3 — ДО

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

РОМАНЪ.

I.

Газеты объявили о большомъ костюмированномъ балѣ въ Клубѣ Художниковъ на Святой.

Петербургскіе клубы, какъ извѣстно, имѣютъ свою публику. Есть очень многочисленное общество для котораго они составляютъ то что называется «свѣтомъ». Есть дамы и барышни которыя безъ клубовъ никогда бы не видали обстановки большаго бала. Есть семейства для которыхъ внѣ клубовъ не существуетъ никакого соприкосновенія съ общественною жизнью, для которыхъ даже всѣ важнѣйшіе моменты ихъ личной жизни связаны съ клубомъ. Тамъ нынѣшняя мать семейства еще дѣвушкой совершила свой первый выѣздъ въ свѣтъ, тамъ она получила тѣ первыя впечатлѣнія вульгарно-раззолоченной роскоши которыя потомъ положили извѣстный осадокъ на ея вкусы и потребности. Тамъ она въ первый разъ дышала острою и не совсѣмъ опрятною атмосферой, которая образуется отъ мимолетныхъ знакомствъ, заключаемыхъ въ антрактѣ между двумя контрдансами, отъ залитыхъ шампанскимъ клубныхъ скатертей и отъ присутствія женщинъ прошедшее и настоящее которыхъ окружено нѣкоторою неизвѣстностью. Тамъ она завязала первыя отношенія съ тѣмъ кто до сихъ поръ состоитъ непремѣннымъ членомъ ея петербургскаго ménage en trois, и туда же она повезетъ свою преждевременно опытную дочь, на ея первый балъ.

Къ этому многочисленному кругу клубныхъ барынь принадлежала и Юлія Владиміровна Лазоринова. Она также прошла чрезъ всѣ впечатлѣнія клубной жизни — впрочемъ не поскользнувшись окончательно: она была слишкомъ самолюбива и осторожна чтобы пренебрегать мнѣніемъ круга въ которомъ вращалась. Притомъ въ ея натурѣ было такъ много вздорности что не оставалось мѣста серіозному увлеченію. Она любила свой клубъ одними инстинктами тщеславія и той фальшивой свѣтскости, которою заражена значительная часть женщинъ петербургскаго средняго круга. Она знала модную сторону жизни исключительно по клубу и по бенефисамъ Михайловскаго Театра, и Петербургъ потерялъ бы для нея всякую привлекательность, еслибъ она не имѣла возможности бывать тамъ въ постоянно свѣжихъ туалетахъ. Жакъ напротивъ терпѣть не могъ клубовъ и тащился туда только для того чтобъ избѣжать сценъ дома. Клубныя поползновенія Юліи Владиміровны были самымъ первымъ поводомъ ихъ несогласій и первою пробой на которой они должны были убѣдиться въ разности своихъ понятій и вкусовъ.

Костюмированный балъ уже нѣсколько дней служилъ для Юліи Владиміровны источникомъ тайнаго волненія. Быть на немъ и не только быть, во и блистать, на этомъ сосредоточились самыя страстныя ея желанія. Она еще никогда не участвовала въ большомъ bal costumé. Въ прошломъ году она видѣла такой балъ съ хоръ, и впечатлѣніе было такъ сильно что она не звала жертвъ которыхъ не принесла бы чтобы пережить его еще разъ уже не на хорахъ, а въ этой блестящей, пестрой, разнохарактерной толпѣ, весело волнующейся въ залитой огнями залѣ. Взбудораженные инстинкты роскоши, нарядной суеты, тщеславія, раздражали и царапали ее до боли, до спазма.

Все дѣло было въ томъ чтобы достать денегъ. Денегъ надо было довольно много. Юлія Владиміровна была того мнѣнія что ужъ если костюмироваться, то неиначе какъ великолѣпно. Дать деньги могъ только Жакъ, но наврядъ ли онѣ у него были. Однако онъ долженъ достать ихъ откуда бы то ни было, потому что иначе какой же онъ будетъ мужъ? Юлія Владиміровна непоколебимо вѣровала въ эту логику, и считала;съ своей стороны достаточнымъ предупредить мужа заранѣе, чтобы дать ему время пріискать требуемую сумму. Существовало впрочемъ маленькое препятствіе, однакожь не такое предъ которымъ она остановилась бы. Дѣло въ томъ что со времени послѣдняго свиданія Жака съ Юхотскимъ, между супругами водворилось нѣкоторое согласіе. Жакъ пересталъ пропадать изъ дому, и даже нѣсколько разъ безпрекословно сопровождалъ жену на вечера и въ театры; а Юлія Владиміровна, какъ ни трудно это ей было, старалась съ своей стороны поддерживать тишину и доброе согласіе. Вопросъ о костюмированномъ балѣ долженъ былъ вновь нарушить домашній миръ. Юлія Владиміровна немножко гордилась этимъ миромъ, какъ результатомъ своей дипломатіи, и ей не хотѣлось первой разрушить его; но когда она подумала о затѣянномъ ею великолѣпномъ нарядѣ, въ которомъ она должна затмить и хвастливую madame Beретёнову, и всѣхъ другихъ знакомыхъ дамъ своихъ, — она почувствовала что не въ силахъ отказаться отъ этой обворожительной мечты.

Она хотѣла сначала быть ласковой.

— У меня къ тебѣ просьба, Жакъ… сказала она вкрадчиво, пройдя вслѣдъ за нимъ послѣ обѣда въ кабинетъ, и даже положила руку ему на плечо. — На Святой въ клубѣ костюмированный балъ, и мнѣ хочется тамъ быть.

— Ну что жь?.. проговорилъ равнодушно Жакъ; — если ты желаешь, я поѣду.

— Но надо костюмъ… ты позволишь мнѣ заказать? досказала Юлія Владиміровна, поднявъ на мужа свои идеальные глаза.

Жакъ припомнилъ какіе ему предстоятъ расходы и сколько отъ нихъ можетъ остаться. Выходило очень не много. Юлія Владиміровна судорожно передернула плечами, когда онъ назвалъ сумму которую можетъ предоставить въ ея распоряженіе. Но она еще не хотѣла обнаружить вспыхнувшаго въ ней раздраженія.

— Этого не хватитъ, сказала она, почти весело улыбнувшись мужу. — Я придумала очень хорошенькій костюмъ la chatelaine; онъ долженъ идти ко мнѣ. Помнишь, ты когда-то сравнивалъ меня съ однимъ старымъ нѣмецкимъ портретомъ, какой-то средневѣковой принцессы. Ты находилъ что въ моей наружности есть что-то du moyen âge… Ужь надо чтобъ я была хорошенькая, не правда ли?

Жакъ подумалъ что ей пора бы уже было забыть про то что онъ когда-то говорилъ ей о ея наружности.

— Я предлагаю тебѣ все что у меня останется отъ необходимыхъ расходовъ, больше мнѣ нечего дать, сказалъ онъ.

Юлія Владиміровна нетерпѣливо вздернула своимъ тонкимъ носикомъ. Задержанное на минуту раздраженіе бурлило ей желчь.

— Что жь я могу сдѣлать съ такимъ вздоромъ! воскликнула она. — Мнѣ надо въ десять разъ больше.

— Но у меня не будетъ такихъ денегъ, отвѣтилъ Жакъ.

— Такъ достань, мрачно сказала Юлія Владиміровна, и лицо ея приняло то фатальное выраженіе которое такъ знакомо было Жаку.

— Достать мнѣ не откуда, тихо проговорилъ онъ, поворачиваясь къ письменному столу.

Юлія Владиміровна знала что если онъ сядетъ къ столу, то раскроетъ книгу, заткнетъ уши и сдѣлаетъ видъ будто ничего не видитъ и не слышитъ. Она быстро выхватила у него студъ и сама на него сѣла.

— Ты пожалуста не воображай что скажешь: «мнѣ не откуда достать» и все кончено. Я рѣшилась во что бы то ни стало быть на этомъ балѣ, продолжала она.

Жакъ съ тоской поглядѣлъ вокругъ. Юлія Владиміровна поймала этотъ взглядъ, быстро подскочила къ двери, заперла ее на замокъ и опустила ключъ въ карманъ. По лицу ея пробѣгала легкая нервная судорга.

— Жакъ, ты долженъ достать мнѣ эти деньги, тихо сказала она сквозь сжатые зубы, подходя къ нему съ видомъ фатальной рѣшимости. — Я скорѣе убью себя чѣмъ откажусь отъ этого бала. Я довольно натерпѣлась въ эти четыре года всякихъ лишеній; я не намѣрена больше прозябать какъ какая-нибудь послѣдняя тварь…

— Укажи же мнѣ, гдѣ я могу достать, возразилъ пожимая плечами Жакъ.

— Вздоръ, можешь, можешь! перебила Юлія Владиміровна, мгновенно переходя къ крикливымъ ноткамъ и притопывая маленькою, изящною ножкой. — Когда мущина хочетъ, онъ все можетъ сдѣлать. На то ты му жъ. Почемъ я знаю гдѣ достаютъ деньги? Займи у кого-нибудь, хоть бы у Юхотскаго, вѣдь онъ твой другъ. Или просто у ростовщика подъ вексель — какое мнѣ дѣло! Только я предупреждаю тебя что если ты завтра не достанешь, я сама пойду занимать и осрамлю тебя по всему Петербургу. Я пойду не къ Юхотскому, которому ты успѣлъ наговорить обо мнѣ всякихъ гадостей, а къ Валковскому, да! И ужь я все разкажу ему, все, пусть весь Петербургъ знаетъ что мнѣ приходится терпѣть отъ тебя!

Злость начинала разбирать Жака, но онъ сдержалъ себя и молча ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Юлію Владиміровну ничто такъ не выводило изъ себя какъ это терпѣливое отмалчиванье.

— Ну что жь? Достанешь ты мнѣ денегъ? бросила она ему, ударивъ по столу карандашомъ, который вертѣла въ рукѣ. Карандашъ хрустнулъ и раскололся пополамъ.

— Нѣтъ не достану, отвѣтилъ Жакъ.

Юлія Владиміровна не ожидала такого категорическаго отказа.

— Какъ не достанешь? Да ты съ ума сошелъ! болѣе взвизгнула чѣмъ проговорила она.

Жакъ круто повернулся на каблукахъ и остановился прямо противъ нея.

— Да, не достану, повторилъ онъ слегка дрожавшимъ голосомъ. — Еслибы мнѣ для того стоило только протянуть руку, я не протянулъ бы ея. Потому что я не желаю доставить вамъ ни малѣйшей радости. Для меня нестерпимо уже и то необходимое что я принужденъ дѣлать для васъ. Трудиться для женщины ненавидящей и оскорбляющей меня — это такой адъ, о которомъ вы неспособны получить понятія. Я ничѣмъ не заслужилъ этой ненависти, этого презрѣнія. Я на буду вамъ мстить за нихъ, но поймите что я никогда не сдѣлаю для васъ ничего кромѣ того къ чему обязанъ.

— Нѣтъ, ты именно обязанъ достать мнѣ денегъ! продолжала на тѣхъ же крикливыхъ ноткахъ Юлія Владиміровна. — Ты и такъ загубилъ мою жизнь, мою молодость! Еслибы тебѣ не пришла несчастная мысль на мнѣ жениться, я теперь была бы также счастлива какъ другія, какъ всѣ! Ты меня хочешь запереть въ четырехъ стѣнахъ, замучить? Такъ нѣтъ же, я лучше сама, однимъ разомъ убью себя. Вотъ посмотри!

Она встала и вытащила изъ кармана стклянку съ какою-то подозрительною жидкостью.

«Ахъ, опять все та же комедія!» съ внутреннимъ, больнымъ и тоскливымъ смѣхомъ подумалъ Жакъ, отворачиваясь отъ жены.

Юлія Владиміровна подошла къ нему, держа предъ собою стклянку.

— Я не позволю больше мучить себя. Я не раба, я жена твоя. Ты обязанъ доставлять мнѣ удобства, на которыя я имѣю право. Еслибы ты былъ честный человѣкъ, ты бы скорѣе въ петлю полѣзъ, чѣмъ отказать мнѣ въ томъ о чемъ я прошу тебя. Я вѣдь не старая, не несчастная какая-нибудь, мнѣ тоже хочется имѣть свои радости, говорила она, повертывая пробочку отъ сткляночки и переходя отъ вскрикиваній къ слезливой дрожи въ голосѣ.

— А приходило ли вамъ когда-нибудь въ голову, какія вы мнѣ радости доставляете? возразилъ Жакъ.

— Я всѣмъ, всѣмъ для васъ пожертвовала! вскрикнула Юлія Владиміровна. — Ахъ, я не могу больше продолжать этой жизни, я убью, убью себя! простонала она, судорожно тряся головой.

Въ эту минуту она уже не думала о балѣ, она подчинялась той чисто физической, болѣзненной потребности, которая иногда заставляла ее безъ всякой близкой причины биться головой объ стѣну. Ей хотѣлось только вымучить какъ можно больше этого до безсмысленности ненавистнаго ей человѣка. Она открыла стклянку и быстро-опрокинула ее себѣ въ ротъ.

Жакъ, отвернувшись, глядѣлъ въ окно, нервно вздрагивая всѣмъ тѣломъ.

— Теперь кончено.... все кончено.... радуйтесь, чрезъ нѣсколько минутъ у васъ не будетъ больше жены.... которая такъ обременяла васъ, говорила слабымъ голосомъ Юлія Владиміровна, шатаясь и проводя рукой по лицу. Видя что мужъ продолжаетъ стоять къ ней спиною, она тихо простонала и закрывъ глаза упала навзничь на диванъ.

Жакъ подождалъ пока она перестала стонать, подошедъ къ ней, осторожно вынулъ у нея изъ кармана ключъ, отперъ дверь и вышелъ. Юлія Владиміровна приняла болѣе удобную позу и продолжала еще нѣсколько минутъ лежать, прислушиваясь къ тишинѣ, наставшей въ домѣ; наконецъ встала, подошла къ зеркалу и, замѣтивъ болѣе обыкновеннаго желтый цвѣтъ своего лица, сдѣлала недовольную гримаску. Потомъ она спокойными, неторопливыми шагами прошла къ себѣ въ спальню, и, кликнувъ горничную, принялась одѣваться чтобъ ѣхать въ гости.

Разыгранная ею драматическая сцена на время успокоила ее и отвлекла отъ главнаго занимавшаго ее интереса. Но на завтра нерѣшенный вопросъ о балѣ опять предсталъ ей. Она менѣе чѣмъ когда-нибудь способна была отказаться отъ своей мечты. Помимо страстнаго желанія блистать во многолюдной толпѣ роскошнымъ туалетомъ, всѣ подробности котораго до обольстительной отчетливости опредѣлились въ ея мысли, съ этою мечтой соединялся теперь соблазнъ мстительнаго чувства, волновавшаго ее раздражительною потребностью поставить на своемъ и взять верхъ въ домашнемъ столкновеніи. Она подумала сначала, нельзя ли заказать костюмъ въ долгъ: разъ что онъ будетъ сдѣланъ, мужъ волей-неволей долженъ будетъ заплатить. Но модистка, испытавшая уже прежде какъ туги были разчеты съ Лазориновыми, подъ благовиднымъ предлогомъ уклонилась отъ заказа. Юлія Владиміровна попробовала попытать счастья другимъ путемъ. Она знала что мужъ въ послѣднее время занимался дѣлами одного богатаго промышленника, и вздумала обратиться къ нему съ письмомъ, въ которомъ, ссылаясь на особыя непредвидѣнныя обстоятельства, просила ссудить ее деньгами въ счетъ будущей платы мужу. Промышленникъ, человѣкъ осторожный и очень мало знавшій Юлію Владиміровну, счелъ за лучшее объясниться съ мужемъ. Жакъ, взбѣшенный, объявилъ женѣ что если она еще разъ позволить себѣ что-нибудь подобное, то онъ броситъ всѣ частная занятія и посадитъ семью на казенное жалованье. Юлія Владиміровна въ ту минуту, сознавая себя виноватою, притихла и поспѣшила уйти отъ взбѣшеннаго мужа. Но въ уединеніи чувства ея приняли нѣсколько иной оборотъ. Овладѣвшая ею хандра опять взбудоражила злую закваску. Она испытывала такую тоску, отъ которой хотѣлось наложить на себя руки. Въ эти минуты что-то болѣзненно сосало ей грудь и ощущалась неодолимая потребность дать физическій исходъ не стерлимо бередящему и царапающему чувству. Какою-то дикою нелѣпостью показалось ей что му жъ разбранилъ ее и I заперся спокойно у себя въ кабинетѣ, тогда какъ она вся терзается и изнываетъ въ злой тоскѣ. Она встала и пошла къ нему.

Дверь въ кабинетъ оказалась запертою: Жакъ съ нѣкотораго времени принималъ эту предосторожность каждый разъ когда расположеніе духа жены предвѣщало опасность. Но Юлія Владиміровна не расположена была остановиться предъ такимъ препятствіемъ, и принялась изо всей силы стучать. Жакъ не отзывался, стукъ усилился; ясно было что Юлія Владиміровна скорѣе дождется чтобы сбѣжался весь домъ, чѣмъ отступитъ отъ своего намѣренія. Дверь наконецъ была отворена.

— Что это ты еще выдумалъ запираться? скажите пожалуста! проговорила она, входя въ кабинетъ и прямо опускаясь на диванъ. По фатальному выраженію ея лица можно было догадаться какъ ненасытна была въ ней сегодня истерическая потребность драмы.

— Что вамъ отъ меня надо? отозвался съ подавленнымъ раздраженіемъ Жакъ.

— Ты кажется хорошо знаешь что мнѣ надо: я хочу на балъ ѣхать! отвѣтила Юлія Владиміровна.

У Жака нервы были уже такъ разстроены предыдущими сценами что перспектива новой мелодрамы обливала его холодомъ. Онъ подумалъ что у него въ наличности было какъ разъ столько денегъ сколько требовала жена, только эти деньги были нужны на необходимые, существенные расходы. Если онъ отдастъ ихъ, то очутится въ безпомощномъ положеніи предъ самыми настоятельными нуждами. Но ему вдругъ сдѣлалось все равно. Ему даже раздражительно-пріятно стало думать что нечего будетъ дать ей на хозяйство, нечѣмъ будетъ заплатить за квартиру, и что можетъ такимъ образомъ произойти катастрофа, которая насильственно вырветъ его изъ этого нестерпимаго, сомкнувшагося около него круга… Онъ отперъ бюро, досталъ оттуда деньги и подалъ женѣ.

Юлія Владиміровна только поглядѣла на пачку и не пошевельнулась. Лицо ея стадо еще мрачнѣе прежняго: она уже не думала о балѣ, ее давилъ приближающійся истерическій припадокъ.

— Какъ это глупо! чѣмъ же мы будемъ жить? проговорила она послѣ короткаго молчанія.

Жакъ, не отвѣчая, только пожалъ плечами.

Въ комнатѣ опять съ минуту длилось молчаніе. Темная, синеватая тѣнь судорожно пробѣгала по лицу Юліи Владиміровны.

— Какъ будто я не понимаю подобныхъ продѣлокъ! заговорила она снова: — Я очень хорошо знаю что тебѣ прочно хочется подбить меня на эту трату чтобы потомъ наслаждаться тѣмъ что на праздникахъ въ домѣ гроша не будетъ, и говорить всѣмъ что это я довела семью до такого положенія. — О, я очень хорошо васъ понимаю, Яковъ Васильичъ! вы всегда были низкій, дрянный человѣкъ. Боже мой, что я за несчастная родилась!

Она опрокинулась на диванъ, всхлипывая все громче и громче и судорожно волнуясь всѣмъ тѣломъ. Потомъ сквозь стиснутыя на лицѣ руки раздался истерическій хохотъ, прерываемый рыданіями. Жакъ тихонько вышелъ изъ комнаты, послалъ къ женѣ горничную, а самъ отыскалъ шляпу и надѣлъ пальто.

Юлія Владиміровна, догадавшись по стуку калошъ что мужъ намѣревается уйти изъ дому, быстро вскочила съ дивана и выбѣжала въ переднюю.

— Не смѣйте уходить! я не хочу, не пущу васъ! я брошусь съ лѣстницы! кричала она, хватаясь руками то за перила, то за пальто мужа.

— Оставьте меня! проговорилъ съ отупѣлою злобой Жакъ, отстраняя ее и спускаясь по лѣстницѣ, мимо вылѣзшаго на шумъ изъ своей коморки швейцара.

II.

Было темно, въ сыромъ и холодномъ воздухѣ пахло талою гнилью, фонари мигали безконечною цѣпью въ запотѣлыхъ стеклахъ, по грязи шлепали торопливою, словно испуганною походкой пѣшеходы и дребезжали развинченныя извощичьи дрожки. Жакъ, сойдя съ крыльца, машинально взялъ направо, не имѣя никакого плана куда идти и что дѣлать. На душѣ у него было гадко, такъ гадко, какъ гадка сама промозглая апрѣльская ночь въ Петербургѣ, вся насыщенная ядовитыми испареніями, копотью и мразью. Тоска наполняла его безсильною, притупленною злобой, и мысль цѣпенѣла въ грузной неподвижности; хотѣлось уйти отъ самого себя, или въ блаженствѣ изнеможенія упасть подъ удручающимъ бременемъ жизни и ничего больше не видѣть, не слышать и не чувствовать.... Свѣтъ отъ фонарей и оконъ тусклыми пятнами ложился на мокрыя плиты, и на мгновенье мелькнувшія въ этомъ свѣтѣ фигуры прохожихъ тотчасъ зловѣще исчезали въ густой мглѣ, словно тѣни населяющія какое-то выморочное царство. никогда петербургская улица не казалась Жаку такъ пустынна и мрачна: онъ чувствовалъ что на нее нельзя нести свое личное горе, что она не зальетъ его праздничнымъ свѣтомъ и шумомъ, и весельемъ безпечно суетящейся толпы, но еще пуще загонитъ его внутрь, въ глубину изнывшей груди.... Онъ повернулъ направо, потомъ еще направо, и поднялся по слабо освѣщенной лѣстницѣ большаго, крѣпкаго и отзывавшагося какою-то внушительною таинственностью дома.

Въ этомъ домѣ, нѣсколько времени назадъ, онъ бывалъ почти каждый день, и его наркотическая атмосфера какъ будто цѣлительно дѣйствовала на раздраженное и болящее чувство. Теперь онъ пришелъ сюда почти инстинктивно, потому что ему некуда было дѣваться, и потому что быть здѣсь доставляло ему въ эти злыя минуты неопредѣленное удовольствіе нравственнаго отмщенія.

Нѣсколько большихъ, неярко освѣщенныхъ гостиныхъ были полны народу. Почти всѣ играли въ карты. Общество было самое смѣшанное, хотя судя по приличнымъ туалетамъ и нѣкоторой однородности выраженій на лицахъ неопытный глазъ могъ бы подумать что всѣ здѣсь принадлежатъ къ одному кругу. Въ толпѣ мущинъ замѣтны были три или четыре дамы, очень красивыя, въ полубальныхъ туалетахъ, съ оживленными, хотя чуть-чуть подрисованными лицами. Въ самой дальней комнатѣ, за большимъ длиннымъ столомъ, усыпаннымъ марками, предъ внушительною кучкой прикрытыхъ подсвѣчникомъ ассигнацій, самъ хозяинъ игралъ въ баккара. Его красивое, еще свѣжее лицо было какъ будто создано для того чтобы внушать довѣріе; поглядишь на него и непремѣнно подумаешь: какой долженъ быть лихой, добрый малый! При входѣ Жака онъ чуть-чуть привсталъ за столомъ и не бросая картъ какъ-то сумѣлъ ломать ему руку, причемъ назвалъ его Василіемъ Яковлевичемъ вмѣсто. Якова Васильевича, но такъ любезно что невозможно было обидѣться за эту маленькую оплошность. Жакъ перешелъ въ другую гостиную, гдѣ видѣлъ все знакомыя лица, которыя встрѣчалъ тутъ много разъ прежде, всё въ тѣхъ же самыхъ позахъ около карточныхъ столовъ. Онъ собственно не былъ знакомъ съ ними, какъ и всѣ здѣсь бывавшіе, и никогда прежде съ ними не здоровался, но сегодня онъ подходилъ къ каждому изъ нихъ и жалъ имъ руки, словно ему хотѣлось чтобъ они всѣ замѣтили что вотъ онъ опять тутъ, что онъ только случайно не бывалъ здѣсь нѣкоторое время, но что въ сущности онъ совсѣмъ принадлежитъ къ ихъ обществу и всегда будетъ бывать тутъ. То что онъ испытывалъ, вдыхая вновь наркотическую атмосферу этого дома, походило на чувство которое должно быть знакомо женщинамъ, когда притупляется первая острая боль побѣжденнаго стыда.

У него сегодня не было опредѣленнаго намѣренія играть. Въ тоскѣ, принесенной имъ съ собою, ему просто пріятно было чувствовать себя единицею среди этого страстно-живущаго общества, существованіе котораго казалось ему наполненнымъ чѣмъ-то свободнымъ, таинственнымъ и драматическимъ. Онъ оглянулся отыскивая гдѣ бы сѣсть такъ чтобъ удобно было слѣдить за всѣми группами, размѣстившимися въ большой гостиной.

— Здравствуйте, Лазориновъ, окликнулъ его нѣсколько гортанный женскій голосъ.

Въ слабо освѣщенномъ углу, на кушеткѣ, лолулежала молодая женщина. Жакъ былъ знакомъ съ ней болѣе чѣмъ съ другими, и между ними установилось съ самаго начала что-то въ родѣ инстинктивной симпатіи. Фамиліи ея онъ не зналъ, а звали ее всѣ Липочкой. Это была маленькая блондинка, съ вѣчно напудренною чолкой на низенькомъ лбу, съ лицомъ общій характеръ котораго напоминалъ собачку. Въ своихъ мысляхъ Жакъ иначе не называлъ это лицо какъ «мордочкой», и*оно въ самомъ дѣлѣ походило на мордочку умной и ласковой болонки. Въ особенности въ круглыхъ бровяхъ, нѣсколько тупомъ безъ горбинки носикѣ и темносѣрыхъ, всегда блестящихъ глазахъ заключалось много сходства со звѣркомъ. Она нравилась Жаку больше всего потому что держала себя гораздо скромнѣе другихъ, и въ ея движеніяхъ, во всей ея внѣшности было много сдержанной. лѣнивой граціи, побѣждавшей всякую рѣзкость.

Она подобрала ножки и указала ему мѣсто на концѣ кушетки.

— Что васъ такъ давно не было? сказала она.

— Я не всегда свободенъ, отвѣтилъ Жакъ.

Липочка никогда его не спрашивала, женатъ онъ или нѣтъ; этотъ вопросъ вообще обходился здѣсь всѣми. Прежде Жакъ находилъ это очень удобнымъ, но сегодня его влекло къ откровенности, къ ]тихимъ изліяніямъ. Онъ досадовалъ что интимная жизнь его неизвѣстна Липочкѣ. Чувство одиночества, безпріютности и ненужности, удручавшее его, толкало къ сближенію. Какъ вдовцы обыкновенно или женятся тотчасъ послѣ траура, или вовсе не женятся, такъ и оскорбленные въ своихъ законныхъ привязанностяхъ въ первое время болѣе всего бываютъ доступны новому чувству.

Липочка замѣтила его разстроенное, печальное лицо, и приподнявъ голову заглянула ему въ глаза.

— Отчего вы сегодня такой невеселый? сказала она.

— На это много причинъ, отвѣтилъ Жакъ. — Я не особенно счастливъ въ жизни.

— Я замѣтила что вы приходите сюда точно спасаетесь отъ чего-нибудь, продолжала Липочка. — Знаете, вы не похожи на другихъ.

— Потому что моя жизнь тоже не похожа на другія жизни: мнѣ ничего не удалось.

Липочка посмотрѣла на него задумчиво и покачала головой.

— Вѣрно что-нибудь одно не удалось, а вы говорите — ничего. Вотъ же въ картахъ вамъ везетъ, я сама видѣла.

— Говорятъ: кому въ картахъ везетъ, въ любви не везетъ, сказалъ съ кислою улыбкой Жакъ.

Круглые глаза Липочки опять задумчиво поглядѣли на него изъ-подъ чолки.

— Не похоже чтобы вы отъ любви тосковали, проговорила она; — у васъ другое горе должно быть.

— Всего есть, отвѣтилъ Жакъ вздохнувъ.

Мигающій свѣтъ свѣчей, многолюдство, лихорадочное оживленіе на лицахъ игроковъ, отрывочныя, то страстно-дрожащія, то глухо-обрывающіяся восклицанія, и что-то болѣзненное, напряженное и судорожное, раздражительно чувствуемое въ самомъ воздухѣ, охватывало его нездоровымъ а все разроставшимся волненіемъ. Подлѣ него, около столика, за которымъ одинъ изъ друзей хозяина металъ банкъ, толпилось все больше и больше народу. Кучка ассигнацій предъ банкометомъ все росла, и вмѣстѣ съ тѣмъ усиливалось оживленіе партнеровъ. «Уголъ» — «на-пе» — «бита» — и опять «бита» — то и дѣло слышалось въ обступившей столикъ группѣ. Многіе приходили изъ другихъ комнатъ и останавливались посмотрѣть на игру. Липочка встала и тоже приблизилась къ столу. Жакъ подошелъ за нею. Нѣсколько минуть онъ молча смотрѣлъ какъ красивыя, далеко выдвинутыя изъ манжетъ руки банкомета съ мѣрностью и точностью машины выбрасывали изъ колоды карты. Обложенное распомаженными бакенами лицо его оставалось неподвижно, и только глаза юрко бѣгали отъ картъ къ длиннымъ записямъ, покрывавшимъ столбиками зеленое сукно. Понтирующихъ въ эту минуту было только двое: одинъ очень смуглый брюнетъ, съ признаками армянскаго типа, злобно слѣдившій налитыми Желчью глазами за отчетливыми движеніями банкомета и тяжело сопѣвшій; онъ проигрывался мрачно, съ грузною неподвижностью человѣка придавленнаго физическою тяжестью. Другой, совсѣмъ юноша, съ гладенькимъ, раскраснѣвшимся и лоснящимся лицомъ, съ голубыми глазами и бѣлокурыми потными волосиками надъ невысокимъ лбомъ, былъ весь въ движеніи, въ судоргахъ. Ему было страшно неловко отъ высокаго туго накрахмаленнаго воротничка, рѣзавшаго щеки; онъ вытягивалъ шею, дергалъ плечами и при каждомъ проигрышѣ ломалъ карту и механически, съ выраженіемъ совершенной безсознательности и тупаго испуга, схватывалъ новую. Онъ очевидно уже не зналъ сколько проигралъ и думалъ только объ одномъ, какъ бы хоть немного еще оттянуть роковую минуту когда банкометъ подведетъ итогъ и скажетъ: баста!

Двѣ новыя карты были убиты.

— Разчитаемтесь, или желаете продолжать? спросилъ банкометъ, скользнувъ по немъ принявшими стеклянное выраженіе глазами.

— Продолжайте пожалуста! отвѣтилъ понтирующій странно-оборвавшимся голосомъ, точно изъ перерѣзаннаго горла.

Жакъ переглянулся съ Липочкой и ихъ мысли встрѣтились.

— Возьмите карту, я назначу кушъ, сказала она.

— Можно присоединиться? спросилъ Жакъ банкомета.

Тотъ молча наклонилъ голову. Жакъ вытащилъ изъ разбросанной по столу колоды карту, и не переворачивая ее, подалъ Липочкѣ мѣлокъ. Понтировавшій молодой человѣкъ тоже схватилъ карту и записалъ уголъ отъ послѣдняго проигрыша. Армянинъ отсталъ, продолжая только тяжело сопѣть.

Банкометъ поправилъ манжеты, какъ дѣлаютъ фокусники приготовляясь къ особенно хитрой манипуляціи, и подрѣзалъ колоду.

— Позволите взглянуть? обратился онъ къ понтирующимъ.

У Жака оказался король, у молодаго человѣка десятка. Бѣлыя, гладкія руки банкомета принялись мѣрно сбрасывать карту за картой. Жакъ все смотрѣлъ на эти руки и на маленькіе кустики волосъ на пальцахъ, бросившіеся ему въ глаза. Вдругъ мучительная мысль ударила ему въ голову: ставка надъ его картой была назначена на очко, а въ королѣ тринадцать очковъ. Это выходило въ нѣсколько разъ больше чѣмъ у него было съ собой денегъ. Если карта будетъ убита, ему придется сознаться что игралъ на мѣлокъ. Жакъ былъ способенъ совершенно теряться въ подобныхъ случаяхъ. Онъ горѣлъ и стыдъ, продолжая почти безсмысленными глазами слѣдить за плавными и отчетливыми движеніями рукъ съ кустиками волосъ на пальцахъ. Случись это съ кѣмъ-нибудь другимъ, можно было бы дать расписку до завтрашняго утра; но Жакъ со стыдомъ и муками отчаянія думалъ о томъ что онъ и безъ того не имѣетъ въ этомъ обществѣ никакого апломба, что ему ни разу не случалось бросать тутъ значительныхъ денегъ, что его и такъ пожалуй только-что терпятъ въ домѣ…

— Десятка дана… король данъ… равнодушно произнесъ банкометъ. — Прикажете получить, или запишете?

Жакъ вздохнулъ полною грудью.

— Запишу, сказалъ онъ, и тотчасъ снова поддаваясь искушенію риска, забывая мучительное волненіе которое только-что испыталъ, загнулъ уголъ, — опять гораздо больше того что имѣлъ.

Карта была снова дана, двѣ слѣдующія также. До сихъ поръ Жакъ все увеличивалъ ставку, теперь сразу понизилъ. Еще прежде, присматриваясь къ игрѣ, онъ выработалъ нѣкоторую систему, основанную на вѣроятностяхъ. На этотъ разъ она оправдалась, маленькая пятая карта была убита. Жакъ продолжалъ понтировать, держась незначительныхъ кушей, пока у него не убили нѣсколько картъ подрядъ. Тогда онъ отыскалъ того самаго короля, который разъ уже былъ данъ, и поставилъ на него всю свою запись. Король опять легъ налѣво.

— Прикажете продолжать? снова тѣмъ же равнодушнымъ тономъ обратился къ нему банкометъ.

Липочка сидѣла прямо противъ Жака, облокотившись одною рукой на столъ и выдвинувъ впередъ свой маленькій тупой подбородокъ. При вопросѣ банкомета она какъ бы нечаянно стукнула по столу ногтемъ чтобъ обратить на себя вниманіе Жака, и когда тотъ взглянулъ на нее, глаза ея опустились, подсказывая ему: да.

Жаку не хотѣлось прекратить игру. Ему еще ни разу такъ не везло какъ сегодня. Лихорадка слегка пробѣгала по его нервамъ, кровь стучала въ голову. Это волненіе вытѣсняло изъ него безрадостное, тусклое чувство, съ которымъ онъ бѣжалъ изъ дому. Онъ нерѣшительно взглянулъ на Липочку, но глаза ея опять настойчиво убѣждали его прекратить игру.

— Разчитаемтесь, сказалъ Жакъ.

Молодой человѣкъ, которому везло съ тѣхъ поръ какъ Жакъ присоединился къ банку, съ грустью взглянулъ на него. Онъ еще далеко не отыгрался, и не зналъ, забастовать или продолжать одному; но тотчасъ, какъ бы стыдясь своей нерѣшительности, загнулъ карту — и проигралъ.

Жакъ скомкалъ поданную ему лачку ассигнацій и сунулъ ее въ карманъ.

— Благодарю васъ, сказалъ онъ Липочкѣ, отходя вмѣстѣ съ ней отъ стола.

— Я рада что вы выиграли, отвѣтила она, пробираясь своею лѣнивою походкой къ кушеткѣ.

Жакъ сѣлъ подлѣ нея.

— Поставьте стулъ между мной и свѣтомъ, вотъ такъ, показала она, забираясь съ ногами на кушетку. Маленькая головка ея приходилась теперь въ полосѣ тѣни, падавшей отъ Жака, и изъ этой полутьмы круглые, немножко сонливые и мечтательные глаза ея глядѣли на него съ выраженіемъ ласковаго, почти дѣтскаго участія. Такъ смотрятъ очень добрыя собаки, отбѣжавъ на два тага послѣ того какъ имъ наступили на хвостъ.

— Отчего вы не хотѣли чтобъ я продолжалъ играть? спросилъ Жакъ.

— Оттого что вы проиграли бы… а мнѣ кажется что эти деньги вамъ очень нужны… отвѣтила вполголоса Липочка. — Здѣсь надо быть осторожнымъ, развѣ вы не видите?

— Какъ, вы думаете что здѣсь?…

— Тс… остановила его Липочка, — не надо чтобы кто-нибудь слышалъ о чемъ мы говоримъ. Я васъ предупредила, потому что мнѣ васъ больше всѣхъ здѣсь жалко; я вижу что васъ, сюда горе загнало.

— Да, это правда, подтвердилъ со вздохомъ Жакъ.

Липочка въ темнотѣ тихо коснулась его руки.

— Разкажите мнѣ, какое у васъ горе, сказала она.

Ея голосъ звучалъ такимъ искреннимъ участіемъ что Жаку показалось, какъ будто половина его горя отошла отъ него вмѣстѣ съ этими словами.

— У меня много причинъ чтобы считать себя несчастнымъ, проговорилъ онъ. — Самое главное кажется то что я никому не нуженъ.

— Васъ никто не любитъ, вы хотите сказать? А сами вы любите?

— Любилъ по крайней мѣрѣ, отвѣтилъ Жакъ.

Липочка отвернулась и долго глядѣла прямо предъ собой отуманенными глазами.

— Я тоже прошла чрезъ все это, сказала она тихо, не оборачивая лица. — У меня тоже былъ романъ, окончившійся также грустно, какъ и большая часть романовъ. И я думаю что я больше васъ потеряла…

Въ ея слабо дрогнувшемъ голосѣ зазвенѣла скорбь не утратившаго ѣдкости воспоминанія. Это ощущеніе чужой скорби волновало Жака, но было что-то мягкое и ласковое въ горечи которую онъ чувствовалъ.

— Вы несчастливо любили? сказалъ онъ вполголоса.

— Нѣтъ, я была очень счастлива, или по крайней мѣрѣ мнѣ такъ казалось, а это одно другаго стоитъ, отвѣтила также тихо Липочка. — Но меня бросили, какъ это обыкновенно бываетъ… Я осталась одна, и мнѣ горько было, какъ и вамъ, почувствовать свою ненужность. Мнѣ приходилось хуже, потому что у меня не было ни средствъ къ жизни, ни родныхъ, ни друзей, ни будущности, — ничего кромѣ скандалезной извѣстности, прицѣлившейся къ моему имени…

— Какая подлость! проговорилъ Жакъ.

— Полноте, что за подлость! возразила Липочка. — Сердцу не закажешь, а денегъ я бы не взяла отъ него, — не могла я кончить такимъ образомъ то что началось совсѣмъ иначе. Но и поправлять испорченнаго я не стала, да и не знаю можно ли было? Все случившееся я обратила въ урокъ, тяжелый урокъ, но за то онъ научилъ меня жить.

— Научилъ жить? переспросилъ Жакъ.

— Да, разумѣется. Я догадалась что незачѣмъ смотрѣть на жизнь серіозно. То-есть въ моемъ положеніи, вы понимаете, пояснила Липочка съ конвульсивнымъ движеніемъ губъ — Потеряннаго не воротишь, но за то мнѣ осталась свобода, а это не послѣдняя вещь. И я ею пользуюсь, какъ только мнѣ вздумается.

— Печальная свобода, сказалъ Жакъ.

— Вы смотрѣли ли когда-нибудь, какъ ходятъ на деревяшкѣ? возразила Липочка. — Неудобно, ужасно, а все же заказываютъ ее себѣ, потому что безъ нея пришлось бы совсѣмъ не двигаться. И мнѣ съ моею свободой все-таки выпадаютъ хорошія минуты. Вотъ и теперь мнѣ хорошо. Мнѣ не больно говорить съ вами обо всемъ этомъ. Я вотъ не гляжу на васъ, а знаю что у васъ глаза стали еще печальнѣе и что вамъ можетъ-быть плакать хочется, а плакать бываетъ хорошо, когда накопляются тихія, сладкія слезы — не отъ злости, а отъ того что въ васъ оскорблено хорошее, доброе чувство…

Она медленно повернула къ нему лицо, лѣниво потянулась всѣмъ своимъ маленькимъ тѣломъ, и улыбнулась. Эта лѣнивая, сонная улыбка чуть-чуть озарила ея лицо и пропала — словно растаяла въ мягкомъ блескѣ глазъ, неспѣшно взглянувшихъ на Жака изъ-подъ напудренной чолки. А у Жака отъ этой улыбки сердце слабо сжалось, разнѣженное новымъ ощущеніемъ раздѣленнаго участія…

— Взгляните, который часъ, сказала Липочка.

Жакъ раскрылъ часы и показалъ ей: было половина перваго.

— Поѣду домой, сказала вставая Липочка.

Жакъ подумалъ что ему будетъ очень скучно здѣсь одному, и тоже собрался уходить. Но когда онъ спускался съ лѣстницы, ведя подъ руку Липочку, онъ опять почувствовалъ внезапный, злой натискъ тоски, и ему представился весь ужасъ одиночества — самаго страшнаго нравственнаго одиночества среди нерасторжимо-крѣпкихъ внѣшнихъ узъ. А онъ былъ еще молодъ, въ карманѣ были деньги, въ крови еще не успокоилось лихорадочное возбужденіе игры, и ему хотѣлось свободы, такъ сильно ея хотѣлось, что онъ кажется готовъ бы былъ крикнуть въ зловѣщую ночную темноту, такъ крикнуть, чтобы разорвалась грудь отъ крика…