Две правды (Меньшиков) — ДО

I.

Быть талантливымъ писателемъ въ наше время, мнѣ кажется, должно быть мучительно. Что касается бездарныхъ, — они счастливы, какъ всегда. Сидя въ своемъ крошечномъ горизонтѣ, защищенные отъ всякой внутренней тревоги своею простотой, они плетутъ свою скромную паутину, какъ пауки, по унаслѣдованному, подражательному инстинкту и радехоньки, если залетитъ къ нимъ мелкая читающая букашка. Сколько-бы" разъ жестокая рука редактора или зоила-критика ни сметала паутину, авторъ-паучекъ вновь принимается выматывать изъ себя слабенькія нити разсказовъ, стихотвореній, статей, лѣпя ихъ къ поверхности чего угодно: зданій или деревьевъ, камней или заснувшаго человѣка. Въ силу своей автоматичности, такой писатель невозмутимъ, какая-бы эпоха его ни застигла: мирное процвѣтаніе общества или кровавая распря, кипучій подъемъ народныхъ силъ или голодный моръ. Роль такого писателя — найти первые попавшіеся выступы жизни и связать ихъ своими ниточками яко-бы въ одно цѣлое. Пусть ничего цѣлаго изъ этой эфемерной связи не выходитъ, такъ-какъ ничего общаго между связанными, точками нѣтъ, — писатель доволенъ, ибо читатель соотвѣтствующей силы все-таки запутывается въ строчкахъ и часто дочитываетъ автора до конца. Такой писатель блажененъ, и настичь его можетъ развѣ только физическое несчастіе: напримѣръ, зубы заболятъ или закроется журналъ, гдѣ онъ примостился. Другое дѣло — писатель одаренный, и чѣмъ выше его даръ, тѣмъ тяжелѣе крестъ. Ясновидѣніемъ пророка, тонкимъ предчувствіемъ будущаго, проникновеніемъ въ законы волнующейся жизни, такой писатель присутствуетъ какъ-бы на страшномъ судѣ своей эпохи, передъ нимъ вскрыты всѣ язвы ея и тайные грѣхи. Тяжелая эта картина и мучителенъ жребій сознанія:

…Сердце негодуетъ,

жизнь снимаетъ маску — исчезаютъ грезы,

Соловьи не свищутъ и поблекли розы…

— какъ говорить старый, знаменитый поэтъ Я. П. Полонскій, въ поэмѣ, посвященной героическому движенію средины этого вѣка. Вспомните другого, великаго старца съ его «исповѣдью» и всею дѣятельностью послѣ 1885 года. Развѣ это не мученичество, не самоистязанье? А Достоевскій, этотъ «жестокій таланты», по выраженію одного критика, терзавшій, конечно, прежде всего свою собственную душу? А Тургеневъ? Менѣе убѣжденный, — онъ мучился? можетъ-быть, болѣе Достоевскаго и Толстого. У тѣхъ была религія, вѣра въ окончательное великое, предъ чѣмъ блѣднѣютъ всѣ случайности, — у Тургенева ея не было. Новое, молодое поколѣніе талантовъ не счастливѣе предыдущаго: вспомните, ограничиваясь послѣдними десятилѣтіями, Гаршина, Надсона, А. П. Чехова, В. Г. Королей ку. Не говоря о первыхъ двухъ, такъ-сказать истекшихъ кровью сердца, — чѣмъ, какъ не страданіемъ мысли объяснить сумрачное раздумье Чехова, злую нервность Дѣдлова или тихую, затаенную печаль, разлитую въ поэзіи Короленки? Появляющіеся новые въ литературѣ таланты оказываются уже захваченными скорбью своего времени. Одинъ авторъ живой и жизнерадостный по натурѣ, ищетъ правды въ деревнѣ, ѣздитъ благодѣтельствовать мужиковъ, разочаровывается въ нихъ и снова поступаетъ… на службу; другого автора страданіе мысли, поиски свѣжести и тѣни для истомленной души загоняютъ въ дебри метафизики; выдающійся талантъ третьяго еле просвѣчиваетъ, сквозь туманныя испаренія души разлагающейся, агоизирующей. Есть родъ скорби, свойственный генію, какъ замѣтилъ еще Аристотель, но, кажется, никто никогда еще не страдалъ такъ, какъ мучатся даровитые люди нашего времени.

Чѣмъ-же вызывается это писательское мученичество, раздѣляемое, конечно, всѣми задумчивыми интеллигентными людьми? Мнѣ кажется, причина его — глубокое недовольство дѣйствительностью и психическій разрывъ съ нею. Даровитый человѣкъ нашего времени, какого-бы склада и воспитанія ни былъ, живетъ неизмѣнно отрицая настоящее. Если онъ «консерваторъ» по темпераменту, онъ признаетъ прошлое; если «либералъ» — признаетъ, будущее. Беру эти устарѣвшіе и неточные термины только по ихъ общепонятности; мнѣ хочется сказать, что мало въ жизни друзей настоящаго и всѣ вздыхаютъ о прекрасномъ несуществующемъ. Разрывъ съ своею природой, отрицаніе своего времени и мѣста — развѣ возможно болѣе утонченное мученье? Какъ существа, попавшія въ чуждую для нихъ стихію, медленно задыхаются въ ней, такъ одаренные люди нашей эпохи тоскуютъ и грезятъ о томъ, что прошло или еще не пришло… Являются двѣ какихъ-то тайныхъ вѣры, двѣ правды, раздѣляющія общество на два враждующіе лагеря; одинаковое отвращеніе къ настоящему, какъ болящая рана, не даетъ сростись краямъ его, не позволяетъ слиться образованнымъ людямъ въ мирную семью. Возьмите лучшихъ представителей обоихъ лагерей. Оба могутъ быть искренними, чувствующими иногда одинаково тонко, — но они разошлись на вѣки. И это раздвоеніе духа въ европейскомъ обществѣ роковая черта всей христіанской эпохи. Съ тѣхъ поръ какъ «галилейскіе рыбаки» провозгласили, что истинная жизнь есть жизнь будущаго, — духъ человѣческій колеблется между земнымъ и небеснымъ, между древнею привязанностью къ преходящему и влеченіемъ къ вѣчности, и никогда эти колебанія не были чаще и больнѣе, чѣмъ въ наше столѣтіе, столѣтіе зари — утренней или вечерней, — объ этомъ идутъ безконечные споры.

Мнѣ кажется, раздвоеніе правды въ нашемъ сознаніи происходитъ оттого, что идеалъ слишкомъ возвышенъ, а дѣйствительность слишкомъ отъ него отдалена. Многіе прекрасные люди признаютъ идеалъ, но отрицаютъ возможность развитія его изъ столь несовершенной дѣйствительности. Посмотрите, какое глубокое недовѣріе къ человѣческой природѣ проникаетъ поэму Полонскаго «Собаки». Поэма эта — сатира на идеалистовъ, сатира благодушная, благоухающая поэзіей природы, но тѣмъ не менѣе сатира рѣшительная и мѣстами даже злая. Прочиталъ я ее, и мнѣ сдѣлалось грустно. Вотъ писатель талантливый, тонко чувствующій, родившійся въ далекія, крѣпостныя времена, помнящій сороковые годы, видѣвшій во-очію наплывъ того горячаго, возвышеннаго настроенія, которое сняло съ народа цѣпи, писатель, пережившій героическій періодъ въ жизни нашего общества. Онъ и самъ участвовалъ въ ликующемъ хорѣ, онъ жилъ и работалъ въ это время, отвѣчая шуму веселыхъ волнъ жизни созвучіями пѣсенъ. Неужели-же къ склону дней онъ изъ этого душевнаго порыва не вынесъ никакой надежды? Неужели такъ-таки одно разочарованье, одно отрицанье?

Познакомлю читателя хоть въ самыхъ краткихъ чертахъ съ содержаніемъ этой поэмы.

II.

«Вдохновеніемъ, говоритъ авторъ, я обязанъ псарнѣ и ея героямъ». Дѣло происходитъ въ нѣкоторомъ царствѣ, на усадьбѣ; воеводы или мирзы Сиваго, на широкомъ, очевидно, крѣпостномъ раздольѣ. У воеводы большая свора собакъ различнѣйшихъ породъ, наслаждавшаяся вмѣстѣ съ бариномъ охотой. Но вотъ грянула бѣда: мирза увлекся какою-то красавицей и забросилъ охоту, а собакъ, чтобы не безпокоили лаемъ, велѣлъ загнать на псарню и удвоить сторожей. Слѣдуетъ описаніе псарни, праздной, тоскливой жизни взаперти, очень похожей на жизнь нашей провинціальной интеллигенціи полвѣка тому назадъ. Мѣтко нарисованы также портреты героевъ: Трезвона (радикалъ), Барбоски (умѣренный либералъ), Сокола, Вопилы (народникъ), Марса, Волкодава, Водолаза, Балетки и пр. Тщетно ждали собаки, что вотъ-вотъ ихъ выведутъ на охоту, — истомились только. «Близкое сосѣдство сумрачной дубравы и привольной степи навѣвало думы — чувствовались цѣпи праздности и рабства…» Обезпеченная жизнь стала казаться острожной. Между собаками начали бродить «толки, что собаки, дескать, тѣ-же волки и что запирать ихъ врядъ-ли благородно…» «Въ лѣсъ дремучій, на просторъ, тянуть ихъ стало такъ, что ныли ихъ собачьи души — и собаки выли…» Странички, посвященныя этой тоскѣ по свободѣ, написаны превосходно, — картинно и тонко изображенъ этотъ нѣмой могучій призывъ природы. Авторъ замѣчаетъ, что «слухъ людей ихъ (собачьимъ) воемъ не былъ озабоченъ», — замѣчаніе важное для характеристики «людей». Неволя и близость простора измучили собакъ:

Даже амки (то-есть наши дамы), тоже

Чуя духъ свободы, волновались лежа.

Въ двухъ «потерянныхъ» главахъ авторъ говоритъ, какъ собаки прорыли себѣ лазейку въ лѣсъ и какъ однажды ночью на псарню вбѣжалъ оборотень. Вырвавшись на волю, собаки отдавались счастью, но авторъ спѣшить доказать, что свобода эта насолила собакамъ хуже доѣзжачаго. Одна изъ амокъ, прошмыгнувшая въ сѣни, получила по боку ухватомъ, борзого Ахилла увела цыганка, Марса лѣсники приняли за волка и подстрѣлили ему ногу, Соколъ, гоняясь за зайчихой, заблудился… «Поняли собаки, что блуждать опасно». Составляется заговоръ, происходить засѣданіе. Описываются стычки и споры о благосостояньи, мирѣ, просвѣщеньи. Радикалъ Трезвонка подбиваетъ къ бунту во имя братства и свободы. Подъ вліяніемъ разсудительнаго Барбоса, либеральное броженіе разрѣшается, однако, опытами «самопомощи»: описывается, какъ изящная Стрѣлка ищетъ себѣ работы, «и трудиться хочетъ и никакъ не можетъ, и чужую корку поневолѣ гложетъ», тогда какъ «Берфинъ сынъ другую отыскалъ работу: сталъ ловить лягушекъ и, трудясь до поту, сотнями давилъ ихъ; для чего, — признаться, самъ того не вѣдалъ». Описывается «Трезорка — двухъ кротовъ отрывшій, и Карай, сѣдую крысу задавившій», за что и снискали себѣ славу дѣльцовъ. Въ такомъ жалкомъ видѣ поэтъ рисуетъ «самопомощь», увлекавшую наше общество послѣ извѣстнаго романа «Что дѣлать?» Собаки-либералы не покинули, однако, псарни совершенно, такъ-какъ получали кормъ въ ней. Черта тонкая, и къ сожалѣнію, слишкомъ вѣрная.

Вслѣдъ за «самопомощью» выдвинулся «женскій вопросъ»: собаки подмѣтили у куръ свободу любви и завели у себя то-же. Затѣмъ пошло дробленіе партій, и стали появляться «вѣшіе пророки», поднята была идея звѣрчества, въ которой соединялися всѣ четвероногіе отъ слона до мыши, выступили — славянофилъ Вопила съ теоріей народности, побиваемый западникомъ — Водолазомъ, представитель служилаго дворянства — карьеристъ Валетка и т. п. Отъ этихъ споровъ собаки стали «вдвое, втрое развитѣе… и у нихъ явилась если не идея, то хоть хвостъ идеи, за который можно жадно уцѣпиться и койкакъ тащиться по слѣдамъ прогресса…» Далѣе описываются любовныя интрижки на почвѣ пропаганды. Все это, очевидно, снято съ натуры 6о годовъ и снято точно и правдиво. Радикальные элементы, подхвативъ идею «звѣрчества», рѣшили войти въ союзъ съ волками, медвѣдями, лисицами и пр. для ниспроверженія власти человѣка и домашнихъ животныхъ, поддерживающихъ эту власть. Къ хищнымъ звѣрямъ засылаются послы, но терпятъ разныя приключенія, въ которыхъ обрисовываются животные инстинкты революціонеровъ. Заговоръ не удался. Хитрая лисица, подъ покровомъ союза, передушила на курятникѣ куръ, волки стали рѣзать коровъ и барановъ, медвѣди опустошать пасѣки. Но тутъ старый мирза умеръ. Явился молодой наслѣдникъ, снова заведшій охоту. Собаки, начавшія жить безъ идеала, вдругъ ожили, — въ нихъ проснулась ихъ природа, и революціоннаго броженія какъ не бывало: «Псарня ликовала».

Я пропустилъ всѣ романическіе узоры поэмы, любовные и политическіе эпизоды, подъ которыми поэтъ, повидимому, скрываетъ какія-то позабытыя исторіи 60-хъ годовъ. Опускаю язвительныя каррикатуры тогдашнихъ либераловъ въ лицѣ собакъ (напримѣръ, либеральная Сайга: «Никого не знаю, кто-бъ тянулъ такъ лямку, какъ она тянула новую идею, ту, что ей надѣли какъ хомутъ на шею. Вся она служила дѣлу безотчетно, но прямолинейно и безповоротно»). Собакамъ-либераламъ не удалось переиначить міръ, — «собачьи нравы остаются тѣ-же, даже хуже стали, потому что мысли не соединяли насъ, а разобщали, — страсти-же: тщеславье, зависть, похоть жадность, явно довели насъ и до истощенья силъ, и до безславья». Такъ терзаются благомыслящія собаки, Магъ и Пижонъ (авторъ поэмы): — «А еще хотимъ мы вѣковой идеѣ послужить — добиться братства и свободы! Я вздохнулъ глубоко и сказалъ: злодѣи! Онъ вздохнулъ и тихо вымолвилъ: уроды!»

Таковъ суровый приговоръ поэта политическому движенію средины этого вѣка. «Нельзя быть звѣремъ иль собакой, даже злымъ двуногимъ и на зло породѣ видѣть верхъ прогресса въ звѣрческой свободѣ. Нѣтъ, свобода наша пахнетъ своевольемъ, братство — лицемѣрьемъ, равенство — бездольемъ; всюду — или вздохи, или непотребство, самообожанье или раболѣпство»… Поэма оканчивается лирическимъ діалогомъ, гдѣ добрый Духъ, вызванный Магомъ, предвѣщаетъ собакѣ-мудрецу, что она «родится человѣкомъ», — не тѣмъ плотояднымъ двуногимъ звѣремъ, каково большинство людей, а человѣкомъ въ духовномъ смыслѣ. «Быть имъ, говоритъ духъ, ты всю жизнь стремился;

Жаждая любви и мира, ты затѣялъ

Звѣрчество; но тщетно сѣмена ты сѣялъ.

Никакіе звѣри не пожнутъ ихъ. Вѣчность

Въ очередь за звѣремъ ставить человѣчность:

Людямъ лишь дается Богомъ и природой

То, что вы зовете братствомъ и свободой.

Люди только чужды гнѣва и боязни,

Только имъ не нужны ни суды, ни казни…

Такова поэма Я. П. Полонскаго, писанная имъ на протяженіи двадцати лѣтъ и изданная какъ-бы съ Синайской вершины жизни его, въ видѣ скрижалей завѣта потомству. На такой смыслъ поэмы намекаетъ самъ авторъ, говоря въ предисловіи, что самъ не знаетъ, откуда у него взялась настойчивость продолжать этотъ трудъ, не имѣвшій успѣха, и что его одушевляла идея, которая хотя и не составляетъ всего его міросозерцанія, но примыкаетъ къ нему, какъ плодъ „ума холодныхъ наблюденій и сердца горестныхъ замѣтъ“. Такимъ образомъ эта поэма имѣетъ особенно серьезное значеніе: это не шалость пера молодого поэта, а чуть-ли не исповѣданіе вѣры.

О художественной сторонѣ „Собакъ“ я распространяться не буду; даже изъ приведенныхъ отрывковъ читатель видитъ, что въ поэмѣ есть сильныя, выразительныя мѣста, что въ ней много остроумія и мѣткихъ характеристикъ. Я добавлю, что кромѣ того, поэма — въ общемъ немножко длинная, разбросанная и не свободная отъ вялыхъ мѣстъ — изобилуетъ яркими, напоенными воздухомъ картинками природы, отъ которыхъ какъ отъ нѣжныхъ акварелей дышетъ прелестью жизни; и психологія характеровъ вѣрна, и правды въ поэмѣ много и мысль возвышенна, но…

III.

Все-же грустно, господа, когда у такого прославленнаго писателя, какъ Полонскій, не нашлось добраго слова для того памятнаго поколѣнія и той удивительной эпохи! Неужели такъ-таки ничего и не дало то время, кромѣ звѣриныхъ инстинктовъ? Что эти инстинкты и тогда были, — кто-же объ этомъ споритъ! Но какое время отъ нихъ избавлено? Неужели, однако, эти „молодые годы русской интеллигенціи“, этотъ громъ освобожденія и сбрасыванья цѣпей, это впервые восторжествовавшее и пронесшееся по землѣ слово человѣческаго братства — неужели все это настолько выдавалось передъ другими, сосѣдними временами своимъ „звѣрчествомъ“ что понадобилось подчеркнуть эту черту, увѣковѣчить въ цѣлой большой поэмѣ — книгѣ въ одиннадцать печатныхъ листовъ? Вѣдь были-же у насъ и пятидесятые, и сороковые, и тридцатые годы, которые захватилъ еще на своемъ вѣку почтенный поэтъ, — помнитъ-же, вѣроятно, онъ ту тяжелую истому, въ которой коснѣли и общество и народъ. Крѣпостные гаремы и конюшни, шпицрутены и кнутъ, „неправда черная“ судовъ и чиновниковъ, пожизненная солдатчина, безобразный разгулъ и самодурство сильныхъ, забитая до подлости приниженность слабыхъ — неужели это мрачное время было менѣе обильно „звѣрчествомъ“, чѣмъ эпоха „правды и милости“, хотябы и съ ошибками, свойственными всякому увлеченію? По совѣсти, почтенному поэту слѣдовало-бы мягче отнестись къ этой порѣ и ужь если брать въ ней самую характерную черту, то не ту, которую онъ взялъ. Я ничуть не думаю вступаться здѣсь за бо-е годы; лично я ихъ не помню и сужу о нихъ по отблеску на дальнѣйшія десятилѣтія, по случайнымъ, до сихъ поръ кое-гдѣ сохранившимся типамъ того времени, по документамъ въ исторіи и литературѣ. Эпоха эта — буйная и молодая — не была лишена грѣховъ, но грѣхи эти большею частью были наслѣдственные, историческіе и даже первородные: „тщеславье“, „похоть“ и т. п. стары какъ міръ, и упрекать за нихъ только бо-е годы немножко несправедливо. Новизна, присущая этимъ годамъ., какъ ихъ особенная черта — подъемъ гуманныхъ чувствъ и стремленіе къ справедливому порядку жизни — вовсе не грѣхъ, и если даже и не хватило душевнаго порыва у того общества — не намъ вышучивать эту неудачу. Самъ Полонскій въ заключительномъ монологѣ, словами Духа, бесѣдующаго съ Магомъ, признаетъ, что источникъ либеральнаго движенія былъ добрый. Собакѣ, поднявшей идею „звѣрчества“, Духъ говоритъ: „Человѣкомъ быть ты всю жизнь стремился; жаждая любви и мира, ты затѣялъ звѣрчество“. А если такъ, то неужели заслуживаетъ осмѣянья хотябы и неудавшееся движеніе изъ столь чистаго источника?

Надо замѣтить, что въ самомъ существѣ поэмы Полонскаго лежитъ нѣкоторое противорѣчіе. Онъ хочетъ доказать, что люди — звѣри и. пока не сдѣлаются людьми въ возвышенномъ значеніи этого слова, — великія начала добра, свободы, истины останутся имъ чуждыми. Но вѣдь это — тавтологія, повторенье одной и той-же посылки. Это все равно, что сказать; до тѣхъ поръ пока я не выучусь по-турецки, я не буду понимать турецкаго языка. Люди только тогда будутъ совершенны, когда будутъ совершенны. Это вѣрно, но не заслуживаеть утвержденія. Такая-же тавтологія — часто встрѣчающаяся обратная фраза: „пока люди не устроютъ жизнь на началахъ добра и свободы, они не будутъ людьми въ истинномъ смыслѣ слова“. Все это само-собою разумѣется и одно другому равносильно, — посвящать подобной мысли цѣлую поэму не было необходимости. Слѣдовало-бы разсказать о томъ, какъ нужно достигать осуществленія правды и любви, или какъ достигать совершенства, что одно и то-же. Полонскій доказываетъ, что либералы хотѣли достигнуть этого искренно ((Человѣкомъ быть ты всю жизнь стремился»), но потерпѣли неудачу въ силу своей природы, и эта неудача роковая, вѣчная, зависящая отъ самаго типа человѣческаго существа. Люди — звѣри, и пытаться быть истинными людьми для нихъ такъ-же безполезно, какъ рыбѣ пытаться летать или птицѣ жить подъ водою. Стремленіе къ идеалу, по смыслу поэмы, выходитъ противоестественнымъ. Можетъ-быть, никто не ожидалъ такой мысли отъ столь возвышеннаго и нѣжнаго лирика, какъ Яковъ Петровичъ, вся поэзія котораго — влеченіе къ идеалу. Однако, фактъ на-лицо. Вотъ какъ характеризуетъ Полонскій человѣка (это подобіе Божіе, по словамъ святого преданія): Онъ звѣрь, да и изъ звѣрей-то самый низкій: «Суетный, ревнивый, ненасытно-жадный, вѣчно-похотливый. Рабъ-ли онъ, тиранъ-ли, все равно — преступнѣй всякой Божьей твари, во сто разъ доступнѣй всякому соблазну». Если повѣрить почтенному поэту, то всѣ люди въ сущности оборотни изъ звѣрей: «Левъ, лисица, котъ, собака, крыса, тигръ, овца и волки, видъ людей пріемля и другъ-друга видя и другъ другу внемля, не позабываютъ, что они сошлися ѣсть и пить, и если не передралися, и не истребили до конца другъ-друга, то кому спасибо? Только сила власти — страхъ передъ закономъ укрощаютъ страсти звѣрскія»… Въ другомъ мѣстѣ поэтъ подтверждаетъ, что «перерождаясь въ человѣка, звѣри тѣмъ-же остаются, чѣмъ и были».

Изъ всего этого какъ-бы слѣдуетъ, что Полонскій въ самой основѣ отрицаетъ всѣ попытки подвинуть человѣчество впередъ и написалъ поэму просто, чтобы позабавиться надъ этими жалкими попытками. Но на дѣлѣ этого нѣтъ. Въ той же поэмѣ Яковъ Петровичъ энергически зоветъ на проповѣдь правды всѣхъ безкорыстныхъ людей, стало-быть не сомнѣвается въ успѣхѣ такой проповѣди. Предупредивъ, что

Все-же и до-нынѣ цѣльнымъ человѣкомъ

Быть въ народѣ страшно; чтобъ идти за вѣкомъ

Или съ нимъ бороться, надо быть титаномъ.

Чтобъ изъ состраданья прикоснуться къ ранамъ

Ближнихъ и сказать имъ: исцѣлитесь, братья!

И затѣмъ спокойно выносить проклятья —

Надо быть блаженнымъ…

предупредивъ, что

… Участь человѣка

Чистаго быть жертвой звѣрческаго вѣка,

авторъ, устами Духа, возглашаетъ:

Но гряди, счастливецъ! На словахъ, на дѣлѣ

Будь сотрудникъ Божій и въ согбенномъ тѣлѣ.

Силу вѣчной правды и любви постигнутъ

Только люди; только вѣра и усилья

Пробиваться къ свѣту придадутъ имъ крылья

Быть вездѣ со всѣми; лишь они достигнутъ

Цѣли — формамъ жизни дать то совершенство,

Что создастъ народамъ высшее блаженство

Знать, любить и вѣрить и искать дорогу

Въ безднѣ безконечныхъ переходовъ къ Богу…

Но если все это вѣрно (а можно-ли не согласиться съ этимъ вдохновеннымъ, пророческимъ призывомъ?), то, значить, «не одинъ страхъ передъ закономъ укрощаетъ страсти звѣрскія», а укрощаетъ ихъ и гуманная мысль. А изъ такихъ гуманныхъ мыслей отчасти и состояло движеніе половины XIX-го вѣка. Лучшіе изъ героевъ его поэмы были одушевлены именно тѣми цѣлями, какіе указываетъ Духъ, именно «людьми стремились быть», — а если такъ, то смотрѣть юмористически на нѣкоторыя странныя, неудачныя средства этихъ героевъ несправедливо.

Какъ видите, поэма Полонскаго не лишена противорѣчій. Однако нельзя ни на минуту сомнѣваться, что эти противорѣчія — искренни, что поэтъ въ одно и то же время, выражаясь ходячими опредѣленіями, и консерваторъ, и либералъ въ душѣ, — не сочувствуетъ прогрессу и въ то-же время жаждетъ его. Это раздвоеніе, какъ я замѣтилъ выше, — черта, характеризующая современное общество, составляетъ физіономію и отдѣльныхъ людей, и такихъ очень много. Отшатываясь душой отъ настоящаго и ища жизни лишь въ прошломъ или грядущемъ, поэтъ не выноситъ, когда его призраки воплощаются, переходятъ въ дѣйствительность. Мечты, сведенныя съ эѳирныхъ высей въ земную, блѣдную обстановку и преображаясь въ вещи, становятся слишкомъ простыми и не интересными, какъ «тучка золотая», столь прелестная издалека, вблизи оказывается холоднымъ и противнымъ паромъ. Свобода, одинъ звукъ которой зажигалъ благороднымъ пламенемъ сердца лучшихъ людей, разъ она добыта, начинаетъ казаться своевольемъ, добро — ханжествомъ и т. д. Однимъ этимъ секретомъ исторической перспективы — скрашивать далекіе предметы, облекать ихъ таинственною дымкою — объясняется устойчивость двухъ основныхъ настроеній нашего времени — консерватизма и либерализма, чередующихся съ довольно строгою правильностью, а иногда и проникающихъ другъ-друга.

IV.

Объ политическихъ теченіяхъ, въ обществѣ нынче не принято говорить; насколько прежде это было въ модѣ, настолько теперь какъ-бы предано забвенію. Для однихъ это старая, незаживная рана, для другихъ-же духовная сторона названныхъ явленій даже и не существуетъ: вопросъ сводится къ циническому разсужденію на тему «наша взяла!» Если-же и заходитъ иногда рѣчь о завѣтныхъ цѣляхъ того или другаго настроенія, то какъ-то такъ случается, что на поверхность споровъ выплываютъ не перлы и янтарь, а соръ и мутная пѣна, выдаваемые за существо ученій.

Мнѣ кажется, консерватизмъ и либерализмъ, сколько ни были-бы затасканы ихъ клички, должны всегда и неизмѣнно интересовать общество. Это явленія органическія, неотдѣлимыя отъ умственнаго строя, и какъ люди говорятъ прозой иногда не зная этого, подобно Мольеровскому мѣщанину, такъ точно каждый человѣкъ со сколько-нибудь оформленнымъ сознаніемъ, независимо отъ своей воли, — или консерваторъ, или либералъ; или романтикъ, тоскующій по величавой старинѣ, влюбленный въ ея живые остатки, или утопистъ, грезящій о Царствіи Божіемъ (или «Солнечномъ Царствѣ», — суть не въ оттѣнкахъ). Натуры широкія и утонченныя способны обнять оба настроенія и постичь обѣ правды, таящіяся въ нихъ и какъ-бы отрицающія другъ-друга. Получается третій, на видъ весьма странный и трудно разгадываемый типъ — консервативно-либеральный, если можно такъ выразиться. Въ литературѣ къ такому типу принадлежать почти всѣ наши великіе писатели, даже Тургеневъ, называвшій себя «постепеновцемъ». Читая, напримѣръ, Достоевскаго или Л. Н. Толстого, и ярый консерваторъ и отъявленный либералъ могугь найти и то, что имъ нравится, и то, что ихъ возмущаетъ. Обоихъ великихъ писателей то называютъ ретроградами, то поражаются ихъ радикализмомъ. Въ смягченной степени тоже представляетъ изъ себя и Полонскій. Другіе, мелкіе писатели опредѣленнѣе, одноцвѣтнѣе, такъ-какъ самостоятельною жизнью не живутъ, а лишь придерживаются готовыхъ формулъ, дѣлая изъ нихъ себѣ талмудъ. Это, впрочемъ, ничуть не обезпечиваетъ ихъ отъ совершеннаго непониманія истинной сути «своего» направленія, и какъ человѣкъ, называющій себя «убѣжденнымъ либераломъ», такъ и «строгій консерваторъ», — часто представляютъ одно и то-же: людей, тягающихся за кусокъ общественнаго пирога; только одинъ тянетъ справа, другой — слѣва. Консерваторъ очень часто отстаиваетъ вещь, которая, при большей вдумчивости, является враждебною интересамъ консерватизма, а либералъ часто отрицаетъ то, за что онъ долженъ былъ-бы ухватиться какъ за знамя именно своего міросозерцанія. Оба лагеря, не вдумываясь въ самихъ себя, а тѣмъ болѣе въ истинный смыслъ противника, борятся не умственно, а почти физически, поражая другъ друга заготовленными еще въ давнее время положеніями и выводами, которые, какъ и артиллерійскіе снаряды, часто разбиваютъ логику противника, но ничего на мѣсто ея не создаютъ. Тутъ нѣтъ органическаго воздѣйствія двухъ стихій, а есть только столкновеніе, почему нѣтъ и роста, нѣтъ развитія обоихъ принциповъ, а происходитъ лишь взаимное ослабленіе. Въ концѣ концовъ мысль общества видитъ себя среди замолкшихъ лагерей, превращенныхъ въ развалины, гдѣ на вой шакаловъ отвѣчаетъ вой гіенъ.

Истинная суть консерватизма и либерализма… Вы скажете, что эта тема не литературная. Но увы, «нелитературной» она была когда-то, когда не было общества въ теперешнемъ смыслѣ этого слова, когда въ психологіи человѣка не было особыхъ, теперь столь острыхъ броженій. Я лично изъ опыта жизни вынесъ къ политической страсти такое же предубѣжденіе, какъ и къ другимъ страстямъ, — но мы живемъ въ вѣкѣ очень широкаго распространенія этой страсти, до того широкаго, что она даетъ тонъ эпохѣ. Въ литературѣ нашего времени политика почти столь-же важна, какъ и эстетика: въ этой области политика теперь играетъ ту-же роль, что религія для живописи Возрожденія или исторія для эпохи романтизма. Тургеневъ, Достоевскій, Гончаровъ, Писемскій — не говоря о болѣе мелкихъ — создали политическій романъ, до сихъ поръ преобладающій, и даже Левъ-толстой въ «Аннѣ Карениной» и «Плодахъ Просвѣщенія» является выразителемъ общественныхъ теченій. Но не понимая ясно подлинной сути консерватизма и либеральнаго направленія, можно-ли понять Рудина, Инсарова, Базарова, героевъ «Дыма» или «Бѣсовъ», интригу «Обрыва» или «Плодовъ Просвѣщенія»? Мнѣ кажется, нельзя понять, а потому я считаю законнымъ правомъ критики говорить и объ этомъ столь важномъ элементѣ литературы — психологіи политической страсти.

V.

Консерватизмъ и либерализмъ, когда они принимаютъ болѣзненныя формы, похожи на ознобъ и жаръ одной и той же хвори. Если въ тридцатые и сороковые годы общество было погружено въ ознобъ, заставлявшій кутаться, топтаться на мѣстѣ, ограждать себя отъ внѣшнихъ вліяній, — то въ слѣдующія десятилѣтія мы видимъ цѣлыя поколѣнія съ явно повышенной температурой, горѣвшія огнемъ и часто бредившія, точно въ пароксизмѣ лихорадки. Кто изъ нынѣшнихъ пожилыхъ людей не пережилъ хоть нѣсколькихъ лѣтъ своей юности въ этой душевной бурѣ?

Но кромѣ лихорадочныхъ, страстныхъ формъ консерватизмъ и либерализмъ встрѣчаются и какъ спокойныя, здоровыя состоянія. Здоровый консерватизмъ есть охраненіе жизни общества. Здоровый-же либерализмъ — усовершенствованіе этой жизни, развитіе ея началъ. Очевидно, оба направленія въ ихъ чистомъ видѣ рѣшительно необходимы для общественной жизни, какъ въ механикѣ для движенія нужна нетолько сила, но и масса. Консерватизмъ есть сохраненіе настоящаго. Если представить себѣ, что настоящее безусловно прекрасно, то всякое стремленіе измѣнить его будетъ преступно, и либерализмъ заслуживаетъ всяческихъ стрѣлъ сатиры. Наоборотъ, если настоящее дурно, то отстаивающій его консерватизмъ вреденъ, а сила, стремящаяся дать другое, лучшее настоящее — благодѣтельна. Вотъ и всѣ, поставленныя въ ихъ предѣлы, главныя условія этого вопроса. Такимъ образомъ одно и тоже направленіе можетъ быть или добромъ, или зломъ, смотря по обстоятельствамъ. Правда, консерватизму иные безусловно отказываютъ въ правѣ на существованіе. Какъ-бы порядокъ вещей ни былъ хорошъ, но непремѣнно возможенъ лучшій, а если такъ, то нужна реформа. Жизнь должна быть непрерывнымъ, безконечнымъ прогрессомъ, шествіемъ по «безднѣ вѣчныхъ переходовъ къ Богу», говоря словами Я. П. Полонскаго. Какъ-бы жизнь хорошо ни сложилась, стоитъ ей остановиться, чтобы сейчасъ-же превратиться въ Китай — нѣчто мертвое и затхлое; порядокъ, повторяющій самого себя, есть машина, и люди, живущіе въ немъ, — автоматы. Поэтому консерватизмъ существовать не долженъ, а люди неустанно должны стремиться къ развитію формъ жизни.

Я не думаю, чтобы этотъ взглядъ былъ вѣренъ. Безконечное развитіе безусловно непонятно; всѣ эти «переходы къ Богу» — очень звучные аккорды, но не болѣе того. Міръ существуетъ вѣчно, и еслибы онъ все время развивался, то имѣлъ достаточно времени развиться до какого угодно совершенства. И я думаю, что все сущее въ планѣ своемъ настолько совершенно, насколько это возможно, и весь міръ въ своемъ цѣломъ идеаленъ. Поэтому для дерева нѣтъ иного идеала, какъ дерево, для животнаго — какъ животное, для человѣка — какъ человѣкъ. Міръ вовсе не развивается, а. все сущее въ немъ колеблется въ извѣстныхъ предѣлахъ, «ихъ-же не прейдеши». Человѣческое общество и самъ человѣкъ въ состояніи прогрессировать, но лишь до извѣстнаго, опредѣленнаго свойствами природы, предѣла. Далѣе слѣдуетъ либо остановка, либо обратное шествіе. Если остановка, то либерализму нечего дѣлать, и всецѣло властвуетъ консерватизмъ. Во второмъ-же случаѣ, при реакціи, этотъ консерватизмъ, старающійся отстоять высшую ступень культуры, есть начало благодѣтельное, борющееся съ вреднымъ движеніемъ. Опредѣлить въ каждый моментъ — которая изъ партій на истинномъ пути, не легко. Какъ въ океанѣ, здѣсь необходимъ компасъ, и имя ему — совѣсть. Чтобы оцѣнить роль истиннаго консерватизма, нужно припомнить великое значеніе культуры. Культура — это наслѣдственный опытъ даннаго народа, создающій безразлично — дикій или цивилизованный образъ быта, но прочный и привычный. Такой прочный бытъ стѣснителенъ, быть можетъ, для отдѣльныхъ, геніальныхъ натуръ, но для массы человѣческой онъ рѣшительно необходимъ. Въ самомъ дѣлѣ, средній человѣкъ по природѣ уже есть массовый человѣкъ, единица чего-то цѣлаго, съ чѣмъ онъ кровно связанъ, какъ клѣточка съ тѣломъ;, для счастья его жизни необходимо, чтобы вся остальная масса клѣточекъ заняла вполнѣ, опредѣленное положеніе, собралась въ опредѣленный бытовой организмъ. Разъ такой организмъ общества сложился, каждый отдѣльный членъ чувствуетъ себя прочно на своемъ мѣстѣ, поддерживаемый и направляемый окружающими членами. Существуютъ готовыя движенія, готовыя указанія, — простора нѣтъ, на зато не можетъ быть и колебаній. Отдѣльная личность направляется внѣшнею волей — неизмѣнными условіями быта; не имѣя личной настойчивости, человѣкъ кажется сильнымъ, двигаясь въ общемъ потокѣ и достигая въ немъ далекихъ цѣлей. Въ готовомъ руслѣ государства, сословія, вѣры, профессіи, человѣкъ сосредоточиваетъ всю энергію въ данномъ направленіи, какъ паръ въ трубѣ, не разбрасываясь въ пространствѣ. Въ культурномъ обществѣ каждый человѣкъ имѣетъ свою судьбу, свое предопредѣленіе, и это удивительно упрощаетъ, облегчаетъ жизнь. Вы живете такъ, какъ всѣ, одѣваетесь, какъ всѣ, ѣдите то, что нравится другимъ, разговариваете, даже думаете такъ, какъ всѣ, т. е. вамъ не приходится самому придумывать тысячу вещей и формъ отношеній, а все это вы получаете готовымъ. Человѣку выдающемуся, оригинальному можно задохнуться въ такой обстановкѣ; зато средній счастливъ вполнѣ; каждый шагъ его направленъ по опредѣленному пути: ни сомнѣній, ни мученія выбора, ни необходимости рѣшаться. Въ этомъ отношеніи до-революціонная эпоха была несравненно культурнѣе теперешней, бытъ людей опредѣленнѣе, общественное сознаніе тверже. Въ старину кто гдѣ родился, тамъ обыкновенно и оставался: въ томъ-же округѣ, сословіи, профессіи, при тѣхъ-же общественныхъ связяхъ, условіяхъ и привычкахъ. Для огромнаго большинства доступенъ былъ лишь ближайшій околотокъ, для всѣхъ была одна и та-же школа, всѣ воспитывались по одной программѣ — а это составляетъ первое условіе нормальной общественной конкурренціи. Всѣ ходили въ церковь, всякій въ извѣстный возрастъ непремѣнно женился, и такъ-какъ, благодаря неподвижности, у каждаго былъ обширный кругъ знакомствъ и наслѣдственныхъ связей, то выборъ невѣсты дѣлался легче и удачнѣе. Въ силу того, что профессіи и права были болѣе или менѣе наслѣдственны, каждый отдавалъ себя извѣстному дѣлу еще съ юныхъ лѣтъ, каждый воспитывался въ своемъ ремеслѣ, имѣлъ въ немъ долгую школу практики и совершенствовался до предѣловъ всѣхъ способностей. Въ старину принципъ раздѣленія труда и вообще всѣхъ условій жизни былъ проведенъ съ цеховою строгостью. Словомъ сказать, рождаясь на свѣтъ, всякій попадалъ въ каждомъ важномъ отношеніи жизни на готовые рельсы, и ему оставалось только катиться по нимъ; сила характера, сосредоточенная volens-nolens по данному направленію, цѣликомъ выливалась въ силѣ дѣйствія — храбрости на войнѣ, благочестіи въ кельѣ монаха, усидчивости на мирныхъ промыслахъ. Культурное общество можетъ быть очень нецивилизованно и невѣжественно, — какъ наша древняя Русь; эта культура можетъ быть близка къ варварству; но невѣжество не мѣшаетъ образованію общаго духовнаго уклада, общаго міросозерцанія, сплоченія въ «едино тѣло и едину душу». Вслѣдствіе долгаго уединенія среди сосѣдей и долгаго внутренняго мира, общество отливается въ огромный монолитъ; отдѣльные элементы его, какъ зерна кварца, шпата и слюды въ гранитѣ, вкраплены въ него неподвижно, создавая могучее сопротивленіе всякимъ внѣшнимъ вліяніямъ. Таковъ Китай, такова «прекрасная Франція» въ XVI—XVII вѣкахъ, «старая Англія», «святая Русь» тѣхъ временъ, когда это выраженіе еще не звучало фальшиво.

Когда такой крѣпкій порядокъ утверждался среди звѣриныхъ нравовъ и въ невѣжественномъ обществѣ, культура была гибелью благороднѣйшихъ элементовъ, и хотя средній человѣкъ жилъ недурно, но таланту и развитію не было простора. Душно и жутко существовать въ такомъ обществѣ человѣку оригинальному, — культура отрицаетъ оригинальность, принося ее въ жертву посредственности. Но зато, когда культура устанавливалась на достаточно-высокой ступени образованности заставала добрые обычаи, — жизнь принимала прекрасный обликъ, и каждому родившемуся была обезпечена извѣстная доля достатка, уваженія, любви согражданъ и равное участіе въ общемъ капиталѣ духа. Консерватизмъ, свойственный каждой культурѣ, могуче поддерживалъ общій строй жизни на разъ достигнутой высотѣ, не давая ему падать; нетолько среднимъ, но и лучшимъ людямъ жилось легко, такъ-какъ уровень «посредственности» въ такомъ обществѣ очень высокъ и она не слишкомъ тянетъ выдающіяся головы книзу. Такая культура — счастливѣйшая пора въ исторіи народовъ, и добиваться ея — долгъ ихъ.

Надо замѣтить, что культурѣ въ смыслѣ закрѣпленія хорошихъ привычекъ у насъ придаютъ обыкновенно слишкомъ мало значенія, а между тѣмъ это — все. Даже люди высоко-оригинальные и одаренные, какъ-бы отъ природы просвѣщенные, и тѣ безъ воспитанія гибнутъ или выходятъ уродами, — главная-же масса человѣчества, подавляющая большинствомъ, шагу не могла-бы ступить внѣ своей культуры; она не могла-бы нетолько трудиться (всякій трудъ требуетъ выработанной техники), но даже развлекаться, обмѣниваться мыслями: вѣдь все рѣшительно, до мельчайшаго жеста, до оттѣнка чувства или мысли — все это въ среднемъ человѣкѣ не его, а общественное, воспринятое имъ или путемъ подражанія изъ внѣшней среды, или наслѣдственностью. Добръ-ли человѣкъ, золъ-ли онъ, вѣжливъ или грубъ, даже уменъ-ли онъ или ограниченъ (если говорить о среднемъ человѣкѣ) — все это продуктъ извѣстной культуры, взаимнаго воздѣйствія, которое столь могуче, что почти совершенно придавливаетъ личное творчество души, отпускаемое заурядному человѣку лишь въ ничтожной дозѣ.

VI.

Возьмите эпоху какого-нибудь культурнаго разстройства, напримѣръ время послѣ нашествія варваровъ на образованныя страны или хотя-бы наше столѣтіе — время развалинъ послѣ великаго взрыва цивилизаціи послѣднихъ двухъ вѣковъ, — особенно-же теперешнюю Россію, которая отъ Азіи отстала, а къ Европѣ еще не пристала. Въ такія времена общество не кристаллизовано, аморфно, строй духовный и даже внѣшній разбитъ. Какъ-будто въ живомъ, сложившемся тѣлѣ порваны артеріи и вены, и клѣточки крови свободны течь по какому имъ угодно направленію. Вы родились напримѣръ, гдѣ-нибудь въ глухомъ уѣздѣ, въ какой-нибудь помѣщичьей семьѣ. Въ прежнее, хотя и варварское, но культурное время, вы, обыкновенно, оставались на родинѣ, сплетая свои молодые корни съ вѣковыми корнями своей фамиліи, своей «вотчины и дѣдины», поднимаясь отъ родной почвы вмѣстѣ съ поколѣніемъ сверстниковъ, столь-же неподвижныхъ, сплетая свои вѣтви съ ихъ побѣгами въ одно дружное и цѣпкое сообщество, и своевременно давая жизнь новымъ и новымъ отпрыскамъ, тѣснящимся у вашихъ ногъ. Такъ было прежде; не то теперь: родители изъ всѣхъ силъ бьются, чтобы выбросить ребенка изъ родного гнѣзда, изъ наслѣдственной колеи, безъ пощады рвутъ нѣжные корешки, пускаемые имъ въ почву, его завязывающіяся связи и знакомства, начинающуюся дружбу и любовь, — и выбрасываютъ, предположимъ, въ уѣздный городъ, въ приготовительный пансіонъ какого-нибудь нѣмца или француза. Юный, не окрѣпшій еще въ домашней культурѣ организмъ попадаетъ въ совершенно новый мірокъ, въ чужое общество съ пестротой чужихъ обычаевъ и привычекъ. Но юность беретъ свое: тотчасъ-же проростаютъ новые корешки въ новую почву, завязываются новыя отношенія, устраивается извѣстный укладъ жизни. Но прошло два-три года, мальчика пора везти въ гимназію, въ губернскій городъ, за сто верстъ отъ уѣзднаго. Снова рвутся завязи и побѣги, и разбивается духовная постройка юноши. Пусть читатель вспомнитъ свое дѣтство и ту невыразимую боль души, съ которою приходилось отрываться отъ родной семьи:. это была боль разрыва по живому, такъ-сказать, тѣлу, разрыва органическихъ, кровныхъ связей. Въ губернскомъ городѣ маленькій организмъ опять кое-какъ приспособляется, неистребимая жажда жизни заставляетъ его и здѣсь искать тепла и свѣта среди товарищей и учителей, пускать отростки чувствъ въ мѣстное общество, тѣмъ болѣе, что подходятъ годы для таинственнаго процесса любви, завязыванія вѣчныхъ связей. Но въ губернскомъ центрѣ столько разбрасывающихъ, центробѣжныхъ вліяній. Тутъ есть и реальное училище, и кадетскій корпусъ, и какая-нибудь техническая школа. У родителей начинаются колебанія: что окончательно выбрать? Какъ-бы не промахнуться! Путей столько и всѣ съ такими далекими, заманчивыми перспективами, и всѣ они расходятся такъ далеко, что разъ пошолъ по извѣстной дорогѣ — сворачивать поздно. Въ гимназіи мальчикъ хирѣетъ, засиживается по два года въ классѣ: не онъ одолѣваетъ латынь, а она его. Является у родителей соблазнъ: не перевести-ли его въ реальное училище? Вѣдь оттуда можно въ тотъ или другой институтъ — карьера прекрасная… И вотъ едва мальчикъ началъ устраиваться въ гимназіи, входить въ колею, его часто снова вырываютъ оттуда и бросаютъ въ новую обстановку; а случается, что юноша перебываетъ въ цѣлой полдюжинѣ училищъ, прежде чѣмъ добьется высшаго образованія. Это послѣднее снова требуетъ ломки жизни: изъ губернскаго центра съ только что начавшимися, не окрѣпшими связями юноша прямо переносится на совсѣмъ иную планету — въ столицу. Все, что сложилось въ ранней молодости — знакомства, привязанности, привычки, или совсѣмъ, или на очень долгое время отходитъ, исчезаетъ. Въ огромномъ большинствѣ случаевъ молодой человѣкъ, ухватившій наконецъ дипломъ — цѣль столькихъ терзаній и разрывовъ — уже не возвращается въ родное гнѣздо, какъ упорхнувшій въ пространство птенецъ. Да и гдѣ его настоящее гнѣздо? Родительскій домъ, можетъ быть, уже опустѣвшій за долгіе годы разлуки, домъ, окруженный незнакомыми, новыми людьми? Или уѣздный пансіонъ, или губернская гимназія, гдѣ тоже похоронено много сладкихъ и грустныхъ воспоминаній? Или, наконецъ, мѣсто послѣдняго пріюта, «святыя стѣны» almae matris? Оказывается, «гнѣздъ» много — и всѣ раззоренныя для юноши, опустѣвшія. Но пойдемъ дальше. Съ окончаніемъ высшаго курса (который часто мѣняется: выборъ учебныхъ заведеній и карьеръ — большой, и тутъ ошибиться еще непростительнѣе, т. е. направленіе жизни ломается еще разъ), молодой человѣкъ не остается въ столицѣ — иначе она была-бы мгновенно наводнена интеллигентнымъ людомъ, — а отправляется «на мѣсто», въ огромномъ большинствѣ случаевъ совершенно для себя неожиданное и далекое. При обширности Россіи и обиліи окраинъ, которыя требуютъ обрусенія и охраны, — молодому «интеллигенту» приходится заѣзжать Богъ-знаетъ въ какую даль и глушь, совершенно въ иной міръ, въ иное общество, порывая окончательно связи и направленія, сложившіяся въ столицѣ. А затѣмъ переводы еще съ мѣста на мѣсто въ видахъ карьеры и движенія по службѣ. Посчитайтека, сколько разъ, сколько десятковъ разъ ломается жизнь современнаго культурнаго человѣка и начинается новая жизнь, которую начать — все-же не то, что надѣть на себя свѣжую рубашку.