Нравственное вдохновенье (Меньшиков) — ДО

Нравственное вдохновенье.

«Ты истиннаго Бога прозрѣлъ въ угрюмой мглѣ…» (Надсонъ).

I.

Въ исторіи русской литературы конца XIX вѣка будетъ отмѣчено явленіе поэта, промелькнувшаго какъ метеоръ, незначительный по величинѣ, но оставившій яркій слѣдъ въ умахъ огромнаго круга читающей публики. Это былъ С. Я. Надсонъ, столь безвременно насъ покинувшій. Торжественная встрѣча его перешла тотчасъ въ печальныя проводы.

Всѣ, кто пишетъ о Надсонѣ, поражены шумнымъ успѣхомъ его въ русской публикѣ. Не могутъ надивиться, до какой степени внезапно вспыхнула и засіяла эта слава, какъ въ два-три года изъ простого юнкера военнаго училища выросъ писатель, книгою котораго втеченіе десятилѣтій невозможно было насытить книжный рынокъ, писатель, вызвавшій энтузіазмъ цѣлаго поколѣнія… Писателъ хотя и съ несомнѣннымъ, но едва намѣтившимся талантомъ, съ невыработанною формой, писатель-юноша, у котораго все, казалось-бы, впереди и такъ мало въ настоящемъ, — и писатель-кумиръ увѣнчанный, прославленный…

Этотъ интересный литературный случай раскрываетъ психологію славы, какъ она слагается въ толпѣ. Слава, какъ и всякое жизненное явленіе, есть вещь очень сложная, результатъ не одной, а множества причинъ, удачно сошедшихся. Въ литературной славѣ очень большое, но вовсе не рѣшающее значеніе имѣетъ талантъ; извѣстны геніи (достаточно назвать Шекспира), которые были признаны спустя столѣтія послѣ ихъ смерти. Какъ для добраго сѣмени нужна еще и добрая почва, и влага, и тепло, и свѣтъ, такъ для генія нужна воспріимчивая среда, извѣстное культурное и политическое состояніе современнаго общества. Наконецъ, кромѣ всѣхъ этихъ и многихъ другихъ причинъ, однимъ изъ существенныхъ условій славы является человѣческая личность автора. Всѣмъ извѣстно, какъ много значитъ для актера, пѣвца, музыканта ихъ наружность и манеры; многіе изъ нихъ только этими внѣшними средствами, при заурядномъ дарованіи, пріобрѣтаютъ широкій кругъ поклонниковъ. Писатель — тотъ-же актеръ, но какъ-бы говорящій изъ-за кулисъ; публикѣ слышенъ только голосъ его и даже менѣе — слышна лишь мысль его. Немного, но самое важное, самое проникающее въ душу. Въ искренней мысли, кромѣ существа ея, дѣйствующаго на разумъ читателя, есть нѣчто болѣе могущественное и привлекательное — это форма мысли, тотъ особенный оттѣнокъ, какой придаетъ ей индивидуальность автора. Это самая жизненная, самая покоряющая черта, она дѣйствуетъ на чувство читателя, т. е. на индивидуальную сторону его природы. То, что составляетъ стиль автора, настроеніе, міросозерцаніе, цвѣтъ и тонъ его души, въ чемъ слышится живой человѣкъ — вотъ что особенно плѣняетъ или отталкиваетъ въ авторѣ, такъ-какъ въ сущности никто ничего не можетъ разсказать, кромѣ собственной души. И если эта душа добрая, нѣжная, полная любви и восхищенья, полная жажды хорошей жизни, то помимо количества и даже качества мысли, ею высказанной, она вызываетъ къ себѣ широкое сочувствіе. И вотъ я думаю что Надсонъ плѣнилъ русскихъ читателей не столько талантомъ, сколько благородной личностью, своею привлекательною душой.

Жизнь поэта — молодая и печальная — сдѣлалась извѣстна публикѣ одновременно съ его стихотвореньями; не только поэзія его, но и весь онъ, какъ человѣкъ, вошелъ въ общество одновременно съ печальною легендой его жизни. «Надсонъ» — это слово означаетъ въ публикѣ не томъ стиховъ, а цѣлую живую поэму, живой романъ, съ таинственною завязкою, съ увлекательнымъ и нѣжнымъ героемъ, съ едва намѣченными, какъ тѣни, безмолвными героинями, съ грустною фабулой и трагическою развязкой. Неотдѣлимая отъ его музы личность Надсона и жизнь слились въ глазахъ публики въ одно художественное цѣлое. Талантъ — не болѣе, какъ случайная черта этой фигуры, и даже не самая выразительная. Талантъ Надсона симпатиченъ, но не болѣе. Ничего въ немъ нѣтъ поразительнаго, неотразимаго, ничего даже вполнѣ зрѣлаго. Но говоря о талантѣ, людямъ нашего поколѣнія нельзя забыть живой личности автора, которую привыкъ любить всю, съ достоинствами и недостатками, со всею жизнью его и печальной смертью. Именно смерть придала самую глубокую черту жизни Надсона. Великій примиритель, смерть, бросила тихій свѣтъ на все вѣчное, что въ умершемъ было, и поставила его на настоящее его мѣсто. Она пришла для Надсона слишкомъ рано, но упрочила его славу не меньше жизни. Застигнувъ эту едва распустившуюся душу на зарѣ юности, смерть не дала коснуться времени къ ея красотѣ и свѣжести. Поэтъ остается въ памяти нашей тѣмъ-же чистымъ и свѣтлымъ, какимъ простился съ нами…

II.

Обаяніе Надсона — въ особенности среди молодежи и женщинъ — объясняется нравственною красотою его образа, какимъ онъ сложился въ представленіи читателей. Вы скажете, людей благородныхъ не такъ уже мало на свѣтѣ, — отчего-же они не гремятъ, подобно Надсону, не дѣлаются кумирами цѣлаго поколѣнія? — Я думаю, оттого, что людей истинно-хорошихъ не такъ ужъ и много на свѣтѣ, а главное, мы не видимъ этихъ благородныхъ людей, они затеряны въ толпѣ, заслонены простыми смертными. Видятъ ихъ не сотни тысячъ читателей, а всего единицы или десятки ближайшихъ родныхъ и знакомыхъ. Какой-нибудь простой человѣкъ, милый, скромный, сердечный, великодушный, весь вѣкъ работаетъ у себя въ уголку среди своихъ домашнихъ, которые его обожаютъ, весь вѣкъ не фразами, а всѣми поступками и отношеніями разливаетъ вокругъ себя сіяніе добра. Кто знаетъ такого человѣка? Жена, дѣти, внуки — даже правнуки, можетъ быть, вспоминаютъ по портретамъ этого сѣденькаго старичка съ кроткою улыбкой, да знакомые или сослуживцы — и все. За предѣлами маленькаго городка его уже не знаютъ, какъ-будто и нѣтъ на свѣтѣ этого замѣчательнаго человѣка. Его «нѣтъ» только потому, что его не видно, а попробуйте выдвинуть этого человѣка, приподнять его надъ толпою, чтобы всѣ могли разглядѣть его. Вы увидите, какъ всѣ изумятся, какъ всѣхъ поразитъ эта нравственная красота. Всѣхъ поразитъ, какъ всѣхъ она плѣняетъ въ томъ маленькомъ уголку, гдѣ ее видитъ только кучка людей. Прислушайтесь, какъ отзываются о хорошемъ человѣкѣ его ближайшіе очевидцы: не просто хвалятъ, а съ трогательнымъ увлеченіемъ. Когда знаешь, какъ скупъ человѣкъ на похвалу своему ближнему, какъ онъ завистливъ къ чужому совершенству, удивляешься, съ какою теплотою вспоминаютъ о такомъ человѣкѣ. И если всѣ эти простые люди, дяди, тетки, кузины, обыкновенно другъ о другѣ злословящіе, клевещущіе, если всѣ они общимъ хоромъ говорятъ, что Иванъ Иванычъ былъ милый и добрый человѣкъ — вѣрьте, что этотъ безвѣстный Иванъ Ивановичъ прогремѣлъ-бы и по всей Россіи, и по всему свѣту, если-бы какимъ-нибудь способомъ его показали всѣмъ. Непремѣнно всѣ очаровались-бы, еслибы всѣ увидѣли, потому-что противиться красотѣ не въ силахъ человѣческое сердце, разъ увидитъ ее. Красота, можетъ быть, есть единственное безспорное, всѣмъ милое, всѣмъ родное, и можетъ быть, это единственная изъ чертъ Божіихъ, проступающая въ природѣ явно. Въ то время какъ умъ человѣческій столь часто вызываетъ раздоръ и ненависть, — красота всегда примиряетъ, всегда счастливитъ. Такова особенно красота внутренняя, красота души, выражающаяся въ благородствѣ. Если это чистая красота, безпримѣсная, и ее дѣйствительно видятъ — она поражаетъ безъ спора, безъ сопротивленія. Къ сожалѣнію, образчики чистой красоты рѣдки, и еще рѣже они видны намъ: тысячи причинъ мѣшаютъ разглядѣть прекраснаго человѣка. Въ лѣсу очень трудно разглядѣть красивое дерево, но уберите лѣсъ кругомъ — и передъ вами раскроется произведеніе высокаго искусства, chef d’oeuvre природы.

III.

Надсонъ былъ хорошій поэтъ и очень хорошій человѣкъ. Счастливыя и несчастныя случайности и особенный характеръ его поэзіи выдвинули его изъ толпы, и она ахнула отъ удивленія: такъ онъ былъ привлекателенъ. Кружокъ изъ десятка друзей, любившихъ его какъ славнаго, сердечнаго человѣка, сразу разросся до милліонной толпы. Публика увлеклась имъ до очарованія, увидѣвъ въ поэзіи образъ поэта. Но еслибы живой Надсонъ вовсе не былъ показанъ толпѣ, еслибы сборникъ его стиховъ былъ найденъ случайно и напечатанъ безъ имени, если бы въ этихъ стихахъ просвѣчивала иная душа, — нѣтъ сомнѣнія, ни критика, ни публика не обратили-бы на Надсона и десятой доли теперешняго вниманія. Вѣдь у насъ есть почти совсѣмъ неизвѣстные (внѣ христоматій) высоко даровитые поэты, напримѣръ, Тютчевъ, Фетъ, которые умерли стариками и еще не дождались и третьяго изданія- Почему? Да потому, что живая личность ихъ или была совершенно невидима большой публикѣ, или казалась непривлекательной. И если-бы не трагическія кончины Пушкина и Лермонтова, сразу выдвинувшія ихъ личность, создавшія легенду, то извѣстность этихъ великихъ поэтовъ и ихъ поэзіи была-бы гораздо меньше. Надсонъ, подобно великимъ поэтамъ, имѣлъ ужасное преимущество «удачно умереть», причемъ смерть — въ видѣ неизлѣчимой болѣзни — сопровождала и всю короткую его жизнь. Собрались всѣ случайности, счастливыя и несчастныя, чтобы выдвинуть поэта предъ очи всей Россіи. Молодость, талантъ, благородство души, столь слышное въ его созвучіяхъ, а съ другой стороны — смертный приговоръ, жестокость судьбы неумолимой. Всѣ данныя для трагической легенды.

Я помню Надсона еще неизвѣстнымъ, и ростъ его изумительной популярности прошолъ на моихъ глазахъ. Я помню его юнымъ армейскимъ прапорщикомъ въ Кронштадтѣ, ходившимъ на ученья, хотя уже писавшимъ въ «Отеч. Запискахъ». Какъ и теперь, въ то время достаточно было какому-нибудь имени появиться нѣсколько разъ въ уважаемомъ журналѣ, чтобы его тотчасъ замѣтили, особенно, если съ именемъ было связано нѣчто талантливое. Замѣтили и Надсона, начали поговаривать о немъ, но не болѣе, а — я хорошо помню — гораздо менѣе чѣмъ о г. Фругѣ, выступившемъ одновременно съ Надсономъ. Но о Фругѣ знали только то, что онъ Фругъ, его нигдѣ не видѣли и никто не зналъ его, кромѣ редакцій, гдѣ онъ печатался. А Надсона нельзя было не знать. Живой, привлекательный, милый онъ тянулся къ людямъ самымъ разнообразнымъ, ко всѣмъ шолъ съ раскрытыми объятіями, какъ добрый ребенокъ, и всѣ тянулись къ нему съ невольнымъ умиленіемъ. Всѣ чувствовали обаяніе молодой души его, — и видѣли грядущую гибель его, неизбѣжную гибель. Въ литературныхъ кружкахъ и въ обществѣ трудно было не познакомиться съ Надсономъ, а всякій, кто съ нимъ знакомился — влюблялся въ него, вовсе не какъ поэта, а человѣка. Я какъ живого вижу передъ собою этого худенькаго, желтаго юношу южнаго типа, съ ясными, какъ у газели, черными глазами и добренькою улыбкой, съ всегда одушевленной, изящной рѣчью, женственныя интонаціи которой такъ и просились въ сердце. Кроткій и нѣжный, онъ былъ всегда веселъ, всегда уменъ и добръ; прибавьте къ этому то, что онъ — вмѣстѣ съ множествомъ хорошей молодежи — былъ наэлектризованъ любовью къ народу и тогдашнимъ общественнымъ движеніемъ. Въ біографіяхъ говорится, что Надсонъ былъ красивъ, даже красавецъ, но это ужь чистое ослѣпленіе. Лицо его и небольшая фигура были самыя обыкновенныя; если-бы вы встрѣтили такого, какъ онъ, въ толпѣ, вы сочли-бы его скорѣе некрасивымъ. Но онъ очень скоро дѣлался въ вашихъ глазахъ пріятнымъ, милымъ, красавцемъ даже — такъ онъ очаровывалъ внутреннею прелестью своей души. Истинно хорошіе люди не бываютъ некрасивы; какъ неиспорченныя дѣти, они всегда привлекательны. Доброта и умъ, особенно доброта, точно свѣтятъ изнутри и самымъ неправильнымъ, грубымъ чертамъ даютъ прекрасное выраженіе. Надсонъ сіялъ этою красотою, онъ нравился одинаково мужчинамъ и дамамъ, и юношамъ, и старцамъ.

IV.

«Дамы сдѣлали ему успѣхъ», говорятъ недоброжелатели поэта. Да, кромѣ мужчинъ и дамы сдѣлали ему успѣхъ, и можетъ быть дамы по преимуществу, но это дѣлаетъ имъ только честь. Женщины всегда были отзывчивѣе мужчинъ — можетъ быть потому, что онѣ всегда были чище мужчинъ: со временъ тѣхъ едва упомянутыхъ въ Евангеліи ученицъ Христа, которыя «служили Ему имѣніемъ своимъ» (Лк. 8—6) и которыя первыя, въ лицѣ Магдалины, возвѣстили о воскресеніи Его, съ незапамятныхъ временъ герои, пророки и поэты встрѣчали среди женщинъ самыхъ искреннихъ, безкорыстныхъ послѣдователей. Непосредственная, не огаженная — какъ часто бываетъ у мужчину — чуткость къ красотѣ душевной, чуткость къ величію заставляетъ хорошихъ женщинъ безъ всякихъ заподозрѣваній и сомнѣній тотчасъ-же привѣтствовать замѣчательнаго человѣка, тогда какъ мужская разсудочность, самостоятельность и еще больше зависть, самая скверная зависть, требуютъ очень долгаго времени, чтобы мужчины привыкли переносить чужое достоинство и наконецъ признали-бы его. О, я знаю — и между дамами есть душевно глухонѣмыя, которыя не умѣютъ замѣтить истиннаго величія; очень много и такихъ, которыя увлекаются въ мужчинѣ пошлыми качествами, но тотъ, кто не видалъ чистаго, идеальнаго поклоненія женщины выдающемуся человѣку, не знаетъ самой лучшей черты женской природы. Надсонъ былъ, несомнѣнно, богатоодаренный человѣкъ; кромѣ поэтическаго дара, онъ выдавался еще болѣе яркимъ талантомъ — личнаго благородства. Онъ заслуживалъ вниманія всѣхъ хорошихъ мужчинъ и дамъ, и вниманіе это явилось, какъ явленіе совершенно естественное, безупречное и съ той, и съ другой стороны. Бываютъ, къ сожалѣнію, случаи, когда «дамы дѣлаютъ успѣхъ» литературнымъ бездарностямъ; исторія «Bel ami», пролѣзанье въ извѣстные журналисты, редакторы, издатели, модные поэты при участьи женщинъ практикуется нерѣдко, но и въ этихъ случаяхъ дамы играютъ лучшую роль, чѣмъ мужчины; онѣ являются чаще всего жертвами своей излишней довѣрчивости и преувеличеннаго представленія о мужскихъ достоинствахъ. Даже въ такихъ исторіяхъ женщины увлекаются чаще всего искренно, — вспомните несчастныхъ поклонницъ мопассановскаго героя. Увлекшись великимъ человѣкомъ, истиннымъ или мнимымъ, женщина, конечно, близка къ «паденію», но вовсе не этого паденія ищетъ, вовсе нѣтъ! Для "паденія есть всегда сколько угодно иныхъ мужчинъ, во всѣхъ отношеніяхъ болѣе удобныхъ, и если порядочная женщина увлекается выдающимся человѣкомъ, то повѣрьте, не изъ низкихъ побужденій. Кромѣ всякихъ иныхъ потребностей, въ женщинѣ, если она не нравственный уродъ — живетъ несознаваемая быть можетъ ею, но сильная и часто страстная потребность въ настоящемъ человѣкѣ, прекрасномъ, мужественномъ, богоподобномъ. Въ мужчинахъ эта потребность меньше, такъ-какъ не они, а онѣ носятъ въ себѣ творчество будущихъ поколѣній, инстинкты рода, и женщинамъ (какъ въ животномъ мірѣ — самкамъ) принадлежитъ попреимуществу чувство выбора. Глубокія, таинственныя причины заставляютъ безукоризненно чистыхъ женщинъ «мечтать» объ идеальномъ мужчинѣ, и ужь поистинѣ honny soit qui mal y pense. Здѣсь святыня, къ которой прикасаться грязнымъ воображеніемъ грѣшно. Если является человѣкъ истинно достойный, совершенно понятно тяготѣніе къ нему хорошихъ женскихъ душъ.

Съ Надсономъ повторилась исторія, которая случалась со многими замѣчательными людьми: лучшихъ друзей себѣ онъ нашолъ среди женщинъ и юношей (женственныхъ по возрасту и потому болѣе отзывчивыхъ на все прекрасное). Я зналъ два-три женскихъ поклоненія въ самомъ началѣ надсоновской славы, и одно изъ нихъ зналъ хорошо, то самое, которое врагами поэта ставилось ему въ особенную вину и которое вызвало цѣлый потокъ грязи на его (и ея) имя. Это было чистое поклоненіе и безукоризненная дружба! Въ моей жизни я уже не встрѣчалъ другого столь высокаго примѣра самоотверженной преданности безъ всякихъ правъ, безъ всякихъ иныхъ выгодъ, кромѣ созерцанія прекраснаго человѣка, служенія ему. Какъ и многіе выдающіеся люди. Надсонъ былъ открытъ и разгаданъ простыми, чистыми людьми задолго до того, какъ удостоился снисходительнаго признанія со стороны профессіональныхъ книжниковъ и раздавателей Славы.

V.

«Мы были молоды, — и я, и мысль моя» — говоритъ Надсонъ, и это лучшее опредѣленіе его поэзіи. Это сама молодость со всею ея прелестью и милыми недостатками. Вслушайтесь въ отдѣльные мотивы надсоновской музы — всѣ они юношескіе. Тутъ и страстное томленье свѣжихъ силъ, ждущихъ выхода, и вѣра въ идеалы, и негодованіе на дѣйствительность, и жажда любви и славы, и тысячи предчувствій, смутный хоръ которыхъ волнуетъ сердце до слезъ, до боли. Все это молодо, наивно, блаженно, все это просится въ музыку и само есть музыка. Не успѣвъ созрѣть и вполнѣ развиться, Надсонъ остался въ литературѣ живымъ типомъ хорошаго юноши начала 80-хъ годовъ. Въ немъ всѣ характерныя черты и его возраста и его времени. Преобладающій тонъ надсоновскихъ стихотвореній — тонъ плачущій, унылый, съ вѣчнымъ сомнѣньемъ и раздумьемъ, то съ призывами «къ борьбѣ» (какой — неизвѣстно), призывами безрадостными, то съ мольбой оставить всякую борьбу. Въ одномъ мѣстѣ вы встрѣчаете горячую вѣру въ идеалъ (какой идеалъ — опять неизвѣстно), въ другомъ — холодное отрицаніе всякаго смысла въ жизни, всякаго идеала. На одной страницѣ поэтъ пылко вѣритъ въ свое призванье, а на другой страницѣ считаетъ себя ничтожествомъ. Поэты вообще не отличаются стройностью мысли; мысль мѣняется у нихъ, какъ чувство, слишкомъ часто: «реветъ-ли звѣрь въ лѣсу глухомъ, трубитъ-ли рогъ, гремитъ-ли громъ» — поэтъ, какъ эхо, отзывается на всѣ раздраженья міра. Мысль, покорная чувству, здѣсь не боится противорѣчій: у поэта она голосъ природы, которая вся состоитъ изъ противорѣчій. Но трудно найти поэта, который противорѣчилъ-бы себѣ столь часто, какъ Надсонъ — именно потому, что онъ, по молодости, былъ ближе другихъ къ сердцу природы. У Надсона буквально нѣтъ мысли, которой нельзя было-бы опровергнуть его-же словами.

Любимое словечко Надсоновой поэзіи — «борьба». Оно встрѣчается въ разныхъ падежахъ и формахъ буквально въ каждомъ стихотвореніи начала его дѣятельности и затѣмъ почти во всѣхъ его лирическихъ стихахъ. Часто это слово въ одномъ и томъ-же стихотвореніи встрѣчается нѣсколько разъ. Съ кѣмъ или съ чѣмъ борьба — ясно не говорится: съ «неправдой», «мглою», «борьба за идеалъ», «за истину и свѣтъ» и пр. и пр. Но былобы наивно думать, что у Надсона эта «борьба» когда-нибудь шла дальше бумаги, по которой онъ водилъ перомъ. Послѣ страстныхъ призывовъ къ борьбѣ поэтъ спѣшитъ усомниться — нужно-ли это:

«Не могу отогнать, дорогая моя,

«Отъ души неотступныхъ сомнѣній:

«Я боюсь, что мы горько ошиблись, когда "Такъ наивно, такъ страстно мечтали,

«Что призванье людей — жизнь борьбы и труда, "Беззавѣтной любви и печали…

Съ женственною душой Надсона, съ его благородствомъ несовмѣстима была ни житейская борьба, ни тѣмъ болѣе какая-нибудь иная, насильственная. Подростающее поколѣніе конца 70-хъ и начала 8о-хъ годовъ было охвачено у насъ пламенною жалостью къ народу, стремленіемъ принести себя въ жертву за него. Въ «борьбѣ» за политическіе и соціальные идеалы видѣли самый благородный удѣлъ, и всѣ сколько-нибудь свѣжіе юноши такъ или иначе мечтали объ этой борьбѣ. Все это были «ранніе человѣколюбцы», говоря словами Достоевскаго. Надсонъ, какъ я слышалъ отъ него, былъ увлеченъ этимъ настроеніемъ очень рано и только года за два до смерти нѣсколько охладѣлъ къ «борьбѣ». Онъ дѣлалъ признанія друзьямъ, которыя, когда они будутъ напечатаны, удивятъ многихъ его поклонниковъ: до такой степнни онъ далекъ былъ душой отъ того, что принято называть «борьбой». Онъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы не замѣтить, что «борьбы» (въ извѣстномъ смыслѣ) никакой у него не было и не могло быть. Онъ это видѣлъ, и сконфуженный, оправдывался: «…Я-бы радъ сойтись лицомъ къ лицу съ грозою, но жизнь вокругъ меня такъ буднично пошла, что даже нѣтъ враговъ могущихъ вызвать къ бою»…

VI.

Поэзія Надсона звучитъ «пронзительно-уныло», я думаю, просто по несчастной случайности. Надо-же придти было этому нѣжному и чуткому человѣку въ эпоху «несбывшихся надеждъ», въ вѣкъ охлажденнаго нигилизма, скептицизма, пессимизма, матеріализма, въ вѣкъ некрасовской музы, музы «мести и печали», надо было ему сойтись съ меланхолическимъ старцемъ Плещеевымъ, который сдѣлался менторомъ нашего поэта, — надо было ему заболѣть чахоткой, чтобы всѣ свои три-четыре года взрослой жизни постоянно ждать смерти. Самое безпечальное сердце пришло-бы въ уныніе отъ такихъ условій. По своей природѣ муза Надсона — его душа — была одна изъ самыхъ безпечныхъ и ясныхъ, какія я встрѣчалъ. Чуть только болѣзнь давала ему передохнуть — онъ превращался въ милаго, шаловливаго ребенка, которому хотѣлось пѣть, шутить, возиться, наслаждаться всѣми впечатлѣніями бытія, которыя для него были еще такъ новы. Онъ безъ конца декламировалъ изъ всѣхъ поэтовъ, восхищался или добродушно подсмѣивался (когда попадались плохіе вирши), разсказывалъ сотни приключеній и анекдотовъ, охотно дѣлилъ всѣ забавы, не исключая дѣтскихъ. Онъ терпѣть не могъ надутыхъ рѣчей, quasi-серьезныхъ дебатовъ, длинныхъ докладовъ и вообще всей той торжественной и тусклой мертвечины, которая инымъ кажется верхомъ мудрости человѣческой. По характеру онъ многимъ могъ казаться «безумцемъ, гулякой празднымъ», какимъ Моцартъ казался Сальери. И не столько поэзія, сколько именно этотъ характеръ заставляютъ меня думать, что Надсонъ имѣлъ геніальную душу, хотя она при жизни его еще и не раскрылась въ творчествѣ. Пушкинъ былъ безспорно геній; въ лицѣ Моцарта онъ изобразилъ несомнѣнно свой характеръ, и тѣ-же черты были и у Надсона: благородство и наивность, простодушная довѣрчивость и полнота жизни, льющаяся черезъ край. Онъ былъ «изъ всѣхъ дѣтей ничтожныхъ міра, быть можетъ, всѣхъ ничтожнѣй», т.-е. безъ тѣни искусственнаго величія, солидности, надутости, а совсѣмъ ребенокъ. Можетъ быть, отличіе генія отъ простыхъ смертныхъ — въ томъ, что онъ не старѣетъ душой; въ то время какъ всѣ выростаютъ изъ юности и сбрасываютъ ее, какъ дѣтскую курточку, геній остается въ дѣтствѣ, растягивая е то на себѣ сообразно росту какъ резиновое платье. Отсюда искренность генія и ненасытная, какъ у дѣтей, жажда жить, отсюда ихъ глубокая вѣра въ міръ, безъ тѣни сомнѣнія и отчаянія. Ничто такъ не чуждо творчеству, какъ пессимизмъ, эта «сѣнь смертная», когда душа истощена и жизнь потому противна, что ея и нѣтъ въ человѣкѣ, она уже изжита. «Непохороненному трупу», разъ человѣкъ дотого дошелъ, ничего не остается, какъ убрать себя въ могилу, что и дѣлаютъ самоубійцы, эти единственные искренніе пессимисты. Всего далѣе отъ такого состоянія геній. «Избытокъ жизни» — его основная черта, какъ у дѣтей — поддерживаетъ его надъ пропастью отчаянія, какъ-бы худо ему ни приходилось. Полнота жизни, дающая дѣтскую безмятежность, незыблемую вѣру въ то, что хорошо жить на свѣтѣ — эта полнота жизни проникала все существо Надсона. Въ самыхъ ожесточенныхъ спорахъ онъ никакого отчаянія, ни унынія не обнаруживалъ, вы не замѣчали на немъ ни «терноваго вѣнца», ни «оковъ каторжника», ни «ранъ неисцѣлимыхъ» (душевныхъ), а видѣли очень умнаго, очень сердечнаго юношу, который хорошо горячится, честно волнуется, негодуетъ, но который сейчасъ-же споетъ вамъ романсъ, если его попросить. Онъ былъ веселъ и милъ, но стоило ему взяться за перо и писать риѳмы, какъ совершенно безсознательно онъ начиналъ «ныть», онъ тотчасъ-же впадалъ въ привычный для этого — и только для этого занятія гипнозъ. Можетъ быть, ему неизбѣжно припоминался благородный padre Алексѣй Николаевичъ (Плещеевъ) съ его тоже, вѣроятно, отъ кого-нибудь заимствованною прекрасною грустью, призывами къ «борьбѣ» (хотя и Алексѣй Николаевичъ, какъ и Надсонъ, по мягкости души, былъ чисто комическимъ «борцомъ»), — вспоминалась «муза мести и печали», «сѣйте разумное, доброе, вѣчное» и пр. и пр. Тогдашняя поэзія еще донашивала совершенно устарѣвшій и варварски утрированный байронизмъ, который въ наше время выдохся до декадентства. Надсонъ не избѣгъ участи начинающихъ талантливыхъ поэтовъ — подражанія болѣе виднымъ предшественникамъ. Ни Лермонтовъ, ни самъ Пушкинъ не избѣгли этой участи. Но истинный талантъ быстро освобождается отъ вліяній школы: и Надсонъ (котораго я, конечно, не ставлю рядомъ съ Лермонтовымъ), несмотря на едва развернувшіяся силы, доказалъ, что онъ не второй Плещеевъ, не второй Некрасовъ, «а иной, еще невѣдомый избранникъ». Въ небольшомъ, оставшемся отъ него томѣ законченныхъ и сырыхъ вещей вы ясно видите напряженныя усилія молодого поэта отдѣлаться отъ гипноза подражанія и выйти на свою дорогу. Пронзительно-унылый тонъ, совсѣмъ несвойственный натурѣ Надсона и въ большомъ количествѣ вообще нестерпимый, — этотъ тонъ надоѣдалъ и самому Надсону: ему хотѣлось иногда «бѣжать отъ думъ своихъ тяжелыхъ»:

«Я жажду смѣха ихъ, напѣвовъ ихъ веселыхъ,

«Румяныхъ устъ, цвѣтовъ и радостныхъ рѣчей!

«Друзья, сказалъ-бы я, — я вашъ. Я съ покаяньемъ

«Пришолъ на праздникъ вашъ. Налейте мнѣ бокалъ,

«Друзья, я былъ слѣпцомъ! Несбыточнымъ мечтаньемъ

«Я долго разумъ свой болѣзненно питалъ…

«Я долго вѣрилъ въ то, во что, какъ въ бредъ, и дѣти

«Не вѣрятъ въ наши динь…

VII.

Сознаніе человѣческое имѣетъ свои «болѣзни роста». Никогда человѣкъ такъ не томится, не изнываетъ, какъ въ юности, когда, казалось-бы, весь міръ передъ нимъ открытъ и горевать нечего. Но можетъ быть потому-то, что весь міръ открытъ и во всѣ стороны бѣгутъ туманныя дали, юноша испытываетъ тревогу, доходящую до отчаянія: что съ нимъ будетъ впереди? Годы бѣгутъ, «все лучшіе годы», юноша полонъ стремленій, полонъ всѣхъ возможностей, и никакого чуда не совершается. Все кругомъ просто и «пошло», и самъ онъ идетъ по опредѣленной колеѣ. Никогда такъ не жаль жизни, какъ въ молодости, когда жизни такъ много, никогда такъ не страшно за будущее. Что изъ меня выйдетъ? А вдругъ — ничего, и годы пройдутъ безплодно, безслѣдно… И въ страхѣ потерять молодость — сокровище, которымъ онъ возбуждаетъ зависть въ старикахъ, — юноша лихорадочно ищетъ своего призванія, своего мѣста въ природѣ. Но такъ-какъ жизнь внѣ юноши имѣетъ свои интересы и неумолимо ровно движется, захватывая въ свой потокъ и старыхъ и малыхъ, — пылкій юноша испытываетъ ужасныя страданія. Онъ ненавидитъ жизнь еще не зная ея. И чѣмъ талантливѣе юноша, тѣмъ это томленіе тяжелѣе. Забавно читать разсужденія 18 лѣтняго Надсона:

«Я жизнь не пряталъ за обманы

«И не рядилъ ее въ поддѣльные цвѣты,

«Но безбоязненно въ зіяющія раны,

«Какъ врачъ и другъ, вложилъ пытливые персты.

«Огнемъ и пыткою правдиваго сомнѣнья

«Я все провѣрилъ въ ней, боясь себѣ солгать —

«И нѣту для меня покоя и забвенья.

«И вѣчно буду я бороться и страдать…»

Видите-ли, какой страшный «итогъ» жизни подведенъ 18-лѣтнимъ знатокомъ ея. Тотъ-же поэтъ, когда ему было 16 лѣтъ, утверждалъ:

«Чего мнѣ ждать, къ нему мнѣ жить,

«Къ чему бороться и трудиться; —

(авторъ былъ въ это время еще въ кадетскомъ корпусѣ)

«Мнѣ больше некого любить,

«Мнѣ больше некому молиться!»

Рѣшительно и безповоротно. Тогда-же, еще до выпускныхъ экзаменовъ, въ отрывкѣ «Изъ пѣсенъ любви», поэтъ рекомендуетъ себя возлюбленной какъ «озлобленнаго бойца», «усталаго путника подъ жизненной грозой», проситъ ее не торопиться отдавать ему любовь и подумать — не испугается-ли она «грядущихъ испытаній»? На свою возлюбленную, очевидно H. М. Д., въ которую онъ влюбился 15-ти лѣтъ (она была еще моложе, совсѣмъ дѣвочка) — нашъ поэтъ смотритъ свысока: "Дитя мое, говоритъ она ей, — вѣдь ты еще почти дитя…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ты въ міръ глядишь еще шутя,

«И міръ въ очахъ твоихъ и свѣтелъ, и прекрасенъ;

«А я, — я трупъ давно… Я рано жизнь узналъ,

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«И я усталъ… усталъ… и крылья одряхлѣли».

Въ 15 лѣтъ поэтъ говоритъ, что онъ уже «трупъ давно»… Вѣроятно, въ 13 лѣтъ почтенный поэтъ еще мрачнѣе смотрѣлъ на жизнь и казался себѣ мертвѣе трупа, если только возможно..

Все это забавно и трогательно; такъ и видишь передъ собой этого милаго мальчика въ кадетской курточкѣ и обстриженнаго подъ гребенку, который полонъ предчувствія жизни и томленья, и въ промежуткѣ между алгеброй и грамматикой воображаетъ себя «озлобленнымъ бойцомъ» какого-то великаго дѣла, и бойцомъ уже усталымъ, истерзаннымъ «борьбой». Все это трогательно, такъ-какъ искренно, но это, конечно, не поэзія, а бредъ юности, игра какъ въ лошадки — въ тѣ или другія настроенія. Съ созрѣваніемъ физическимъ игра переходитъ въ серьезное томленіе, въ психозъ «избытка силъ». молодая душа рвется къ жизни, какъ горячій конь изъ стойла, который въ нетерпѣніи грызетъ свою ограду. Это болѣзнь роста; психозъ созрѣвающей души проходитъ иногда очень бурно; юноши не сочиняютъ своихъ мученій, они дѣйствительно страдаютъ, и эти чисто органическія страданія осложняютъ иныя явленія роста — такъ-называемую «первую любовь», «переломъ міросозерцанія» (когда выпущенный изъ школы юноша видитъ необходимость полной перестройки искусственныхъ понятій, привитыхъ въ дѣтствѣ) и пр. Этотъ юношескій психозъ невыгодно отражается и на молодомъ творчествѣ, внося въ него путаницу и ложь. Оттого даже въ могучей поэзіи Лермонтова столько незрѣлаго, напускного. Надсонъ-же умеръ тремя годами моложе Лермонтова, едва 24 лѣтъ. Три года въ этотъ возрастъ — періодъ огромный. Надсонъ — вы это чувствуете — едва-едва началъ слагаться изъ юноши въ зрѣлаго человѣка; и поэзія его вся не болѣе какъ хоть и чарующій, но смутный сонъ, послѣ котораго должно было настать прекрасное пробужденіе.

VIII.

Юношеское незнаніе жизни не мѣшаетъ, а скорѣе способствуетъ — какъ всякое незнаніе — рѣзкой опредѣленности рѣшеній, а юношеская чистота придаетъ этой опредѣленности героическій характеръ. Міросозерцаніе Надсона — вы это чувствуете — совсѣмъ еще не сложилось, въ немъ все — хаосъ, но въ хаосѣ этомъ направо и налѣво сыплются самые рѣшительные, самые рѣзкіе приговоры. Эти приговоры могли-бы показаться за безнадежное отчаяніе, если-бы не были изложены въ заботливо отдѣланныхъ стихахъ и не были-бы съ милой безпечностью опровергнуты на слѣдующей страницѣ. Въ жаждѣ идеала, напримѣръ, молодой энтузіастъ совершенно искренно доходитъ до мысли, что «міръ (есть) міръ безсмысленныхъ рабовъ», что жизнь «бѣдна какъ нищая и какъ рабыня лжива», что въ ней «царитъ непроглядная мгла», что «могила — вотъ цѣль конечная и міровой итогъ» и пр. и пр. Совершено искренно молодой поэтъ доходитъ до аскетической строгости къ человѣческому счастью, до убѣжденія, что всякая, даже невинная радость есть, съ позволенія сказать, подлость:

«Я вчера еще радъ былъ отречься отъ счастья…

«Я презрѣньемъ клеймилъ этихъ сытыхъ людей,

«Промѣнявшихъ туманы и холодъ ненастья

«На отраду и ласку весеннихъ лучей…

«Я твердилъ, что покуда на свѣтѣ есть слезы

«И покуда царитъ непроглядная мгла,

«Безконечно постыдны заботы и грезы

«О теплѣ и довольствѣ родного угла».

Это юношескій, чистый, благородный, но немножко поспѣшный взглядъ на жизнь. Отрекаться, напримѣръ, отъ счастья подышать весеннимъ воздухомъ только потому, что «на свѣтѣ есть слезы», это значитъ къ одному горю прибавлять другое и не уважать жизни, данной намъ не для страданья. Утверждать, что «въ жизни царитъ непроглядная мгла» — это значитъ не знать жизни, не видѣть свѣта, который всѣмъ свѣтитъ, кто не закрываетъ глазъ, — это значитъ не вѣрить въ добро и не особенно любить людей. Сердце, созрѣвшее въ любви, подсказало-бы тому-же юношѣ, что нужно съ большею кротостью относиться къ міроустройству, какъ-бы оно ни не нравилось, что нужно принимать въ разсчетъ безконечныя въ немъ силы и основанія, которыхъ не сдвинешь гнѣвнымъ словомъ, хотя-бы и красиво сказаннымъ. Опытъ любви къ людямъ подсказалъ-бы, что міру нужно отъ насъ не проклятіе, не отрицаніе, не презрѣніе, а нужна любовь, которая «все покрываетъ, всему вѣритъ, всего надѣется, все переноситъ» по словамъ апостола, — любовь, которая «никогда не перестаетъ, хотя и пророчества прекратятся». Суровая нетерпимость и къ своему, и къ чужому естественному счастью является въ честныхъ юношахъ преувеличеніемъ, противъ котораго протестуетъ ихъ-же собственная природа. Съ прелестною откровенностью Надсонъ признается, что погорячившись вчера, отрекшись отъ счастья и за себя и за всѣхъ противныхъ «сытыхъ людей», — онъ сегодня попался на ту-же приманку:

«А сегодня — сегодня весна золотая,

«Вся въ цвѣтахъ, и въ мое заглянуло окно —

«И забилось усталое сердце…

«Милый взглядъ, мимолетнаго полный участья,

«Грусть въ прекрасныхъ чертахъ молодого лица,

«И безумно, мучительно хочется счастья,

«Женской ласки, и слезъ, и любви безъ конца!»

Вотъ то-то-же, могъ-бы замѣтить добродушно старый міръ, только-что обруганный 20-лѣтнимъ поэтомъ — и тебѣ, дружокъ, счастья хочется?

IX.

«Страдать» во времена Надсона было нѣкоторою модой. Даровитые юноши, кромѣ естественныхъ страданій своего возраста и своей эпохи, напускали на себя несуществующую скорбь, какъ въ эпоху байронизма они напускали на себя разочарованіе. 20-лѣтній Надсонъ уныло заявляетъ (въ тщательно отдѣланныхъ риѳмахъ), что «блага бытія», столь дорогія другимъ, «чужды и далеки» душѣ его больной, что ему не нужна будто-бы ни слава, ни женская любовь:

« … и не увлечь имъ вновь

«Прекраснымъ этимъ снамъ души моей собою…

«Я въ нихъ не вѣрую, — я трупъ: въ груди моей

«Ни искры жизни нѣтъ, — я жду лишь погребенья…»

Противъ послѣднихъ строкъ, конечно, всѣ знавшіе Надсона могли-бы громко протестовать, какъ противъ возмутительной клеветы поэта на самаго себя. Всѣ знаютъ, что въ то время — да и до послѣдняго вздоха — онъ вовсе не былъ похожъ на трупъ! Тѣмъ болѣе, что о болѣзни тогда еще не было и рѣчи. Надсонъ только-что выступилъ въ жизнь юнымъ прапорщикомъ и въ литературу — талантливымъ поэтомъ. Передъ нимъ раскрывалась радость бытія, и утверждать, что онъ «ждалъ лишь погребенья», было своего рода кокетствомъ, простительнымъ только юности, которой все прощается.

Любопытно, что унылый пессимизмъ постепенно покидаетъ Надсона, по мѣрѣ возраста. Въ 1883 г. онъ разочаровывается въ грубыхъ идеалахъ матеріализма («Нѣтъ, я больше не вѣрую въ вашъ идеалъ»), а тѣ чисто нигилистическія, базаровскія сомнѣнья — нужно-ли любить и страдать за людей, — сомнѣнья, которыя такъ мучили поэта въ 1880 году («Позабытые шумнымъ ихъ кругомъ…»), разрѣшаются въ жажду жизни («Я жить хочу, хочу волненій»), въ страстную вѣру въ то, что даетъ смыслъ и счастье жизни:

«Вѣрь въ великую силу любви!

«Свято вѣрь въ ея крестъ побѣждающій,

«Въ ея свѣтъ, лучезарно спасающій

«Міръ, погрязшій въ грязи и крови…

«Вѣрь въ великую силу любви!»

Это писано въ 1884 году. Поѣздка заграницу повліяла на молодого поэта крайне благотворно. Несмотря на ростущую въ немъ болѣзнь и неминуемо-близкую смерть, унылый тонъ исчезаетъ; матеріализмъ, нигилизмъ, скептицизмъ, пессимизмъ — всѣ эти накожныя болѣзни духа, продуктъ душевнаго неряшества, — у Надсона проходятъ; онъ начинаетъ пробовать себя въ иныхъ, болѣе свѣтлыхъ настроеніяхъ, и успѣхъ получается замѣчательный. Самыя Лучшія его вещи — пейзажи, элегическіе наброски, воспоминанія; тутъ онъ простъ и ясенъ, полонъ очарованія, которымъ умѣетъ заразить и читателя. Здѣсь и языкъ его теряетъ свою тяжесть, освобождается отъ жаргона «гражданской» поэзіи (съ такими словечками, какъ борьба, невзгоды, гнетъ, глумленіе пошлости, озлобленные бойцы, исходъ, животное чувство и пр. и пр.) Онъ уже начиналъ выходить на торную дорогу поэзіи, благополучно сбрасывалъ съ себя порокъ подражательности — вычурность. Сколько я могу судить, изъ всѣхъ молодыхъ поэтовъ Надсонъ одинъ, можетъ быть, пошелъ-бы въ слѣдъ старой школѣ поэтовъ съ ихъ естественной простотой. Отдавъ дань молодости, онъ непремѣнно отошелъ-бы отъ своихъ плохихъ учителей (Плещеева, Некрасова) и усвоилъ-бы — въ мѣрѣ силъ — единственный у насъ безупречный стиль — пушкинскій. Декадентство, котораго геніальнымъ предвѣстникомъ явился Фетъ, а изъ молодежи всего талантливѣе выражаетъ г. Фофановъ, было не въ духѣ Надсона, хотя онъ и цѣнилъ Бодлера. Во всемъ томѣ стихотвореній Надсона едва найдутся двѣ три «символическія» метафоры.