Письма Касьянова

1. Из Парижа

Изо всех животных, способных в акклиматизации, человек, как известно, есть самое удобное животное и акклиматизируется всего послушнее и легче; но из различных экземпляров человеческой породы, бесспорно, самое видное, почетное и первое место в этом отношении принадлежит российским людям, то есть российской публике, российским образованным классам, но, конечно, не русскому простому народу. Это исключение просим подразумевать везде, где в нашем письме говорится об России и русских. Поселится ли русский человек, например, в Англии — не только делается он тотчас англоманом по убеждениям, образу мыслей и складу ума (это уже чисто дело головы), но и начинает чувствовать как англичанин: и желудок у него становится английский, и передние зубы как-то вырастают и стискиваются совершенно по-английски. Зато лучшей для него награды и быть не может, как услышать отзыв, что «он англичанин, совсем как есть англичанин!». Поселите русского во Франции, в Париже — и откуда ни возьмись, даже у воспитанника духовной семинарии являются и быстрота говора и парижское произношение буквы «р», как «рр», и парижская певучесть речи, и французская вертлявость, и французская любезность, и мастерство французских фраз: француз, совершенный француз! Если в конце прошлого века Фонвизин серьезно обижался дерзостью комплимента, которым французы обыкновенно приветствовали русского путешественника: «mais, monsieur, vous n’avez pas l’air russe du tout», то русские путешественники XIX века уже совершенно не похожи на чудака Фонвизина, и то, что поражало тогда француза, теперь уже сделалось чем-то совершенно нормальным и законным.

Un Russe ne doit pas avoir Fair russe du tout [русский не должен смотреть русским даже и по виду], и русская колония в Париже была бы в высшей степени скандализована, если б кто-либо действительно внешним своим видом отличался от француза и давал знать, что он русский. Впрочем, кому неизвестно, что русское высшее светское общество в Санкт-Петербурге имеет серьезную претензию — на что бы вы думали? На то, что в нем сохранился французский язык во всей своей старинной, дореволюционной, элегантной, салонной чистоте и красивости, что русские в этом отношении лучшие французы, чем сами французы, что только в Петербурге или в русской аристократической колонии в Париже могут и должны французы отыскивать и le bon vieux francais, и le bon gout старинного французского общества времен г-жи Помпадур и Дюбарри, или даже времен реставрации и господства du noble faubourg St. Germain! Истинно, «полна чудес» русская земля! Чего не найдешь на Руси, на нашей, по выражению «Дня», «святой, великой нашей безобразной Руси!».

Но возвратимся к русским за границею. Перечислять вам подробности, как русский барин охотно и легко голланится, швейцарится, итальянится и даже немечится (последний процесс, впрочем, совершается труднее, потому что тут требуется уже некоторое немецкое добросовестное отношение к науке), мы не станем: это известно каждому, это каждый русский может проверить на себе, по собственному опыту; это можно видеть в особенности на русских духовных миссиях, пребывающих за границей. Между тем как служители всех прочих вероисповеданий не изменяют установленного обрядом своего костюма, нигде, ни даже в Париже, — только русское духовенство старается изо всех сил, чтоб его не признали за духовенство! Разумеется, нет никакой важности в том, ходит ли духовенство во фраке или в рясе, но важность великая в тех побуждениях, которые заставили его сбросить рясу для фрака. Надобности в том нет никакой. Ведь священники римско-католические, протестантские, православные молдавские, валашские, армянские свободно разгуливают по парижским улицам, нисколько не боясь и не возбуждая насмешек, — одни русские стыдятся пред иностранцами своей одежды, своего обычая, своей народности, себя самих! Неудивительно после этого, что русское духовенство за границей не делает прозелитов.

Европа мало знала русских до последней Восточной войны; она их боялась и ненавидела. С того же времени, как русские нахлынули на Европу и наводнили ее собою, Европа узнала их покороче, и результатом этого близкого знакомства вышло глубочайшее и всесовершеннейшее презрение. Это презрение вполне заслужено русскими путешественниками, и Европу нечего винить за то, что она считает их представителями всей русской нации, интеллигенцией) русского народа! Европе неведомо, в каком обратном отношении находится русское «образованное» общество к русскому народу, она не исследовала всей нашей внутренней, домашней истории и потому имеет полное право заключать по нашим путешественникам и о всей нашей стране, а эти последние, как уже было сказано, способны были до сих пор возбуждать только презрение. И это презрение вызывается не варварством, не невежеством (путешественники не уступают своим образованием большинству французов), не внешним неряшеством одежды и уклонением от моды (русские одеваются лучше всех за границей и отступать от моды не смеют), не какими-либо особенными темными действиями, а именно безличностью, безнародностью, или вернее: с одной стороны, душевным холопством, трусостью пред чужим мнением, ложным стыдом, вечною заботою походить во всем на иностранцев, низким искательством у иностранцев похвалы и милостивой улыбки, угодничеством, отсутствием всякой самостоятельности в мнениях и убеждениях; с другой стороны — чванством, хвастовством самым суетным, самого низкого качества, тщеславною расточительностью, и — барством, нисколько не величественным, а пошлым, пошлым до невыразимости! Разумеется, мы говорим про большинство; есть и тут почтенные исключения.

Впрочем, говоря вообще, что же и явили мы Европе, за что бы ей следовало уважать нас? Какую мысль, какое знание, какое открытие? Чем дарит Европу Россия? Да только балетными танцовщицами! Если не головою, так ногами мы действительно взяли! Зато как и услаждается национальное самолюбие русских патриотов при виде восторга, в который впадают иностранцы от искусства российских танцовщиц. Поблагодарим этих единственных представительниц русского народа, вызывающих сочувствие Европы! Quels jarrets, quels mollets, восклицают французы, и с какою гордостью слышит эти возгласы русское ухо!

Русские за границей — это мольеровский bourgeois gentil-homme, мещане во дворянстве. Подобно тому как последние стыдятся своей родни и отрекаются от своего происхождения, так и русские спешат осудить вслух иностранцам все русское, унижаясь, просят извинения для грубой народности русской и восхваляют все заграничное! Где нет русских путешественников! По официальным данным, приведенным в одной из статей октябрьской книжки «Русского Вестника» оказывается, что в 1860 году отправилось за границу 275582 человека. Страшная цифра! Какая местность необъятной России не выслала сюда своих представителей! Уржум, Белебей, Стерлитамак, все уезды Оренбургской, Казанской, Вятской губернии потянулись в Париж, в Дрезден, в Баден! Помещики и помещицы, до старости лет дожившие в своих деревнях, на сытном хлебе, в барском неглиже, халатах, капотах и беличьих тулупах; потревоженные, как стая диких уток, выстрелом охотника, отменою крепостного права, поднялись стаей и опустились на Европу. Можно было думать, что вот они-то, по крайней мере, явят иностранцам что-нибудь свое, оригинальное, — хотя бы и уродливое, — ничуть не бывало! Они действительно очень оригинальны за границей, но не самостоятельностью, а преизбытком душевного раболепства пред иностранцами вообще, пред французами в особенности.

Смотришь и не веришь: какая-нибудь мамадышская барыня, весь свой век солившая грибы и расправлявшаяся по-барски с мужиками, побывав в Париже, уж и жить-то не может без Парижа, — и замечательно, что чем отдаленнее край России от Москвы или Петербурга, тем сильнее тянет помещика оттуда именно в Париж.

275000 русских! Что внесли они нового в Европу? Какой новый элемент общественной жизни? Познакомили ли хоть с Россией? Познакомили действительно — с ее недугом, с полною деморализацией русского общества в смысле политическом и общественном, с его отчуждением от русской народности, с его духовною зависимостью от европейского общественного мнения. Вспомним слова Генесси и других ораторов в английском парламенте о трусости русской в этом отношении и о том, что русские всего пуще боятся невыгодной для себя огласки в Европе! Мы хотели бы забыть, да к несчастию помним еще слишком недавно раздавшиеся на сенатской трибуне слова двоюродного брата императора Наполеона, во всеуслышание всего мира. Конечно, этот принц plon-plon, состоящий при Людовике-Наполеоне в качестве демократа и революционера, которого Французское правительство спускает с цепи полаять, когда признает это нужным, — конечно, принц Наполеон не пользуется ничьим уважением в Европе, но тем не менее слова эти были произнесены публично с трибуны, несмотря на присутствие нескольких тысяч русских в Париже. Он сказал, что «русские, после Восточной войны, явились целовать руку, которая их била». И он прав, вот что и ужасно! Он прав, потому что действительно таково было поведение русских путешественников в Париже…

«Поучите нас, мы невежды, простите нам наши вины, снизойдите к нашей неопытности, наставьте нас, глупых…». Вот что слышится в словах и, так сказать, между слов у русских за границей. «Вы больно деретесь, но мы вам благодарны, нам благодетельны были эти побои… мы в русской литературе хором прославляем благодеяние парижского мира!..».

Да, принц Наполеон, повторяем, имел право нанести нам такое оскорбление, которого бы не вынесла равнодушно ничья чужая национальность… А мы… Посмотрите: русское общество в Париже даже не поморщилось — и продолжает по-прежнему являться на праздниках…

275000 человек, из которых, конечно, половина поселилась за границей на долгое житье, с целью воспитания детей. Хороши будут дети! Есть чему радоваться!

Я удивляюсь, как ваша газета так легко относится к этому печальному факту, пагубному для России во всех смыслах: и в экономическом, и в нравственном, и в социальном. Или вы глядите на эту дворянскую эмиграцию из России как на явление вполне законное и даже желанное? Вы, вероятно, думаете, что лучше для России избавиться этого населения русской земли, что Бог с ними, с такими русскими, что Русь в них не нуждается и они ей только мешают; наконец, что все эти путешественники — лишние люди… Может быть вы и правы!

Париж, 21/12 марта.

2. Из Парижа

Представьте себе какая странность! Лишние в своем отечестве люди оказываются лишними всюду! Так мудрено устроен этот мир, что куда ни сунешься, желая высвободиться из душной атмосферы народности, национальных и отечественных интересов, везде наткнешься на какое-нибудь «отечество» или «национальность». Пре неудобно, особенно для наших русских космополитов! Известное дело, что русскому, влекомому широким сочувствием собственно ко всему человечеству, с сердцем, бьющимся единственно для общечеловеческого, почему-то представляется, что все сие обретается только за границей, и велико бывает его разочарование, когда нигде не удается ему поймать, увидеть, обнять человечество вообще, а в разверстые объятия космополита попадает на первом же шагу немец! Да и то не просто немец, als solcher, а немец известного сорта и вида, определенный in genere и in specie: сначала прусак, который скажет вам с гордостью, ткнув себя пальцем в грудь: hier pocht ein preussisches Herz [Здесь бьется прусское сердце], потом саксонец, потом гессен-касселец, гессен-дармштадтец, гессен-гомбургец, гессен-филиппсталец, гессен-филиппсталь-баркфельдец (у которого тоже pocht ein hessen-plilippstahl-barkfeld-sches Herz), и чуть ли не гессен-гессенец!.. Везде за границей люди живут у себя дома, а изо всего этого выходит как-то человечество вообще, и вырабатывается общечеловеческое!

Странно! Русский же нарочно дома не живет, рыщет по всему свету, отрешился от узких оков, налагаемых понятиями о семье, национальности, родной стране, а все-таки и сам себя не смеет причислить к «человечеству» и «общечеловеческого» ничего у него не вырабатывается! Странно! Больше чем странно: несправедливо! Латинское изречение гласит: homo sum и проч., то есть: я человек и ничто человеческое мне не чуждо; русский говорит: «я человек и потому все русское мне чуждо; мне подавай — общечеловеческого», — а оно-то и не дается! Мало того: путешествуешь по Европе, живешь, кажется, со всем человечеством одною жизнью, а все-таки туземцы Европы смотрят на тебя как на праздношатающегося, как на лишнего и незваного гостя!

Но никогда наши лишние не оказывались до такой степени лишними за границей, как теперь, при современных событиях в Польше. Даже в Париже, в этом притоне лишних людей всего мира, наши русские гулящие люди (употребляя юридический термин допетровской Руси), вправе запеть песенку:

Мне моркотно молодому,

Нигде места не найду!

Нигде, даже в Прадо, даже в Баль-Мабиле, этом заветном русском dahin, куда так ревностно стремятся помыслы русских из России, этом гостеприимном приюте, где им привольнее и теплее, чем дома, где они, казалось, уже получили права некоего гражданства, и вдруг…

Баль-Мабиль очень сочувствует полякам, — очень; все гризетки преклоняются пред общественным мнением, вся канканирующая и неканканирующая публика повторяет, как истину, о которой уже и не спорят, что Франция, toujours si liberale, si genereuse, должна помочь «народу-мученику» и освободить его от варваров… Варвар! Чего не делали мы, чтоб попасть в другой чин, сколько поклонов и миллионов потрачено, чтобы заслужить повышения в европейцы, чтобы своими сочла нас Европа, — ничто не берет! Чуть что заденет ее за живое, все старое выплывает вновь, и опять — «казак», «кнут», «варвар» на языке у каждого француза, от пляшущего на балах Тюильери до пляшущего в Баль-Мабиле. Недавно, говорят, на бале в этом знаменитом заведении толпа окружила одного господина, который почему-то подал ей повод думать, что он русский. «Вон его, вон, — заревела публика, — мы не хотим видеть здесь русских, пусть убирается он к своим казакам, на родные снега» и пр., и пр. Господину этому грозила серьезная опасность: шляпу с него сбили, пинки посыпались на него со всех сторон. «Я не русский, я не русский», — завопил он жалостливым голосом… «Нерусский, так кричите: да здравствует Польша!». Господин прокричал, но как-то нерешительно. «Громче, громче!» — повелела толпа. Господин повиновался. «Кто же вы?» — продолжали подозрительно допрашивать его баль-мабильские гости. «Я… Поляк»… — «Поляк? Зачем же вы здесь, отчего вы не уехали драться с русскими?..» — «Я поеду, непременно поеду». — «Вон его, вон, вон поляка, который пляшет в Париже, в то время как в Польше дерутся, вон!..» И господина выгнали.

После этого изгнания русских из Баль-Мабиля постиг, как слышно, русских таковой же остракизм и в Прадо, и в Шато-де-Флер, и в некоторых театрах. Бедные! Пришлось-таки страдать за национальность, от которой всю жизнь отрекались и которой пуще греха стыдились!.. С мальчишками, с воспитанниками Политехнической школы, не советую теперь встречаться на улице ни одному русскому. И не только в Париже, даже в Германии немцы, как картофель на сковороде, горячатся и шипят «симпатиями» к Польше; за табльдотами в отелях происходят иногда очень и очень неприятные сцены. Рассказывают, что в Дрездене дети одного русского поселившегося там помещика были вываляны в грязи мальчишками по наущению какой-то польской патриотки. Одним словом, дело дошло до того, что русским, пребывающим за границею и вращающимся не в самом высшем кругу, приходится на каждом шагу испытывать всевозможные унижения и оскорбления. Конечно, русский человек на обиду снослив, да и брань на вороту не виснет, — но всему есть пределы. Остается или бежать домой, в Россию, или же отрекаться, стократ отрекаться от своей народности, — от всякой солидарности с своим народом и своим отечеством!

Не могу ручаться за достоверность слуха, но в Париже рассказывали, что после речей о России, о Польше, произнесенных в сенате, некоторые русские, сделав визит всем ораторам, нарочно обошли (и дали это заметить) кого бы вы думали?.. Именно Ларош-Жакелена, произнесшего речь в защиту России, или вернее в опровержение бессмысленных речей Бонжана и Кo!!!

Впрочем, у нас в Париже есть русские de la haute volee, которые поняли, что в настоящую минуту самое лучшее положение, которое они могут принять в обществе, это все же навести на себя слегка лак патриотизма, — обзавестись несколько отечеством, хоть для вида. Быть человеком лишним, без отечества, без национальности се n’est pas aristocratique, са sent le democratisme a cent lieues, ну а с некоторым оттенком национальности и патриотизма c’est tres distingue, la pose! Присоедините к ним людей, принадлежащих, уже по самому чину и званию, к «непременным» патриотам, и вы поймете, каким образом могла составиться и составилась в Париже une collecte, подписка «в пользу раненых и семейств убитых русских воинов в Царстве Польском». Когда это мое письмо придет в Москву, список парижских жертвователей будет уже, вероятно, распубликован в газетах. Он невольно бросается в глаза самыми знатными по происхождению, положению и богатству именами, но все же оказывается, что наш посланник пожертвовал вдвое более самого крупного жертвователя изо всех остальных, например г-на Демидова. И на какую значительную сумму расщедрились наши «русские путешественники» — на 6410 франков, или 1680 р. 84 коп!.. Шесть тысяч четыреста франков, и на такой предмет! Чего же больше?.. Ведь это для русских солдат, — не для какого-нибудь Monsieur Londinsky…

Вот M-r Londinsky, — так тот успел вытянуть у двух русских княгинь несколько поболее 6000 франков, — так, безделицу — миллион семьсот сорок пять тысяч франков… Не верите? Да на днях, 17 марта (нового стиля), дело это рассматривалось в исправительном трибунале Сенского департамента. Лондинский уроженец Царства Польского, выдававший себя в Париже за иностранного доктора, открыл у себя «кабинет сомнамбулизма». Какая западня для русской дамы! И точно, в эту западню попалась русская княгиня Волконская, а потом и сестра ее, княгиня Лобанова, и обе, почувствовав, благодаря сомнамбулизму, неограниченную доверенность к своему ловкому доктору (которого принимали за иностранца: будь он господин Лондинской, а не M-r le docteur Londinsky, он не внушил бы веры!), вручили ему, на разные предприятия и спекуляции, свои капиталы. Эта слепая доверенность продолжалась шесть лет, с 1856 по 1862 гг., когда наконец доктор, забрав капиталы, исчез, обман обнаружился и начался иск. Суд решил дело в пользу княгинь, но из 1745000 франков присудил возвратить им всего 150 тыс., а об остальных предоставил искать, как выражаются в России, «от сего дела особо, гражданским порядком».

Вот куда деваются русские капиталы! Вот превратности судеб, испытываемые русскими богатыми барынями в Париже! Этот процесс самым красноречивым образом, как нельзя более кстати, подтверждает справедливость моего отзыва в 1-ом письме о русских путешественниках.

Да-с, наши соотечественники за границей, эмигранты и простые путешественники, немало содействовали образованию в Европе того лестного общественного мнения о России, какое теперь существует, — и их влияние отразилось даже на понятиях самих западных правительств. Император Наполеон говорил, как уверяют, барону Б., что «заключая по речам представителей русского общества, являющихся в Париже, и по голосу русской журналистики, что русские сочувствуют идее восстановления Польши в ее исторических границах, он думает, что это восстановление не могло бы встретить серьезного сопротивления и что вообще польское дело пользуется в России общею популярностью». В этих речах Наполеона (если только они действительно были произнесены) что ни слово, то ошибка. Начать с того, что он основывает свое заключение на «голосе русской журналистики?». Разве на безгласности? Это было бы вернее. Конечно, в настоящем случае молчание журналов вовсе не то означало, что видели в нем европейские политики; тем не менее не могу скрыть от вас что это молчание, в котором журналистика вовсе не виновата, было здесь растолковано в невыгодную для России сторону и показалось красноречивее всяких слов, — самым убедительным голосом русского общественного мнения в защиту Польши! Особенно же произвело здесь видимый эффект ваше объявление в 5-ом номере «Дня», переведенное и напечатанное «Нордом», о том, что вы пишете, но не можете почему-то помещать ваши статьи о Польше. Эта заметка перепечатана была во многих газетах, — и хотя патриотизм вашего направления каждому ведом, особенно же полякам (это несомненно), однако же ваше объявление дало некоторым повод думать, будто искреннему выражению общественного мнения в России положены преграды и что оно может высказываться только в известном направлении… Подите же растолкуйте глупым иностранцам, что это не правда, что это не так — не верят!!

В последнее время статьи «Московских Ведомостей», отчасти переведенные в «Le Nord», отчасти прочитанные официальными знатоками русского языка при французском Министерстве Иностранных Дел, несколько ослабили впечатление, произведенное всеобщей немотою русской прессы, — но все же и до сих пор голос этой газеты звучит слишком одиноко, не находя поддержки в прочих органах журналистики, и потому еще не признается здесь за выражение общественного мнения. Если б все прочие органы русской публицистики высказывались вполне свободно, тогда бы иностранцы видели, что, несмотря на различие мыслей в разрешении вопроса о самом Царстве Польском, в России действительно существует единодушное всенародное мнение о невозможности восстановления исторических границ Польши, о том, что ни одного фута земли в Западной Руси не должны и не можем уступить мы Польше и что вмешательство западных держав встретило бы в нас самый отчаянный, самый могучий отпор. Тогда бы иностранцы лишены были всякой возможности предполагать, будто за высказывающимся, так несвободно или же так официально, общественным мнением есть еще другое, таящееся во тьме, настоящее общественное мнение!

Надобно признаться, впрочем, что адресы Петербургского дворянства и Думы произвели сильное ощущение (sensation) в здешнем обществе. «Le muet a parle!» Немой заговорил! — пронеслось по Парижу. Но, к сожалению, это адресы только Петербурга и его губернии, это еще не коренная Россия. Может быть, и вероятно, теперь последуют один за другим адресы от всей России, но, к сожалению, они до сих пор не оглашены, и первое впечатление, произведенное петербургскими адресами, начинает несколько ослабевать. К тому же нашлись некоторые поляки, живавшие долго в России, во время оно, и как нарочно хранящие об оном времени самую свежую память. Они порассказали кое-что о том, как, бывало, составлялись подобные адресы в прежние годы, и хотя это время perfectum, plusquamperfectum, однако они постарались набросить тень сомнения в действительном значении адресов. Между тем достаточно быть русским, чтобы верить и ведать несомненно, что в настоящую минуту эти адресы вполне искренни, а потому и вполне действительны.

Примите к сведению и — во сколько это зависит от вас и ваших приятелей — к непременному исполнению, чтобы адресы настоящей минуты не походили ни по содержанию, ни по внешней форме на адресы прежних лет, чтобы в них не было того, что по-русски так метко называется «казенщиной», этих пошлых условных фраз «патриотизма» минувшей эпохи. Другие струны должны слышаться в вашем голосе, другие!..

Но и этого мало. Ведь и это может быть заподозрено в искренности, особенно если русская журналистика будет по-прежнему несмелостью своего тона или своим молчанием объявлять европейцам, что она не высказывает вполне своих мнений; особенно же если будут повторяться случаи вроде того, какого я, к моему истинному прискорбию, был на днях свидетелем. Кто-то из наших москвичей (и, надо признаться, он поступил дурно, очень дурно) прислал сюда в Париж из Москвы два нумера «Courrier du Dimanche», один N «Le Nord» и еще какую-то немецкую газету. Эти все листы, или, вернее сказать, лоскутья листов, походившие на какие-то выкройки, попались в руки поляку Р.***, который и отправился с ними в путешествие по бульварам. Он заходил в каждый Cafe, не пропустив ни одного, и в каждом возвещал присутствовавшей публике вслух: «Messieurs, connais-sez vous ca? Се sont nos journaux comme on les lit en Russie, messieurs, dans ce pays, qui se pique de liberalisme, etc. etc.» Можете сами себе представить подробности этой сцены. Этот господин застал меня в Cafe Anglais, но я, заметив в руке его столь знакомые мне лоскутья, тотчас убежал к себе домой… Чту бы мог я ему ответить?!

Апреля 10 1863 г., Париж

3. Из Парижа

Если бы вы знали, какое негодование возбудили против меня, со стороны большинства здешних русских, мои письма из Парижа, вы бы, конечно, не требовали от меня с такою настойчивостью продолжения моей корреспонденции или не воспроизводили бы ее с такою точностью на листах вашей газеты. А догадываетесь ли вы, какая главная, настоящая причина этого негодования? Да та, что нас потревожили, что нам стало как-то неловко, нарушено мирное и безмятежное состояние нашей русской ленивой совести. Вот мы и сердимся! Теперь все наши заграничные россияне волей-неволей принялись оправдывать, или мотивировать, как выражаются они, свое пребывание за границей, а при случае давать даже свидетельства своего «патриотизма». Но сколько я мог заметить, в Париже до сих пор этот патриотизм заявляется больше по части русской юфти. Вы ведь знаете, что cuir de Russie в большом почете у иностранцев, и похвалы, которые французы в магазинах расточают изделиям из русской кожи, требуя за них непомерно высокие цены, очень приятно щекочут наше национальное самолюбие. Одна русская дама из парижских львиц (и какая красавица, если б вы знали!), взволнованная современными политическими событиями и увлеченная духом народности, явилась недавно на гулянье в Булонском лесу с русскою юфтью на экипаже, на сбруе, на ливреях, на собственном головном уборе, на груди, около талии — одним словом: cuirassee de cuir! Du cuir partout! — восклицали парижские хроникеры мод, изумленные такими дорогими и прочными доказательствами русского дамского патриотизма!..

Впрочем, русские теперь толпами переселяются в Баден-Баден, где уже давно возникло соперничество между нашими и англичанами, — соперничество в том, кто кого пересилит в расточительности: «наши» ли англичан, или англичане «наших», кто кого дороже заплатит в отелях, кто ловчее задаст тону, пустит пыли в глаза и скорее добьется внимания к себе, к своей нации от кельнеров, слуг, служанок, актрис, танцовщиц и всяких заезжих красавиц. «Il y a de l’honneur national, не уступим британцам, не посрамим земли русские», — говорил мне в прошлом году, совершенно серьезно, граф Г., проматываясь в пух на подарки французской водевильной актрисе! И честь русской нации, вероятно, поддержится и в нынешнем году. Баденский сезон блистательно открылся, — писали в газетах, — салонным французским спектаклем, в котором русская княжна разыгрывала какую-то Лизбету, а русские господа Т. и Щ. тоже представляли родные им французские типы… Ну, вот видите: можно ли упрекать меня в несправедливости? Разве я не воздаю должной похвалы патриотизму русских путешественников?

А вот еще новая черта русского патриотизма. Скоро на сцене одного из парижских театров дадут пьесу, на французском языке, написанную кн. Н. Долгоруким. Пьеса, вероятно, не упадет, и автор будет награжден снисходительно милостивым вниманием публики. Парижане, хотя и найдут непременно, что французский язык автора обличает в нем не природного француза (такие эти парижане! Чересчур уж взыскательны, никак на них не угодишь!), однако сочтут нужным поощрить нового французского литератора из русских. Мне неизвестны побуждения, заставившие кн. Долгорукова променять русский язык на чужой, но полагаю, что это сделано из патриотизма, ради возвеличения русского имени… И в самом деле, эти аплодисменты и одобрительные фразы парижских фельетонов, разве это не торжество? Разве чье русское сердце может остаться равнодушным к подобной чести? Конечно, нет, и вероятно русские газеты поспешат перепечатать у себя, как они это обыкновенно делают, с важным видом, худо скрывающим улыбку национального самодовольства, будущие «лестные отзывы иностранных газет о нашем соотечественнике, подвизающемся на поприще французской литературы». Как не вспомнить при сей верной оказии слова Александра Дюма, сказанные им Ивану Сергеевичу Тургеневу? Дюма говорил ему (я это слышал от самого Тургенева), что он считает себя русским писателем, так как французская литература есть по преимуществу достояние русской образованной публики и так как через пятьдесят лет по-русски уже писать больше не станут, а писать будут все по-французски — «et alors, lui, Dumas, comptera parmi les auteurs russes!..»

He смейтесь над словами Дюма, не пожимайте презрительно плечами! Ведь откуда-нибудь да взялось подобное соображение у француза, что-нибудь да дало этому повод!.. Этот разговор пришел мне на память вчера, когда, прогуливаясь в Елисейских полях, встретился я с одной моею соотечественницей Б***. Русская девица, дочь заволжских степей, с луговой стороны матушки-Волги, говорила eh ben, вместо eh bien и грассировала не хуже парижской гризетки, что, по ее собственному сознанию, далось ей не вдруг, а после долгой науки!

Так вот каковы мы, какими мы являемся за границей! Вот материал, из которого образуется об нас общественное мнение Европы. За что же сердиться нам на Европу, гневаться на ее к нам презрение, издеваться над ее невежеством? Что посеешь, то и пожнешь! Поговоримте серьезно. Взойдите в положение иностранца, которому хотелось бы познакомиться поближе с русскою народностью, с русским характером, с Россиею, одним словом, не ездя в Россию. Вы предупреждаете его, что 275000 русских, путешествующих за границей, не могут считаться представителями русской земли. Дико это кажется иностранцу, но он вам верит. Ищет он другие экземпляры русских и находит кого же?.. «Фамилии знатные, аристократические, древние, следовательно, естественные представительницы народа», соображает основательно мой иностранец. И вот знакомится он с отцом-иезуитом Гагариным, отцом Шуваловым, отцом Мартыновым, со всеми стрижеными и нестрижеными русскими католиками!.. Вот еще материал для суждения о нас, русских, — и какой материал! Ведь это люди не ветреные, большею частью богатые, имевшие независимое положение у себя дома… И однако же эти люди — добровольные отщепенцы своей народности и своей веры!.. Что, красивы мы показываемся Европе, спрашиваю я опять господ читателей «Дня»?!

Но вы опять уверяете этого иностранца, уже измучившегося в тщетных поисках за русским человеком между заграничными русскими, как Jerome Paturot a la recherche d’une republique sociale, — вы уверяете, что носители древних русских исторических имен у нас теперь всего менее помнят русскую историю, всего менее выражают русскую народность… И вот узнает иностранец, что есть за границей русские еще третьего сорта, которые возглашают о своей любви к русской земле, которые нарочно эмигрировали из отечества, чтобы служить ему вольным словом… Но эти люди… разве могут они внушить уважение европейцу? Эти люди накликают на Россию бедствия войны и раздора, эти люди подводят врагов на русскую землю, созывают полчища со всей Европы, обагряют свои руки в крови русского народа… И это русские? Они, конечно, полезны Европе, полезны Наполеону, полезны Англии, полезны полякам, полезны всем ненавидящим русский народ и желающим ему гибели; но если Европа и пользуется их услугами, то с таким же чувством, с каким военачальник пользуется услугами предателя-шпиона или перебежчика из враждебного лагеря!

Спрашиваю я вас: есть за что уважать нас Европе? Имеем мы право сердиться на европейское общественное мнение? Чем, какими сторонами, какими качествами и делами выказались до сих пор европейцам мы, русские, за границей, — конечно не все, однако же и не со многими исключениями?..

Пустотой, отступничеством, изменой.

Да, изменой. Никакими нравственными побуждениями не может быть оправдан союз с врагами родной страны, ничто в мире не может извинить призыв иноземной рати на родную землю! Разве не изменником русскому народу является теперь Бакунин, предводительствующий польским отрядом или шайкою всякого сброда мастеров, подмастерьев и работников революции, охотников до крови и до разрешения всяких задач грубою силою вооруженного кулака? Вы, конечно, знаете, что эта экспедиция не достигла своего назначения и вместо Либавы попала в Швецию. Там теперь и князь Константин Чарторыжский. Бакунин и Чарторыжский сделались предметом бесчисленных оваций, предлогом обедов и сборищ, поводом речей, спичей, тостов и тостов… Словом, вина и лжи разливанное море! Пей не хочу! Вам может быть кажется странным, как это шведские демократы чествуют Чарторыжского, — Чарторыжского, представителя не только аристократии польской, но и польского аристократизма; как это шведы, негодуя на отнятие независимости у польской народности, совмещают вместе с этим негодованием пламенное желание подчинить финскую народность зависимости от шведской? Стоит ли обращать внимание на такие противоречия!.. Положительно известно, что Бакунин в Швеции торжественно обещает шведам, от имени России (!!), Финляндию и Остзейские провинции, а Польше прибавку нескольких русских губерний. Москву, кажется, не отдает, — ну и за это спасибо!

Что это такое? Разве не измена? Вы скажете — сумасшествие. Но если и так, то это сумасшествие такого злого качества, что человек, нравственно способный впасть в подобное сумасшествие, уже тем самым преступен, преступен этою своею способностью! Верьте мне, — лжет он: ни любви, ни уважения к народу нет в том человеке, который вносит меч и огонь к народу в дом и, самозванно величаясь представителем народа, навязывает ему силою, втесняет в него своими и чужими кулаками благо свободы своей личной выдумки и приготовления! А то, что затеяно Бакуниным — разве это не та же вбиваемая, всаживаемая пулями, всекаемая свобода?!

Неужели в самом деле, как мне рассказывали, не только в Петербурге, но даже в Москве есть молодые люди, которые, и после этих поступков Бакунина, продолжают еще благоговеть пред его авторитетом и считать его дело честным и благородным? Не верю. Для этого были бы нужны два условия: или прогнить нравственно насквозь, или иметь в голове, вместо человеческого, мозг цыплячий, — а всего этого в нашей молодежи я предполагать не хочу и не смею.

Но кого мне искренно жаль, — так это Герцена. Вы знаете резкую противоположность наших основных воззрений, вы знаете, как я смотрю на «Колокол», но тем не менее я многое прощал этому человеку ради высокой искренности его убеждений и всегдашней готовности отречься от своего взгляда, если он убеждался в его ошибочности. Мне случилось его видеть вскоре после Восточной войны, и он рассказывал мне, какой мучительный год он прожил один в Англии, вдали от России, осажденной со всех сторон сильнейшим неприятелем, с каким лихорадочным трепетом брался он каждое утро за газеты, боясь прочесть в них известие о взятии Севастополя, как гордился его мужественной обороной. Когда я упрекал его за вредное влияние на русскую молодежь, в которой его сочинения развивают кровожадные революционные инстинкты, и указал ему на одну фразу его статьи в «Полярной Звезде», Герцен оправдывался с жаром, отклонял от себя упрек в кровожадности, старался дать иное толкование своей фразе и положительно уверял, что не принимал ни малейшего участия в воззваниях к раскольникам, незадолго пред тем перехваченных в России.