспитаніе. Если на ребёнкѣ не было синяковъ да не болѣла у него голова, да не блажилъ онъ, такъ и слава-богу. Чего ему больше надо! Однако, когда мнѣ минуло восемь лѣтъ, maman спохватилась, что пора меня учить чему нибудь. Такъ-какъ богатымъ людямъ, въ тѣ времена, слѣдовало непремѣнно держать гувернантку изъ иностранокъ, то и для моего образованія выписали изъ Москвы высокую, толстую швейцарку, въ родѣ тамбур-мажора. Но какъ она ни была высока и толста, а со мной ей было не справиться. Справедливость требуетъ сказать, что я была своевольная, настойчивая и подчасъ злая дѣвчонка. Но одно спасительное чувство съ самаго ранняго возраста запало мнѣ въ душу. Никогда я не лгала и не обманывала никого, ни для какихъ цѣлей. Обманъ и ложь были для меня непонятны. И теперь, когда я прожила такъ много, когда такъ часто имѣла случай узнать человѣческое сердце, мнѣ всегда становится невыносимо тяжело, когда я посмотрю попристальнѣе на грустную человѣческую комедію. Для чего люди обманываютъ другъ друга, хитрятъ, унижаются одинъ передъ другимъ, лицемѣрятъ? Кажется, въ нашъ вѣкъ прогреса, пора бы убѣдиться, что люди не глупѣе насъ и что всякій обманываемый очень хорошо понимаетъ, что его обманываютъ, но притворяется, что вѣритъ, или по слабости своихъ силъ, или по незлобивости характера. Я только тогда повѣрю въ дѣйствительность прогреса, когда мой ближній, входя ко мнѣ въ комнату, не будетъ освѣдомляться съ лицемѣрнымъ участіемъ о моемъ здоровьѣ, до котораго ему въ сущности нѣтъ ровно никакого дѣла, но когда, въ тяжелыя для меня минуты, онъ будетъ вести себя въ отношеніи ко мнѣ просто какъ человѣкъ, а не какъ человѣкъ свѣтскій. Хотя я и надворная совѣтница Лисицына, но есть и у меня одна мечта, которой подчасъ люблю я предаваться. Я говорю — мечта, потому что еслибъ она могла превратиться въ дѣйствительность, то давно бы осуществилась хоть гдѣ нибудь, хотя когда нибудь. Часто думаю я, какъ было бы хорошо, еслибъ на нашей бѣдной землѣ водворились и осѣняли бы всѣхъ насъ своими крыльями три свѣтлые ангела: истина, теплое искреннее сочувствіе къ человѣку и разумный трудъ. Но виновата, я увлеклась.

Толстую швейцарку, мою наставницу, не взлюбила я за многое, а въ особенности за двѣ вещи: за распредѣленіе занятій по командѣ, въ назначенные часы, чему сильно противилась моя неусидчивая и ничѣмъ необузданная натура. А еще больше за то, что она безпрестанно лгала. Она лгала моей maman, увѣряя ее, что всѣмъ довольна, между тѣмъ какъ въ классной, дѣтской, въ дѣвичьей, въ буфетной, вездѣ гдѣ maman ее не могла слышать, вѣчно ворчала, приговаривая, что такого безпорядка какъ въ домахъ у pométchiks russes она нигдѣ не встрѣчала. Кушанья готовили не по ея вкусу, воротнички и манишки гладили нехорошо. Кофе варился у насъ «d’une manière barbare». Она лгала моему папа, говоря, что я прилежно занимаюсь, между тѣмъ какъ я ровно ничего не дѣлала. Если я скоро выучилась лепетать по-французски, то въ этомъ виновата была моя память и болтливость моей наставницы, а ужь никакъ не собственное мое желаніе. Я обращалась со швейцаркой довольно фамильярно, и она терпѣливо переносила это, потому что жалованье платили ей хорошее. Но наконецъ-таки она не выдержала и въ одинъ прекрасный день пожаловалась на меня папа. Я была кругомъ виновата, но папа и maman мои, которые были оба миролюбиваго характера и не любили, чтобъ безъ крайней надобности нарушали ихъ спокойствіе, обвинили не меня, а гувернантку же на томъ основаніи, что какая жь она сама наставница, если не умѣетъ справиться съ ребёнкомъ. Этой жалобы на меня я не забыла. Штатъ мой былъ изгнанъ изъ дѣтской. Но въ рекреаціонные часы я играла на дворѣ и въ саду съ моими маленькими подругами и передъ ними-то дала слово, что выживу изъ дому швейцарку. Слово это я сдержала. Я грубіянила ей, строила гримасы, проливала ея кофе, пачкала ея платья, такъ что она сама сочла за лучшее отказаться отъ своей питомицы. Къ тому же няня Астафьевна много помогла мнѣ своими наушничаньями на нее передъ maman. Когда она уѣхала, родители мои, посовѣтовавшись между собою, рѣшились взять мнѣ англичанку. Maman находила, что англичанки солиднѣе и настойчивѣе, а слѣдовательно и болѣе годятся въ наставницы. Выписали мнѣ изъ Москвы и англичанку, мистриссъ Тёрлинъ. Она была очень солидна и такъ серьёзна, что сначала я даже боялась смотрѣть на нее, но это продолжалось недолго. Дня черезъ три я присмотрѣлась къ ней и опять возобновилась та же комедія, что и со швейцаркой. Учиться я положительно не хотѣла. Во все время класса я не спускала съ мистриссъ Тёрлинъ глазъ, чтобы потомъ удачнѣе передразнить ее. На бѣду, она была кривобока и хромала. Я изучила всѣ ея позы и движенья и втихомолку выучила всѣхъ моихъ Акулекъ и Дашекъ хромать точно такъ же, какъ она. Въ одинъ прекрасный день, когда мнѣ особенно надоѣла моя нѣмая наставница — потому что я ни слова не понимала изъ всего, что она мнѣ говорила — мы дали блистательное представленіе. Окно ея комнаты въ нижнемъ этажѣ выходило во дворъ, среди котораго былъ зеленый лугъ. Послѣ обѣда, когда мистриссъ Тёрлинъ, отпустивъ меня играть подъ присмотромъ няни, сѣла къ окошечку съ чашкой кофе, я построила на лужкѣ въ шеренгу всю мою команду и сосчитавъ разъ, два, три, хлопнула въ ладоши. По этому сигналу, всѣ дѣвчонки пустились бѣжать одна за другой, вокругъ лужка, прихрамывая точь въ точь какъ мистриссъ Тёрлинъ; только для разнообразія половина команды прихрамывала направо, другая налѣво, а ужь позади всѣхъ, ковыляла я на обѣ ноги. Можете представить себѣ, въ какое негодованіе пришла дочь Британіи, увидѣвъ эту продѣлку. Она бросилась въ гостиную, привлекла за руки родителей моихъ къ окну и кричала что-то по-англійски очень громко и долго. Результатъ вышелъ тотъ, что меня поставили на колѣни, въ первый разъ въ жизни. Акулекъ и Дашекъ, весьма справедливо, велѣли пересѣчь нянѣ Астафьевнѣ, а англичанка на другой же день уѣхала обратно въ Москву, въ сильномъ негодованіи. Тогда-то родители мои увидѣли необходимость приняться со мною за строгія мѣры. Подумали, посовѣтовались и рѣшились отдать меня въ казенное заведеніе. «Тамъ — приговаривалъ папа — выучатъ тебя послушанію и субординаціи».

Почему мои родители принимали казенное заведеніе за исправительный домъ — этого я не знаю. Въ августѣ того же года отвезли меня въ институтъ, гдѣ я пробыла ровно шесть лѣтъ. Должно быть, я очень тупа отъ природы, потому что въ эти шесть лѣтъ ничему не выучилась основательно, даже и родному языку… или нѣтъ, я выучилась основательно дѣлать низкіе, церемонные реверансы. Впрочемъ, это основательное познаніе не принесло мнѣ никакой пользы въ свѣтѣ, потому что сколько я ни выѣзжала, но никогда не видала, чтобы такъ кланялись въ обществѣ. Актрисы на сценѣ, когда благодарятъ публику, раскланиваются почти такимъ образомъ. Но, увы, судьба и родители не готовили меня къ артистическому поприщу и мои реверансы пропали даромъ!

Когда я вышла изъ института, родители мои переѣхали на житье въ Петербургъ. Жизнь моя потекла такъ пріятно и весело, что я не имѣла ни времени, ни охоты, ни повода ни надъ чѣмъ задуматься. Maman моя, какъ добрая мать, сошла съ бальной сцены, и уступила мнѣ свое мѣсто въ кадрилѣ. За то днемъ мы вмѣстѣ съ ней кружились по магазинамъ и по визитамъ. Знакомыхъ у насъ развелось великое множество. Maman очень хотѣлось образовать изъ меня вполнѣ свѣтскую дѣвушку. Въ томъ кругу, гдѣ мы вращались съ половины дня до половины ночи, очень уважали свѣтскость, моды, аристократію и деньги.

У меня не было голоса, но мнѣ взяли учителя пѣнія; у меня не было музыкальнаго слуха — а мнѣ взяли учителя, чтобы продолжать музыку. Все это дѣлалось, я думаю, потому, что мужики наши хорошо платили оброки.

Въ Петербургѣ былъ у насъ одинъ дальній, очень бѣдный родственникъ, Григорій Васильевичъ Темрюковъ. Отецъ мой взялъ его подъ свое покровительство, то есть далъ ему въ нашемъ домѣ одну лишнюю для насъ комнату и ежедневный обѣдъ, за которымъ онъ часто, для собственнаго развлеченья, любилъ читать мораль молодому человѣку. Темрюковъ былъ круглый сирота и бѣденъ какъ Іовъ, или какъ отставной чиновникъ. Онъ пробивался на божьемъ свѣтѣ кое-какъ одинъ, возлагая все свое упованіе на энергію, которой былъ у него большой запасъ, и на талантъ, въ который не смѣлъ еще вполнѣ вѣрить. Въ тѣ времена онъ былъ ученикъ академіи, страстно влюбленный въ великихъ художниковъ, молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-двухъ, довольно неловкій и застѣнчивый въ обществѣ, съ лицомъ некрасивымъ, но умнымъ. Уже въ тѣ годы, господствующій тонъ его рѣчи былъ горькій, подъ часъ тонкій и меткій сарказмъ. Отъ него отъ перваго услышала я, какъ говорится правда. Онъ не принималъ на себя торжественной роли рыцаря истины. Но когда его вызывали на противорѣчіе, онъ не хотѣлъ и не умѣлъ лицемѣрить. Maman называла его, разумѣется за глаза, неотесаннымъ мальчишкой, грубіяномъ. Папа часто пророчилъ ему недобрый конецъ, если онъ не уймется. У нихъ всегда выходилъ споръ за одинъ и тотъ же предметъ. Папа моему очень хотѣлось, чтобы Темрюковъ, какъ русскій дворянинъ, приносилъ дѣйствительную пользу отечеству. Для этой-то благой цѣли, папа нѣсколько разъ покушался посягнуть на его личную и нравственную свободу, хотѣлъ сдѣлать ему благодѣяніе, то есть засадить его на многія лѣта писцомъ въ какую-то управу. Такая страсть благодѣтельствовать выводила молодаго человѣка изъ себя.

Не знаю почему, но я ненавижу слово «благодѣяніе». Я вполнѣ понимаю, какъ горекъ былъ хлѣбъ нашего дома бѣдному Темрюкову и какъ тяжелы были для него ступени нашего крыльца. Когда я вышла изъ института, онъ жилъ уже у насъ. Сначала онъ мнѣ очень не понравился, и мы съ нимъ долго не сходились. Его насмѣшки надъ моимъ воспитаніемъ и надъ нашимъ образомъ жизни не разъ доводили насъ до продолжительныхъ ссоръ. Въ моихъ тогдашнихъ понятіяхъ онъ былъ мальчикомъ, маляромъ, немножко побольше нуля. Одинъ случай сблизилъ меня съ нимъ и заставилъ взглянуть на него другими глазами. Въ академіи была выставка. Всѣ туда ѣздили, и мы отправились. Мы обошли всѣ залы, заглядывая мимоходомъ на картины и останавливаясь передъ тѣми, гдѣ было побольше народа, минутъ по пяти, а гдѣ было потѣснѣе — тамъ и по десяти. Окончивъ этотъ парадный, инспекторскій смотръ, мы возвратились домой. Вечеромъ у насъ были гости и зашелъ разговоръ о выставкѣ. Темрюковъ улыбался какъ демонъ, выслушивая мои сужденья о картинахъ и художникахъ, которыя, впрочемъ, высказывались вовсе не для него. Наконецъ онъ не выдержалъ, отдѣлился отъ нашего кружка и ушелъ въ другую комнату. На другой день зашла какъ-то между нами рѣчь о его занятіяхъ. Я никогда не видала его работъ и сказала, что хотѣла бы посмотрѣть, что онъ рисуетъ.

— Очень вамъ надо, отвѣчалъ онъ, презрительно усмѣхнувшись.

— Отчего жь вы не хотите показать? спросила я.

— Оттого, что васъ не можетъ интересовать то, въ чемъ вы не понимаете толку. Вы еще, пожалуй, примитесь судить о моей работѣ, какъ судили вчера о тѣхъ несчастныхъ картинахъ, которыя видѣли на выставкѣ.

Какъ ни привыкла я, равно какъ и всѣ домашніе, къ подобнымъ выходкамъ Темрюкова, но на этотъ разъ мнѣ стало такъ досадно, а главное, это показалось мнѣ такъ обидно, что я заплакала. Онъ покраснѣлъ и стоялъ передо мною какъ мальчикъ, поглядывая на меня изподлобья и вертя въ рукахъ карандашъ.

— Я васъ обидѣлъ, проговорилъ онъ, наконецъ, полувопросительнымъ, полуизвиняющимся тономъ.

— Нисколько, отвѣчала я, отеревъ слезы. — Я дорожу только мнѣніемъ тѣхъ людей, которыхъ уважаю. Еслибъ у васъ было доброе сердце, то вмѣсто того, чтобъ смѣяться надъ моими сужденьями о живописи, вы постарались бы объяснить мнѣ, въ чемъ я ошибаюсь.

— Но развѣ вы стали бы меня слушать? спросилъ онъ.

— Конечно, стала бы.

— Вамъ скоро наскучитъ. Чтобъ имѣть право судить объ искусствѣ, надо изучить хотя отчасти его теорію, а вѣдь этого нельзя сдѣлать въ два часа.

— Если я захочу, у меня найдется и побольше времени, отвѣчала я.

— Право?

И на лицѣ Темрюкова выразилось недовѣріе.

— Попробуйте, начните читать мнѣ лекціи о живописи.

— Для начала, вы должны завтра же поѣхать въ академію и взять съ собою меня. Тамъ я постараюсь вамъ объяснить, что хорошо и почему оно хорошо. Конечно, эта первая лекція будетъ очень неполна и очень поверхностна. Есть картины, передъ которыми можно стоять по цѣлымъ часамъ и къ которымъ на другой же день опять готовъ возвратиться и опять будешь смотрѣть на нихъ, и все мало. Вѣдь хорошая картина — не кусокъ полотна, на которомъ изображены бездушныя фигуры. Нѣтъ, это — созданье живаго человѣка, его мысль, частица его жизни. Художникъ, поэтъ, писатель всегда живутъ, больше или меньше, разумѣется, одною жизнью съ своими произведеніями. Знаете ли, какое наслажденіе въ томъ, чтобъ взлелѣять, выхолить какую нибудь завѣтную, глубоко-запавшую думу и передать ее въ живыхъ образахъ, передать такъ, чтобъ передъ нею остановился и задумался такой же человѣкъ, какъ я.

Темрюковъ въ первый разъ такъ говорилъ со мною. Я удивилась, почему до сихъ поръ находила, что онъ нехорошъ собой. Въ эти минуты онъ показался мнѣ красавцемъ. Его лицо выражало столько энергіи, такую силу воли, какую трудно предположить, а еще труднѣе встрѣтить.

— Вы любите славу? спросила я, когда онъ замолчалъ, и чувствовала, что спросила некстати.

— Славу? повторилъ онъ задумчиво. — Право, не знаю. Да я думаю, что, можетъ быть, современемъ буду любить славу, но я готовъ скорѣе всю мою жизнь не пользоваться славой, лишь бы въ груди своей носить убѣжденіе, что дѣлаешь дѣло по призванію, а не играешь въ искусство, какъ играютъ въ жмурки. Дорого не то, что про насъ говорятъ люди, а то, что говоритъ собственное сознаніе.

Съ этого дня мы стали хорошими друзьями. Maman ни за что не хотѣла, чтобъ Темрюковъ былъ нашимъ чичероне на выставкѣ, потому что онъ всегда щеголялъ въ рваныхъ перчаткахъ; но я устранила это неудобство — и мы были на выставкѣ. На этотъ разъ всѣ картины получили уже другое значеніе для меня. Каждая изъ нихъ имѣла свой смыслъ. Но, Боже! сколько блестящихъ картинъ потеряли всякую цѣну въ моихъ глазахъ. Какъ онъ бранилъ тѣхъ художниковъ, которые щеголяли атласомъ и бархатомъ своихъ картинъ, и какъ умѣлъ остановить мое вниманіе на невзрачныхъ, повидимому, картинахъ русскаго «жанра». Темрюковъ объяснялъ все это съ такимъ увлеченіемъ, съ такой любовью и благоговѣніемъ къ задачамъ искусства, что заразилъ имъ и меня.

Очень интересна та метода рисованія, по которой, во времена оны, насъ учили въ пансіонахъ и институтахъ. Первоначально насъ заставляли дѣлать палочки, потомъ кружки и наконецъ давали рисовать съ оригиналовъ величественно-классическіе носы. За тѣмъ переходили мы къ головкамъ въ шлемахъ. Нарисовавъ чернымъ карандашомъ достаточное количество физіономій разныхъ героевъ и полубоговъ, вдругъ, ни съ того, ни съ сего, такъ себѣ, для разнообразія, принимались копировать пейзажи. Переходя въ большой классъ, мы всѣ брались за акварельныя краски и подъ нашими перстами разцвѣтали розы, тюльпаны и маки съ порхающими бабочками. Тѣмъ и ограничивались всѣ паши познанія въ искусствѣ. Объяснять, толковать было учителю некогда. Онъ едва успѣвалъ, впродолженіе класса, поправить десятую долю нашихъ копій. Въ день имянинъ родителей, мы дарили имъ великолѣпные букеты, рисованные красками. На экзаменахъ столы украшались изящными рисунками нашей работы. Но еслибъ насъ заставили нарисовать съ натуры чернильницу или яблоко, то изъ двадцати едва ли бы одна съумѣла за это взяться. Темрюковъ началъ со мной почти съ азбуки, то-есть съ первоначальныхъ правилъ рисовки съ натуры. Maman и папа моимъ не очень нравилась моя страсть къ рисованью. Она отнимала у меня много времени, которое прежде употреблялось на визиты и прогулки по магазинамъ. Кромѣ того, имъ не нравилось также и то, что чѣмъ болѣе сближалась я съ Темрюковымъ, тѣмъ становилась серьёзнѣе и равнодушнѣе къ свѣтской болтовнѣ. Не одному рисованью училъ меня Темрюковъ. Часто вели мы съ нимъ продолжительные разговоры и онъ невольно заставилъ меня размышлять. Онъ много-много перенесъ горя, несмотря на молодость. Онъ научилъ меня безпристрастно ставить себя на мѣсто ближняго, и тогда уже не судить его, но прощать ему. Несмотря на горечь его рѣчи, у него была добрая, живо сочувствующая душа. Особенно вынесла я изъ нашихъ бесѣдъ уваженье къ бѣдности. Бѣдняку можно простить многое: можно простить невѣжество, раздражительность, зависть. Богатые имѣютъ все — онъ ничего. Они веселятся — онъ страдаетъ. Они давятъ его своимъ превосходствомъ и еще навязываютъ ему долгъ благодарности, не разбирая того, до какой степени натура человѣка, и ихъ собственная въ томъ числѣ, способна къ благодарности. Изъ всѣхъ золъ въ нашъ вѣкъ, бѣдность — едва ли не самое лютое; даже болѣзнь сноснѣе. Только одного нельзя простить бѣдняку: нежеланія работать, отсутствія энергіи.

Прошло три года, съ тѣхъ поръ, какъ я вышла изъ института. Родители мои съ каждымъ годомъ замѣчали мнѣ чаще и чаще, что я теряю привычки хорошаго тона. Однажды, осенью, Темрюковъ простудился и захворалъ. Болѣзнь приняла опасный оборотъ. Во все время болѣзни, продолжавшейся три мѣсяца, я не видала его. Мы переписывались. Но когда докторъ сказалъ, что онъ очень плохъ и едва ли проживетъ еще день, я встала и отправилась прямо къ нему въ комнату. Даже сама maman, строгая блюстительница приличій, не смѣла остановить меня. Она только посмотрѣла на меня съ изумленіемъ. Впослѣдствіи она говорила, что опасалась, не сошла ли я съ ума — такъ дикъ показался ей мой поступокъ. Темрюковъ очень хорошо зналъ свое положеніе. Онъ умиралъ въ скоротечной чахоткѣ, которая была слѣдствіемъ усиленныхъ трудовъ и сырыхъ квартиръ, по которымъ онъ скитался прежде. Ему не хотѣлось умирать. Смерть явилась къ нему слишкомъ внезапно и совсѣмъ не во время. Онъ только что получилъ золотую медаль. Тяжело умирать при такихъ условіяхъ и въ двадцать-пять лѣтъ! За нѣсколько часовъ до смерти онъ сказалъ мнѣ:

— Не плачьте. Я часто думалъ о томъ, что ожидаетъ насъ въ будущемъ, и скажу вамъ откровенно, предвидѣлъ много горя для насъ обоихъ. Чѣмъ бы все это кончилось? Васъ вѣдь никогда не отдали бы за меня, а мнѣ слишкомъ было бы тяжело, еслибъ вы вышли за другаго.

Это объясненіе было такъ неожиданно и оригинально — на смертномъ одрѣ — что часто теперь рисуется въ моемъ воображеніи комната, съ опущенными сторами; въ полусвѣтѣ, чуть мерцая, теплится лампада; слабый лучъ ея освѣщаетъ замогильной жизнью блѣдное, исхудалое лицо. Никогда не забуду я выраженія этого лица. Оно безъ словъ высказывало цѣлую исторію его жизни. И воспоминаніе минувшихъ страданій, и привычка къ вѣчной борьбѣ, и жажда обольстительной будущности, и безъисходное отчаяніе передъ судьбой, сломившей эту твердую душу — все, все отражалось на немъ и не поперемѣнно, не одно за другимъ, но, какъ-то все разомъ, какъ будто въ послѣднія минуты умирающаго, всѣ силы душевныя пришли въ послѣднее, крайнее напряженіе. И потомъ вдругъ напряженіе этого лица измѣнилось. Взглядъ безконечной любви обратился на меня и остановился такъ, неподвижный…

Онъ уже не жилъ, а я все еще сидѣла подлѣ постели и держала въ моихъ рукахъ его холодную руку. Я, въ первый разъ въ жизни, была свидѣтельницей таинства смерти. Я внимательно разсматривала лицо умершаго.

Голосъ горничной вывелъ изъ забытья.

— Да что вы, барышня, держите его за руку, шепнула она. — Вѣдь онъ ужь умеръ.

— Умеръ! повторила я, выпустивъ руку умершаго и стараясь вникнуть въ смыслъ этихъ словъ.

II.

Мой единственный, едва-начатый романъ такъ и кончился на первой главѣ. Да и не кончился онъ, а какъ-то глупо замеръ, оледенѣлъ. Я могла бы выпустить его изъ моего разсказа, потому что онъ вовсе не идетъ къ дѣлу. Любила ли я кого нибудь или нѣтъ, живъ онъ или умеръ — это все равно для читателя. Но вѣдь я женщина. Могу ли обойти молчаніемъ мой романъ, когда онъ встрѣтился мнѣ на пути моего разсказа? Тѣмъ болѣе, что этотъ романъ такъ измѣнилъ меня! Проходили дни и даже годы, я подвигалась быстро къ тридцатилѣтнему возрасту. Родители мои приходили въ отчаяніе, при мысли, что я останусь старой дѣвой, хотя, по правдѣ сказать, приходить въ отчаяніе было не отъ чего. Какъ бы ни смѣялись надъ старыми дѣвами, но все-таки остаться старой дѣвой добросовѣстнѣе, нежели выйдти замужъ не любя. Дайте женщинамъ другое направленіе, тогда и старыя дѣвы не будутъ существами безполезными и смѣшными.

Въ первые годы по смерти Темрюкова, я избѣгала общества. Пустая, праздная жизнь меня тяготила. Я полюбила живопись вдвойнѣ: и за художническое наслажденіе, какое всегда доставляетъ намъ искусство, и за то, что оно было звѣномъ, соединяющимъ меня съ дорогимъ человѣкомъ. Все это не нравилось моимъ папа и maman. Папа дулся и устроивалъ у насъ по вторникамъ вечера, гдѣ я должна была играть роль любезной хозяйки и занимать гостей. Maman не дулась. Ей было жаль меня. Она такъ же, какъ и я, была женщина и не прочь отъ романа въ жизни, но по ея понятіямъ романъ не долженъ былъ преступать за границы приличія и вѣчный сердечный трауръ былъ для нея непонятенъ. Она такъ искренно и такъ неутѣшно скорбѣла обо мнѣ, такъ часто толковала про необходимость выйдти замужъ для того, чтобъ имѣть положеніе въ обществѣ, что наконецъ мнѣ все это страшно надоѣло. Я не выдержала. Я малодушно отреклась отъ самой себя и отдалась совершенно въ распоряженіе этихъ людей, которые любили меня такою докучливою и тяжелою любовью. Мало по малу я втянулась опять въ омутъ свѣтской жизни. Но теперь я была нравственно ниже, нежели по выходѣ изъ института. Тогда я была куклой, меня извиняло невѣдѣнье. Теперь ничто не могло извинить моей мелочности. Я сознавала это и ненавидѣла общество, которое развивало эту мелочность.

Въ одинъ прекрасный день, надворному совѣтнику Лисицыну вздумалось сдѣлать моимъ родителямъ торжественное и формальное предложеніе насчетъ моей руки и приданаго. Мнѣ сообщили объ этомъ событіи, исчисливъ при томъ всѣ прекрасныя качества моего жениха и прибавивъ въ заключеніе, что мнѣ уже двадцать-седьмой годъ. Я думала-думала — и изъявила мое согласіе. Мнѣ было душно въ родительскомъ домѣ. Я жаждала свободы, потому что свобода была отдохновеніе, покой и нѣкоторыя права впереди. Я думала, что замужней женщинѣ общество больше даетъ свободы, нежели дѣвушкѣ. Выходя замужъ, я нисколько не думала о тѣхъ обязанностяхъ, которыя принимала на себя. Лисицынъ былъ довольно презентабельная личность. Въ обществѣ мужчинъ онъ былъ серьёзенъ, говорилъ мало, но за то много думалъ. Съ женщинами онъ былъ ласковъ и нѣженъ какъ съ дѣтьми, которыхъ собираются обмануть и не взять съ собой на гулянье или въ театръ. Я и до-сихъ-поръ не знаю хорошенько характера моего мужа. Я никогда не позволяла себѣ изучать его. Говорятъ, что онъ добрый человѣкъ. Я вѣрю охотно, потому что вѣрить — потребность нашей души. Выходя замужъ, я не интересовалась знать подробно о занятіяхъ моего супруга. Мнѣ было извѣстно, что онъ служилъ по статской службѣ въ какомъ-то министерствѣ. Я знала очень хорошо всѣ роды службъ въ нашемъ отечествѣ. Я знала, что служить въ военной службѣ, значило быть гвардейскимъ или армейскимъ офицеромъ, кавалерійскимъ или пѣхотнымъ. Быть морякомъ — значило ходить лѣтомъ въ Балтійское Море. Быть инженеромъ — значило чинить шоссе и мосты. Быть статскимъ — значило писать бумаги. Эти бумаги не имѣли ко мнѣ рѣшительно никакого отношенія, несмотря на то, что ихъ писалъ мой собственный мужъ, а потому я о нихъ никогда и не разспрашивала. Жили же мы не тѣмъ, что давали ему за писанье бумагъ — этого было слишкомъ недостаточно — а доходами съ моего имѣнія, а потому я нисколько не удивилась, когда черезъ годъ послѣ свадьбы Лисицынъ окончилъ писаніе бумагъ, то-есть вышелъ въ отставку. По желанію Лисицына мы поѣхали въ деревню. Мнѣ предстояла не блестящая, но за то весьма полезная будущность: я должна была превратиться въ барыню-помѣщицу, засаживать за паутинныя вышиванья тѣхъ самыхъ Акулекъ и Дашекъ, съ которыми игрывала во времена оны, наливать чай моему супругу, толстѣть не по днямъ а по часамъ, протежировать разныхъ мелкопомѣстныхъ приживалокъ и рядиться въ пухъ-и-прахъ для убійственно-монотонныхъ баловъ губернскаго города.

Лисицынъ такъ и разсчитывалъ въ невинности своей души. Но на этотъ разъ мы не сошлись во мнѣніяхъ. Я была терпѣливой, внимательной и послушной женой, кромѣ одного пункта: я имѣла прямыя, здравыя понятія о правѣ собственности. На Темрюковѣ я видѣла, къ чему приводитъ бѣдность! А вѣдь и у меня могутъ быть дѣти. Я не хотѣла бы, чтобы и они нуждались въ молодости, чтобы сырыя квартиры и безсонныя ночи также вогнали ихъ въ чахотку. Основываясь на своемъ правѣ, я распоряжалась сама доходами съ моего имѣнія. По этому поводу у насъ возникло, однажды, нѣчто въ родѣ пренія съ моимъ супругомъ. Онъ старался доказать мнѣ, что между мужемъ и женой все должно быть общее.

— Какъ же, прибавилъ онъ въ заключеніе: — вѣдь ты отдала мнѣ сердце и руку, а не хочешь раздѣлить со мною труда управленія имѣніемъ. Неужели ты цѣнишь деньги выше твоей руки и сердца?

Такое логическое разсужденіе нисколько меня не убѣдило.

— Я отдала тебѣ, мой другъ, отвѣчала я: — мою руку и сердце. Но деньги — совсѣмъ другое дѣло. Деньги съ моего имѣнія созданы именно для того, чтобы быть моими и не доставаться никому, пока я жива. А староста Гаврила прекрасно умѣетъ управляться съ мужиками. Къ чему же тебѣ обременять себя лишнимъ трудомъ? Вѣдь ты созданъ, право, не для труда, а для того, чтобъ наслаждаться жизнью. Я хочу, чтобъ ты былъ совершенно счастливъ. Притомъ же, неужели ты женился на мнѣ изъ-за моего состоянія?

— Конечно нѣтъ, поспѣшилъ сказать Лисицынъ.

— Я въ этомъ увѣрена. Въ противномъ случаѣ я бы тебя ненавидѣла. Можетъ ли женщина любить, а тѣмъ болѣе уважать человѣка, который женится не на ней, а на ея состояніи? Я бы по-крайней-мѣрѣ никогда не могла.

— Неужели всѣ женщины думаютъ такъ, какъ ты?

— Всѣ ли — не знаю. По-крайней-мѣрѣ изъ ста, пятьдесятъ — одного со мною мнѣнія.

— Такъ неужели мужчина при женидьбѣ не имѣетъ ни малѣйшаго права принимать, хотя отчасти, въ соображеніе состояніе будущей жены?

— Никакого.

— Но развѣ это — преступленіе?

— Это — хуже нежели преступленіе. Это — низость. А вообще женщины не любятъ низостей и за нихъ всегда скорѣй расплатятся, нежели за что другое.

— Но какъ прикажешь, если, напримѣръ, мужчина любитъ дѣвушку, а его средства не позволяютъ жениться на ней?

— Надо работать. Для того Богъ далъ голову и руки.

— Но вѣдь мы всѣ работаемъ — то-есть всѣ служимъ.

— Въ такомъ случаѣ средства есть.

— Но если они недостаточны, а онъ влюбленъ безъ ума?

— Да кто же вамъ велитъ вѣчно заниматься писаніемъ бумагъ? Вѣдь мы невиноваты въ томъ, что вы не найдете себѣ другаго дѣла.

— Но что жь намъ дѣлать больше?

— Э, мой другъ, мало ли найдется на свѣтѣ занятій, которыя приносятъ дѣйствительную пользу и вполнѣ вознаграждаютъ труды. Торгуйте, изобрѣтайте машины, стройте ихъ, разводите огороды, наконецъ, это все-таки лучше, чѣмъ разсчитывать на женины деньги.

— Какъ, ты даже огородниками хочешь насъ сдѣлать?

— Я знаю только то, что если мужчина изъ любви къ женщинѣ и для того, чтобъ имѣть средства содержать ее, разведетъ огородъ и будетъ даже собственными руками сажать капусту и рѣпу и потомъ продавать ихъ, то если у той, которую онъ любитъ, есть хоть частица сердца и хоть капля здраваго смысла, она будетъ способна оцѣнить и уважать мужа. Если же мужчина женится для того, чтобъ посредствомъ своей жены пріобрѣсть удобства и роскошь жизни, то и самая ограниченная пойметъ наконецъ, что она — нуль, какъ въ отношеніи къ мужу, такъ и въ отношеніи къ обществу. А вѣдь у женщинъ столько же самолюбія, какъ и у мужчинъ. Самъ посуди, пріятно ли быть нулемъ. Еслибъ, напримѣръ, я вышла замужъ за человѣка, который имѣлъ бы въ виду не меня, а мое состояніе, я каждую бы минуту думала, что моему мужу все равно, еслибъ я была горбатая, злая, кривая, еслибъ у меня не было ни души, ни сердца, еслибъ я была идіотка. А вѣдь такая безпрестанная мысль — самая страшная нравственпая пытка. Это — невыносимое униженіе для женщины… Поневолѣ возненавидишь того, кто ее внушилъ.