Дневник 1918 года

Front matter

Дневник 1918 года

М. О. Меньшиков: Материалы к биографии: [Сб. материалов]. — М.: Студия «ТРИТЭ»; Рос. Архив, 1993. — С. 5—8. — (Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.; Вып. IV).

http://feb-web.ru/feb/rosarc/ra4/ra4-005-.htm

Дневник 1918 года

11 февраля 1918 г. Немцы заняли Псков. Говорят, мост… не мост ли св. Ольги?.. взорван. Еще несколько дней, — м. б., через неделю немцы займут Петроград, Ст. Руссу, Валдай, Бологое, — и мы все очутимся в Германии. Жена еще в Петербурге, — просто бессовестно застрять там в такие дни. Думал и гадал, ломал голову так и этак: бежать или оставаться? И почему-то безотчетно клонит — оставаться. Ибо куда бежать? От Сциллы к Харибде? О, если бы было в тылу благоустроенное и культурное отечество, защищающее своих сынов! Но в тылу родной, охваченный пламенем дом, который, под предлогом спасения, растаскивают мародеры. Здесь — все же мало вероятий, чтобы немцы ни с того, ни с сего разорили, ограбили, раздели догола, загубили жизнь. Там много вероятий на это. Неужели исчезает из истории великое русское царство? Неужели оно было не более, как великим недоразумением? По-видимому, так. Сухостой истории. Если патриотизм добродетель, то я должен признаться, что никогда я не был менее патриотом, чем теперь. Странное бессчувствие какое-то, покоренность всему, ожидание судьбы — как будто в тайной уверенности, что хуже не будет. Любовь к Отечеству, как вообще любовь, не может быть повинностью или долгом. Любовь есть сдача души какой-то покоряющей силе — будь то красота, ум, величие, способность давать счастье. Любовь к отечеству, как к отцу, должна быть заслужена. Но если оно заслужило ожесточение, чувство обиды, презрение, память о сплошном неблагополучии? Каждый русский, приходя в сознание, видит, что его отечество не первое в свете, и не второе, и не третье, и едва ли даже десятое. Мы не можем любить родину потому, что не можем уважать ее. Пусть предки не виноваты в культурной нашей отсталости: география заела историю, но мы не можем все-таки аплодировать тому, что за тысячу лет народ наш не познал природы, а только истощил ее.

Сегодня преследует назойливая мысль о том, что война — это копуляция племен, половой акт в необъятных размерах. Думал также что война, подобно буре, — обмен накопленных электричеств для установления некоего среднего равновесия. Мужественные народы ищут завоеваний не для добычи, как им кажется, а для оплодотворения силой своего духа более женственных и инертных соседей. Россия погибала заживо от неуменья организовать власть. И война дала ей то, что нужно. Бояться завоевания нечего: Готы завоевали Россию — и были поглощены ею. Варяги — тоже. Татары — тоже. Литва — тоже. У низших организмов нередко самка пожирает оплодотворившего ее самца. То же было в Англии с англо-саксами и норманами, в Китае с манчжурами, в Испании и Италии с вестготами и лангобардами, во Франции с франками и т. д. Мы примем посылаемый нам промыслом недостающий нам элемент власти, подымемся в своем могуществе и через 2—3 столетия от инородной примеси не останется следа. Жалеть о своем подчинении — это все равно, что для женщины жалеть о том, что она имеет женские органы, а не мужские. 13 лет тому назад, тотчас после объявления конституции, я писал о необходимости сделать «заказ людей», т. е. людей власти на Западе. Замешкались с этим и они явились сами. Природа не терпит пустоты, — между тем еще Менделеев указывал на опасное значение относительной пустоты русской территории.

Англия, Германия, Франция… это звучит гордо. Соединенные Штаты — это звучит богато и могуче. Италия, Испания, Греция — звучит красиво. Даже Китай, Япония, Индия дали великие цивилизации, даже Аравии и Египту есть, чем похвалиться. Это вкладчики в общечеловеческую культуру, и очень крупные. А Россия? «Ничего». Бисмарковский анекдот о русском «ничего». Самовар, квас, лапти. Путешествие Геркулеса по России ничем не отмечено, кроме людей с собачьими головами. Апостол Андрей ничего не нашел удивительного в России, кроме банных веников. Робинзон Крузо — кроме ужасных сибирских дикарей и ссыльных вельмож. В глубочайшей древности наши предки прославились только пьянством своим и верховою ездой (кентавры). Нет меры презрению, какое возбуждают русские в иностранцах XVI—XVII века — в эпоху открытия новых земель, когда Европа знакомилась с живым инвентарем зеленого шара и имела критерием возрождение. В России или ничего не находили, или много скверного. Только в прикосновении с Европой Россия как будто стала принимать облик культурной страны. Но вспомните горькое пророчество Руссо о России («сгнила, раньше чем созрела»). Вспомните Чаадаева и всю русскую интеллигенцию, точно отравленную своим патриотизмом. И в XIX веке мы ничего не дали более знаменитого, чем нигилизм. И в XX в. ничего, кроме оглушительного падения в пропасть…

Ну что делать. Стало быть, такая наша планида, скажет иной мужичок, почесывая вшивую голову, а большинство, м. б., и этого не скажут. Милые, не плачьте! Не Бог весть что и потеряли! Независимость ваша была фикцией: ведь вы были в рабстве немецкой же династии, притом выродившейся и бездарной. Просвещение ваше было фикцией. Величие и слава — дурного сорта. Все это бутафорское будет сметено бурей. Все истинно-ценное останется: то же золотое солнце, на которое немножко стыдно будет смотреть. Та же зеленая мать-земля, которая замучена вами и ждет в лице немцев своего Мессию. Тот же язык, к сожалению, прочервивевший матюгами. В сущности все красивое свое и великое вы давно пропили (внизу) и прожрали (наверху). Размотали церковь, аристократию, интеллигенцию. Уже к концу царствования Николая Злосчастного1 ясно было, что и православие рухнуло, и самодержавию, и народности грозит со стороны г-д Бронштейнов2 и Апфельбаумов3 полное аннулирование… Родимые, жедобные, не рыдайте! Потерять независимость это участь всех нечестивых народов: земля их стряхивает с себя, по живописному выражению Библии. Баба, встряхивая начовку отвевает сор: природа встряхивает русское племя, чтобы хоть немножко его почистить.

Что делать? Если не погонят — оставаться на своих корнях, и пытаться под игом чужеземцев пустить новые ростки. Не верю я в возможность завоевания больших народов на манер древности — для истребления их. Впрочем, и в древности это не удавалось. Верю в то, что потеря независимости дает нам необходимое освобождение от самих себя. Ибо не было и нет более подлых у нас врагов, как мы же сами. Вяжите нас — мы бешеные! Земля, это точно, велика и обильна, но порядка нет, а потому придите бить нас кнутом по морде! Даже этой простой операции, как показал опыт, мы не умеем делать сами.

Но что делать, если погонят? Тут похоже на черную гибель, классически чистую. И глад, и мор, и междоусобная брань.

12 февраля 1918 г., 3 ч. ночи. День и, может быть, час смерти моей матери4 — 44 года! И все еще я помню ее наружность, быстро узнаю черты ее у похожих на нее женщин (Шурочка Афонская5 немножко напоминает ее). Таково темное варварство, из которого я вышел: ни портрета отца6, ни матери не сохранилось, ибо их и не было. Стало быть, родители мои умерли еще в век до появления живописи, хотя это было в 1874—1882 гг.! Молю тебя, родная тень, помоги нам в самые ужасные дни нашей жизни. Не сегодня-завтра возможны погромы отступающих бунтарей, которые угрожают не оставлять неприятелю камня на камне. Погромы, грабежи, мучения, убийства, голодное изнурение, замерзание моих детишек. Все самое ужасное возможно — и не далее, как в ближайшие дни. Но сердце спокойно. Но не даром оно тяжко болело в проклятые дни перед объявлением войны в 1914 г.! Места не мог себе найти. Чуяла душа, что вся жизнь будет разбита и умирать придется среди развалин.

Что-то мне сегодня не спится. Мальчики громко дышут, покашливают, натертые скипидаром. Отдаленный вой железнодорожных паровозов. Бежит Россия… Если разорят последнее гнездо и погонят к востоку — тогда нужно будет необыкновенное счастье, чтобы спастись. И ехать придется скорее в Ново-Николаевск, чем в Катайск. Туда бы выписать Яшу7 и Володю8 — авось втроем какое-нибудь ремесло завели бы. Если же здесь останусь, то тоже буду пробовать или писать, если в немецкой России будет печать, или занять какое-либо место. Молю вас, души предков, надоумьте меня! Наведите на счастливое решение.

«Никаких душ предков нет, — говорит мне тайный голос, — все души предков в тебе и в живых окружающих тебя людях». Допустим так. Вот я и напрягаю волю свою и рассудок, чтобы «найти выход из создавшегося положения». Наилучший выход «В сомнении воздержись», говорит китайская мудрость, а французская — qui ne risque, ne gagne. Гений (практический) состоит в соблюдении равновесия между осторожностью и отвагой. Я все резонирую, а нужно действовать. Или бездействовать? Вот вопрос. Пауза бывает эффектнее звука, молчание музыкальнее шума. Опять резонерство! А в результате поток событий тащит нас всех точно сор, захваченный океанским отливом — куда-то в бездну. Спасающие силы, спасите нас!

1/2 5 дня. И сегодня нет ни М. В.9, ни почты. Паническое бегство из Пскова и Пб. Инженер Гедеон Николаевич говорил, что купец Афанасов жаловался, чтоб пробраться в Москву, должен был пропустить десятки поездов в Бологое, раньше чем успел прицепиться к какому-нибудь вагону. Едут на крышах вагонов, как летом. Говорят в Пб. хвост желающих достать билет тянется по всему Невскому чуть не до Адмиралтейства. Бедная моя Марья Влад.! Писал я ей, чтобы спешила — немцы наступают. Успокаивала в письмах — их ждут весной. Вот и застряла. Тот же инженер говорил, что Псков занят немцами вчера в 6 ч. Поручено было оборонять Псков, но товарищи разгромили город, грабили, зажгли и отступили. Вот что называется оборонять родину — самим душить ее и мертвую отдавать врагу. Говорят о сражении, к-рое будто бы подготавливается под Валдаем.

Говорят, что здешний Совет не согласен с петроградским — относительно буржуев (всех на окопы и проч.) и разгрома города. Часть представителей совета будто бы уже куда-то скрылась. На мой вопрос, что делать: оставаться или бежать, инженер снисходительно улыбнулся. Куда бежать? Это физически невозможно. Помимо невероятных страданий и увечий на дороге, можно помереть с голоду, ибо и забранный с собой хлеб у вас отнимут. Нужно сидеть и ожидать событий. Немцы, по-видимому, идут на Бологое через Полоцк. План у них широкого завоевания России. Что же, мож. быть, это будет спасением обоих племен. Когда кислород и водород соединяются, получается более ощутимая вода.

Тяжелая тревога за жену. И досада, и жалость к ней. Вообще проклятое состояние духа, в котором чувствуешь как сгораешь. Сегодня послал письма Сытину10 и Ройляну11 (Петерб. газ.), прошу работы. Стыдно — в первый раз в жизни, но и почти не стыдно, ибо впереди нищета и необходимость кормить детей. Просите — дается вам. Но нельзя было выбрать время неудобнее для сегодняшней просьбы. До газетной ли, до литературной ли теперь работы! Ну, да что судьба пошлет. Отвечал и кн. Львову12 — почему не еду в Катайск.

1/2 11 веч. Слышал, как деревенская баба стыдила солдат на площади:

— Не хотели воевать, ужо вас заставит Германия воевать, не за нашу землю, а за чужую.

— Ах, штык тебе в ж…, что она говорит!

— Ты моей ж… не тронь, я старуха, ау — брат! Мой век кончен, а вот вы глядите-ка, ребята, как бы худому не быть. Кому служить будете, да о детях ваших подумайте…

Пролетел аэроплан и весь Валдай всколыхнулся, из Крестец надвигается красная гвардия. В управе будто бы было собрание горожан. Совет комиссаров предложил гражданам оружие, чтобы защищаться. Ковалев13 объяснил — и все присоединились, что какая же может быть оборона? Раз многомиллионная армия бросила артиллерию и не сумела защитить нас на подготовленных окопах, то где же нам, нескольким сотням, которые в состоянии держать ружье, защититься от немцев. К. Птицын14 был в монастыре: «настроение великолепное». До нашей прачки включительно все ждут немцев, как спасителей. Анархия угрожает задушить жизнь, — враг внешний — в своих же интересах подавит анархию. Верен ли расчет этого? Кто знает! Пользуясь войною, Германия — подобно гомеровским героям — спешит снять латы с тяжело раненого врага. Цель немцев, по-видимому, такая: захватить центры, оккупировать всю страну, как Англия — Индию и Египет, и использовать ее. Последнее потребует: 1) насаждения твердой администрации, 2) простого и твердого законодательства на началах диктатуры, 3) простого и твердого суда, 4) восстановление железнодорожной сети, фабрик и заводов, а это предполагает освобождение капитала от большевистских захватов. Получив крайне запущенное и разоренное хозяйство, Германия вложит в него колоссальный капитал, но вернет его с лихвой. Едва эмансипировавшись от немецкой муштры, Россия вновь попадет под нее, и, м. б., это самое нужное, что мог придумать Промысл для спасения России. Расточители отдают. Мы были «должны победить». Не исполнив этого долга, мы не имеем права на независимость.

13.II.918 Помяни, Отец мира, рабу твою Ольгу во царствии Твоем. Вся она похоронена во мне и в Володе — точнее во мне, ибо он ее не помнит, но и в нем, ибо он — кровь ея, ее тело и душа.

Только и живешь, пока спишь, да и то чувствуешь смутную тревогу. Сегодня не видал во сне жены — должно быть едет. Люблю я ее — в ней самой и в детях.

Итак, мы как нация не имеем права на независимость. Но не пустые ли все это слова? Разве бывают нации зависимые или независимые? Разве бывает общество без власти. А если власть, то не все ли равно — какая она? Где она рождена и на каком языке говорит, думает? Мои предки — псковичи, правильно поступили, подчинившись Довмонту15. Хороший князь — хороший инструмент, — его следует выписать издалека, если вблизи его нет под руками. Мы умно поступаем, бросая самодельщину деревенскую в инвентаре, в утвари, одежде. Умно поступаем, подчиняясь и чужой власти — если она лучше нашей. Это не всегда бывает, но часто. Из какой бы стали ни была пружина в часах — уральской или английской или толедской или дамаскской, лишь бы сталь была хороша. Вот причина, почему иноземное завоевание часто возрождает народы. Народу, политически бездарному («не государственному» по учению славянофилов), всего практичнее следить за политическим рынком всего света и выписывать — вместе с наилучшими автомобилями и аэропланами — также наилучшие конституции, законы и… механиков к этим машинам, более сведущих и добросовестных, нежели наши слюнтяи. Независимость! Да где она и прежде-то была у нас? Ведь и прежде сидели над нами чистокровные немцы и делали с нами, что хотели. Худо не то, что это были немцы, а то, что они были плохие правители. Возьмите помещичью заброшенную усадьбу и скот на скотном дворе по колено в навозной жиже, истощенный, заеденный паразитами. Целые десятилетия скот — иногда племенной, породистый — хиреет и напрасно ждет своего Мессию. И вдруг является новый управляющий — латыш или немец. Ровно через неделю после его прибытия скот стоит на сухой подстилке, вычесанный скребками, вымытый маслом, повеселевший. Ест положенную выдачу. Пьет теплое пойло. Сразу наступает царство Божие. Коровы удваивают дачу молока — и не жалеют его, иные утраивают, учетверяют. Скажите, какая обида скоту, что Гайавата его зовется Карлом Ивановичем, а не Митюхой? Нельзя же нацию приравнять к скоту, скажете вы. Можно, отвечу я. Ее можно приравнять к огороду, к полю, к лесу. Ко всему органическому и даже неорганическому, например к текущей реке, к химическому котлу, где идут реакции. Русский народ — запущенная загаженная река. Придет американец или француз, подымет разрушенную плотину, углубит где нужно, спустит грязь и ил — глядишь, река — красавица. Или бродильный чан под наблюдением Митюхи: туда валится всякий сор, насекомые, мыши, за брожением никто не следит, процессы идут не те: сахар скисает в уксусе. Приходит культурный хозяин и исправляет нагаженное варваром. Вот почему нашествие немцев не возбуждает во мне отчаяния и даже простой народ ждет его с хорошими надеждами. О, что касается страданий, их будет немало впереди. Нас начнут чистить суровою рукою — You, dirty boy! Как изображено на рекламе английского мыла, где старушка мочалкой моет грязного мальчишку, а тот ревет благим матом. Ничего, пореви, голубчик! Придется, м. б., пережить не только скребок, мочалку, гребень, но и хирургический ланцет, и едкие мази против чахотки и сифилитических язв. Очень уж заморено русское племя, и возни с ним немцам придется немало. В этом, мож. б., провиденциальная роль германской расы. Русскую империю они разрушили, как римскую — для освежения жизни, для спасения живых корней, захиревших в дурной цивилизации или в отсутствии ее. Я писал когда-то о жестокости и тупости немецкой муштры. Но это было 100—200 лет назад. Теперь эта муштра смягчилась и приближается к английскому, к американскому типу (ведь англо-американцы германского же корня). Возможно, что в спасении России примут участие — под предлогом «эксплуатации» — и англо-саксы, и даже японцы. Что же, — останется только поблагодарить судьбу. Не станут же в самом деле, эти культур-трегеры вырезать нас на манер испанских конкистадоров (мож. б., и те не вырезали краснокожих, если бы не встретили сопротивление). К временам рабства возврата не будет, ибо для самих немцев и англо-саксов только недавно, в последние десятилетия, открылся новый прием управления народами — путем культурного их развития. Англичане в Индии и Египте теперь совсем не то, что были их предки в XVIII ст. Я говорил о роли Европы и Америки быть двумя полушариями головного мозга человечества. Завоевание немцами России будет пронизываньем ее мозговым веществом, системой нервов, ей недостающих.

Симбиоз славянства с германством всегда был, но только теперь оно эволюционирует до законченных своих форм. Мы еще во власти невежественных суеверий, и все еще немец кичится тем, что он немец, а индусу хочется быть индусом. Но это быстро проходит. Суеверие национальности пройдет, когда все узнают, что они — смесь, амальгама разных пород, и когда убедятся, что национализм — переходная ступень для мирового человеческого типа — культурного. Все цветы — цветы, но высшей гордостью и высшей прелестью является то, чтобы василек не притязал быть розой, а достигал бы своей законченности. Цветы не дерутся между собою, а мирно дополняют друг друга, служа гармонии форм и красок. — Вы проповедуете добровольное подчинение! — Да, но не прежде, чем мы испытали борьбу. Борьба, поймите вы, закончена. Она оказалась для нас непосильной. Остается признать факт и начинать новый вид существования сообразно с новыми условиями. Оружие вырвано из наших рук. Физическое сопротивление, раз оно сломлено, является бессмысленным. Попробуем покориться чужой воле и извлечь из этой покорности максимум пользы. Погибающие от анархизма — примем дисциплину. Измученные своеволием, подчинимся чужой воле — авось она окажется благодетельной. Русские князья, оплошавшие на реке Калке, были раздавлены «задами тяжкими татар». Кое-что у нас будет раздавлено навсегда. Но татары — даже в тот суровый век не истребили народа русского, а воспитали его до возможности единства и независимости.

1/2 2 дня. Так заныло тоскою сердце по М. Вл., что просто места не мог найти. Побежал к знакомым, узнать о поездах. Оба Ильтоновы, Митрофанов и молодой священник. Пришла телеграмма, будто немцы ставят такие условия: 1) 8 миллиардов контрибуции, 2) 30 лет свободной торговли, 3) отделение Финляндии, Малороссии и Дона, 4) введение полиции. И наши будто на все согласились. По другим сведениям немцы уже в Луге. Поезда не ходят 3-ий день, из Пб. будто бы публику уже не выпускают (как бы не задавили мою милую в Ходынке: молим Бога с бабушкой, чтобы она хоть бы там осталась, но жива). В казначействе крик и брань крестьян — денег не выдают. Мне кассир заявил, что 40 р. можно дать, а завтра, м. б., денег и совсем не будет. В Совете солдатских депутатов (Ильтонов был) невероятная чепуха, бестолковщина и нагромождение глупостей. То хотят рыть окопы на Поповой горе, то бежать. А денек мягкий, солнечный, весенний. Что-то ты переживаешь, дорогая, если ты жива? Боюсь смертельно, что не выдержит наконец твое больное сердце — дохнет на тебя смертью и нет тебя… на почте полная растерянность, почты нет. На рынке мужики ругаются и дерутся. Вчера один мужик, рассказывал Митрофанов, съездил по уху члена правительства — тот что-то грубое сказал. Хотели арестовать мужика, но деревня не дала.

Россия провалилась сквозь толщу столетий в каменный век. Все культурное рушится с грохотом, остается первобытное, беспомощное, бедное и дикое, как природа.

Будь вино напиться, напился бы, до того тоска грызет. Предупреждал я тебя, М. В., о том, что немцы наступать будут — спешила бы. Не послушалась совета — и еще раз каешься.

5 ч. Хорошенькая Тэкла, почтов. чиновница, занесла весть, что будто бы заключено перемирие на несколько часов, а еврей, жилец бабушки, утверждает, будто заключен уже мир. Стало быть, мы опять во власти «товарищей». Бедное мое сердце ноет, прислушивается к немому пространству. Железнодорожный гудок уже внушает движение радости. Еще ходят поезда, но куда? К западу или востоку? Несчастные мои детишки, жмутся робко друг к другу. Мальчики жестоко кашляют и лежат в компрессах. Девочки скучают, ссорятся.

14.II.918, 1/2 5 ночи. Не спится. Опять ж.-дор. гудок, жалобный, как плач ребенка. Агонизирует жел. дорога. В коматозном, как говорят доктора, состоянии почта. Гляжу на конверт с маркой и думаю — увы, этот этап цивилизации отошел. Телеграф не действует. Писчую бумагу доканчиваем. Клочок газетной бумаги — им уже дорожим. Экономим спички. Последние куски мыла. Дети за пряник считают корочку пеклеванного хлеба. Сложились два ужаса: на западе лютый враг, на востоке еще более лютая родина, охваченная жаждой грабежа и самоистребления. Гибель.

Ты ее мог бы предвидеть, когда родился после постыдной крымской войны, когда в числе первых звуков, сменивших звуки небес, тебя встретила площадная брань. В нечистую пришел ты страну, в страну больную, гибнущую.

Догадаться о грядущей гибели ты мог, заметив в век жел. дорог и телеграфа повальную безграмотность крестьянства, повальное пьянство всех сословий и слепое рабство их перед слепой, по существу, властью.

Первый дворянин, какого ты видел, и первый священник были деревенские ростовщики. Второй дворянин продал свою жену и дочь кабатчику, тем и жил. Второй священник в пьяном виде потерял на дороге св. Дары. В числе первых учителей, каких ты видел, были пьяницы, взяточники, педерасты, совращавшие мальчишек в разврат. Первый чиновник, какого ты видел, был пьяница, драчун и сквернослов, неспособный ни к какому делу.

Первые интеллигентные юноши, каких ты видел, были или изнеженные юноши, или глубоко развращенные подростки. А разве ты не видел систематический обман в школах, где ты учился, фальсификацию баллов студентами и самими профессорами? Разве не видел деревянное равнодушие к государству адмиралов, генералов и явные хищения под предлогом государственных нужд? Уже тогда ты мог сказать себе: эта страна нечестивая и несчастная и оставаться в ней, как в Содоме, нельзя. Разве ты не пережил постыдной войны турецкой, где твоя вера в величие государства и народа впервые была раздавлена и брошена в грязь?

Разве ты не перестрадал тиранию над твоей мыслью и словом, которым мог и хотел служить Отечеству?

Разве ты не пережил затяжной агонии голодовок и эпидемий, предшествовавших поражению на востоке и первому русскому бунту? Разве ты не знал лично министров, растерянных, равнодушных, цеплявшихся за свой пост при явной неспособности наладить дело? Разве ты не пережил этих политических убийств? Разве не убедился в жалком бессилии общества, интеллигенции, бутафорского, нечестно и глупо подобранного парламента? Разве ты не убедился в низости и безверии церковной иерархии и в глупости царя? «Все это ты видел, Жорж Данден!»16 И если, видя всю эту внутреннюю гниль и возмущаясь ею, ты не бежал из гнилого омута, стало быть, тем самым, ты признал неразрывность твою с ним. Ты оказался не выше здоровой клетки в чахоточном теле — видит гибель и уйти от нее не может.

Вот оценка твоей родины и тебя вместе с ней. Надоело природе терпеть вас. Восстанавливающая сила жизни выбрасывает испорченное.

Но ты еще жив. Да, — но уже агонизируешь, как когда-то в вернувшейся нищете. Уже спишь втроем в маленькой комнате, уже кашляют твои дети от недостатка дров, теплой одежды, присмотра. Уже погибает где-то жена и, вероятно, переживает муки голода старший сын. Опять подлая нищета, преследующая род твой, истреблявшая 5/7 детей братьев и сестер до 25-летнего возраста и не позволявшая даже взрослому поколению дожить до 50 лет!

Доверившись отечеству, ты потерял все обеспечение жизни и подписал смертный приговор — и себе, и потомству своему. Вы еще дышите милые, вы еще живы, но с часами в руках можно рассчитать, когда будете изнывать от голода и отсутствия необходимого рубля в кармане. Если сознание опасности что-нибудь значит, то оно налицо, но увы — явилось немножко поздно. Спастись трудно, вероятнее — совсем нельзя. Если немцы не введут внутреннего мира в России — мы погибли. Если введут, то м. б. спасены.

В последнем случае шансы спасения: а) остатки средств, которых, мож. б., будет достаточно в качестве плавательного пояса, чтобы не пойти на дно, б) надежда найти вновь какой-нибудь литературный заработок, в) остатки здоровья и сил, г) строгая бережливость, д) практическое воспитание детей, которые непременно сами должны будут зарабатывать себе хлеб. Иных путей спасения не вижу ни для родины, ни для себя. Полная во всем экономия, повышенный труд. И тогда, может быть, Отец Небесный не оставит еще на малое время светом солнечным и голубым небом. Не хочется сойти в могилу раньше чего-то важного, чего не сделал.

15.II. Вчера день радости. Утром пошел на кухню, чтобы поторопить подавать самовар: нужно идти в казначейство и постараться получить хоть 40 р. — вдруг за дверями кухни чей-то голос: — Эй, кто тут? Отпирается дверь и занесенная снегом женская фигура — тетя Вера!17 А за ней где-то в пространстве и остальные дамы с И. И. Палферовым. Он, влюбленный в Олю18, к нему равнодушную и только что родившую ребенка от мужа, — делает чудеса любезности и услужливости безграничной. Салон-вагон, из которого, впрочем, товарищи выгнали наших дам и самого И. И. штыками: «тут у нас будет штаб». Однако разместились в вагоне артельщика, который вез 11/2 милл. денег на линию дороги. Оказалось, они приехали еще в 5 ч. утра (я слышал гудок) и ждали на вокзале рассвета из-за отсутствия извощика. Когда ввалились дамы, слезам и радости не было конца. Бабушка сморщила в комочек свое лицо Данта и плакала, и Мария Владимировна разливалась в три ручья, но и триумф: приехали! Погибнуть, так вместе!

Из газет выяснилось, что большевики, скрежеща зубами, капитулировали вполне перед Германией, а она выставила в числе условий мира — кроме контрибуции и раздробления России — полное разоружение, отказ от революционной пропаганды, свободной торговли на 30 лет и пр. и пр. А главное, война немецкая продолжает двигаться. Ленин сказал очень неглупую речь, крайне враждебную Германии, но советует покориться, и напечатал в «Красной газете» очень неглупую статью в том же роде. Но ведь это уже предлог для возобновления войны — можно ли Германии иметь доверие к России, если глава правительства публично оскорбляет немецкую власть и объявляет, что лишь затем заключен мир, чтобы ждать восстания в Германии и готовиться к войне. Что-то странное и дикое, почти мальчишеское во всей тактике демократии. Задор безграничный, раздор, разброд и невежество, постоянная склонность к насилию и нарушению права.

В казначействе неожиданно выдали 150 р. и 30 осталось еще за ними. Едва набрали 10 рубл. мелочью, т. е. отвратительно-грязными и рваными клочками бумаги, заменяющими деньги. Глядя, как старик-сторож ходил от кассира к кассиру собирая эту бумажную грязь, я думал: до чего Россия обнищала и сошла в государственном отношении на уровень деревенских и ребячьих представлений. Как в деревне серьезно думали, что денег у казны вволю — царь захочет — напечатает их сколько угодно, или как дети — нарвут бумажек, — вот и деньги. Ну, как существовать такому государству! В конце концов придут взрослые и культурные люди, отнимут штыки и бомбы, которыми «наши ребята» увечат друг друга, зададут трепку и заставят делать то, что нужно.

Боже мой, что будет дальше! Когда-то, когда окончится эта передряга и мы, оборванные, разоренные, начнем хоть немного человеческую мирную жизнь! Если не убьют нас сегодня, завтра, послезавтра…

Почты нет 5-ый день.

1/2 11-го веч. Мир, будто бы, подписан, но немцы заняли Нарву. Бухгалтер казначейства говорил, что им дана телеграмма об эвакуации в Рыбинск или в Петрозаводск. Сегодня думал: совсем иная у меня сложилась бы жизнь, если бы хоть немножко побольше было средств у родителей, и нас с Леней19 отдали бы на квартиру не к о. Ивану, не к дьякону Нечаеву, не к подлецу Б., а напр., к Эккерману20. Хорошая немецкая семья. Выучился бы за три года немецкому языку. Или даже в менее культурную, но все же немецкую семью — в Опочке они были. Господи, какое раскаяние берет за прошлое. Надо было именно тогда, в начале жизни, 50 лет тому назад, трагически взглянуть на жизнь, и сразу становиться на наилучшие пути. С какой бы жадностью я теперь поучился, если бы тогдашняя свежесть мозга и бесконечная жизнь впереди. Теперь руки опускаются. На 59 году жизни, среди неслыханной катастрофы что самое разумное, на чем я должен остановиться? Если Россию заберут немцы, англичане и пр., понадобится публицистика совсем особая. Мож. б., понадобится защита народа русского в печати международной. Придется вести пропаганду нового приспособления к жизни, пропаганду симбиоза национальностей внутри государственных границ, почти уже ненужных. Имел бы право уехать из милого отечества, ограбившего меня и моих детей, но, мож. б., высший долг укажет остаться, как и всей интеллигенции, на местах, дабы защищать народ в области культурной борьбы. Слишком уж народ наш окажется безпомощным, если горсточка образованных людей убежит из России.

16.II.918 г. Все усиленно учатся по-немецки — и я в том числе (для меня и для Лавровского — это значит подновить старую подготовку). Читаю сказки Гауфа21 по-немецки. Подумать, что с таким талантом человек умер 25 лет! Как я должен благодарить Создателя за свое долголетие! И вообще — «не вовсе ж я судьбою позабыт». То же может сказать и огромный народ русский. Хотелось бы, если позволят немцы, издавать маленький журнал «Защита» — на русском и немецком языках для убеждения русских и немцев жить в глубоком мире и без мирного хищничества друг в отношении друга. Теперь каюсь в том, что не понял своего призвания в начале жизни. Мне следовало очень рано, 20 лет, еще раньше — поступив в Техническое училище — ревностно учиться языкам и выступить на поприще не русского только, а международного публициста. На разных языках я должен бы выпускать маленькие брошюры с проповедью мира. Пацифистов, вы скажете, было и без того немало — да. Но их проповедь не всегда была интересна и не оставляла в памяти читателей глубоких следов. Шепчет тайный голос: неужели ты еще так наивен, чтобы верить в какую-либо пророческую или апостольскую проповедь? От Христа и Сократа до Льва Толстого не есть ли эта проповедь — комическое банкротство духа перед плотью? Война — как и все пороки — есть страсть тела, страсть мускулатуры и нервов, созданных для электрического напряжения и разряда, для борьбы.

Пусть так, — но проповедовать, хотя бы в пустыне, мое призвание. Не долго осталось жить мне, но хотелось бы еще немножко солнца, покоя, тишины и возможности сказать свое слово.

1/2 11 веч. После обеда у Бодаревской спор с Лавровским и Донианцем. Вынужден был прежде всего несколько осадить любезную хозяйку: она уже который раз называет русский народ подлым, позорным и т. п. Позвольте вам напомнить, что я русский и мне подобные обобщения неприятны. Русские — народ несчастный — это правда, но подл не больше, чем остальные. Что мы разбиты — это случалось со всеми народами. Если мы будем завоеваны, то и это случалось почти со всеми народами. Англия со времен Цезаря была завоевана трижды — и все-таки не считает себя подлой нацией. Была завоевана Испания, Италия, Франция — в эпоху Жанны д’Арк и Александра I, Германия — при Наполеоне I, не говоря о древней Греции, Риме, Вавилоне, Ассирии, Египте, Персии, Индии, Китае… Завоеванию подвергались целые материки, и легче перечислить завоеванные народы, чем указать хоть один, никогда не подвергавшийся этому несчастию. Быть завоеванными — во всяком случае правило в истории, не быть — исключение.