Письма 1917-1919 годов

В. В. РОЗАНОВ ПИСЬМА 1917—1919 ГОДОВ

Евг. ИВАНОВА

О ПОСЛЕДНИХ ДНЯХ И КОНЧИНЕ В. В. РОЗАНОВА

Сохрани, читатель, своего писателя, что-то завершающее мне брезжится в последних днях моей жизни…

(В. Розанов)

Общественно-литературная жизнь первых послереволюционных лет протекала в условиях уникальных. Рухнул традиционный для писательских кругов уклад жизни, исчезли все привычные формы литературного заработка, иными стали сами условия существования литераторов. На фоне начавшейся разрухи и голода на некоторое время ушли на задний план разногласия, ломались перегородки, казавшиеся еще недавно незыблемыми. Дело было не только в материальных лишениях, заставлявших объединяться для решения хозяйственных задач. В новых условиях писатели, несмотря на все разногласия в мировоззрении, ощутили себя связанными с определенной традицией, которая равно питала всех и над которой нависла угроза уничтожения. У этой традиции появилась альтернатива в виде «нового искусства», связанного с Пролеткультом и рядом футуристических группировок. «Новые» потихоньку прибирали к рукам руководящие посты в сфере культуры, взирая на «бывших» с чувством нескрываемого презрения. Это начинавшееся торжество победителей заставляло забывать распри и объединяться на страницах изданий, подобных журналу «Вестник литературы», газете «Жизнь искусства» и т. п.

Несмотря на материальное оскудение и всеобщее ожесточение, в духовном климате первых лет революции явственно проступают черты скорее возрождения, чем упадка. «Начало революции — 1917—1919 — было временем удивительного подъема, духовной легкости, — вспоминал Сергей Фудель, сын о. Иосифа Фуделя. — Душа тогда стояла у открывшихся врат новой, великой церковной эпохи, и страшась, и как бы уже изнемогая у ясно видимых туч, она в то же самое время вдруг задышала воздухом небывалой духовной свободы. Что-то в истории церкви возвращалось к первоистинной чистоте и простоте, освобождаясь от вековых пут, от тяжелых риз обмирщения, внешности и лицемерия. С „Троицы“ Рублева сняли тогда Годуновскую ризу. Сердце человеческое вновь обретало счастье своей забытой „первой любви“. Над церковью всходила заря жертвенности. Было тогда нам, молодым, и страшно, и радостно»1. В русской культуре, прежде всего в гой ее части, которая была связана с религиозными исканиями, зарождается и переживает расцвет явление, несопоставимое, возможно, по влиянию на самую эпоху с Пролеткультами или «Октябрем в искусстве», но по вневременному значению относящееся к вершинам русской культуры — московский религиозный ренессанс, связанный прежде всего с именами о. Павла Флоренского, о. Сергия Булгакова, М. А. Новоселова, Николая Бердяева и др. Организационно деятели этого движения принадлежали к двум московским объединениям — Обществу ищущих христианского просвещения, ведущая роль в котором принадлежала М. А. Новоселову (по его имени Общество часто называют новоселовским кружком), Ф. А. Самарину, П. Б. Мансурову, В. А. Кожевникову, Г. Н. Трубецкому, Ф. К. Андрееву и протоиерею Иосифу Фуделю, а также Московскому религиозно-философскому обществу памяти Вл. Соловьева, имевшему собственное издательство «Путь», идейный центр которого составляли Е. Н. Трубецкой, Г. А. Рачинский, С. Н. Булгаков, А. В. Ельчанинов, М. К. Морозова, Вяч. Иванов, Б. П. Вышеславцев,

В. Ф. Эрн. В деятельности этих объединений активное участие принимал о. Павел Флоренский, который одновременно «явился связующим звеном между Московской Духовной Академией и московской интеллигенцией славянофильского направления» 2. В духовных творениях мыслителей этого круга, а также в деятельности их учеников и последователей защита гуманистических и христианских ценностей достигает небывалой тонкости и глубины.

Многие существенные особенности духовной жизни тех лет нашли свое отражение в обстоятельствах кончины Василия Васильевича Розанова, последовавшей 5 февраля (23 января) 1919 года в Сергиевом Посаде, куда он перебирается во время революции.

Розанов с семьей уехал из Петербурга осенью 1917 года; ближайшей видимой причиной переезда были тревожные военные вести, симптомы приближающегося неблагополучия, явственно обозначившиеся в жизни тех лет. «Бегство Розанова в Сергиев Посад, — вспоминал Э. Ф. Голлербах, — многие объясняли малодушным желанием „скрыться с горизонта“. Отчасти это верно. Василий Васильевич пережил состояние отчаянной паники. „Время такое, что надо скорей складывать чемоданы и — куда глаза глядят“, — говорил он. Но он вовсе не был трусом. В московской газете „Вертоград“ он помещал статьи довольно рискованные и в своем „Апокалипсисе“ обнаружил немалое бесстрашие. Осенью 1918 г., бродя по Москве с С. Н. Дурылиным, он громко говорил, обращаясь ко всем встречным: „Покажите мне какого-нибудь настоящего большевика, очень интересно“. Придя в Московский Совдеп, он заявил: „Покажите мне главу большевиков — Ленина или Троцкого. Ужасно интересуюсь. Я — монархист Розанов“. С. Н. Дурылин, смущенный его неосторожной откровенностью, упрашивал его замолчать, но тщетно» 3.

В переезде Розанова в Москву нельзя не видеть и явно символического смысла: очень многими мыслителями одного с Розановым круга идей Октябрьская революция осознавалась именно как конец петербургского периода русской истории, отчего возникало ощущение, что центр духовной жизни перемещается в Москву. Сюда же, в непосредственную близость к о. Павлу Флоренскому («это теперь умнейший человек в России», — писал он летом 1918 года Э. Ф. Голлербаху) 4, к сплотившейся вокруг о. Павла религиозно настроенной молодежи и потянулся Розанов в поисках опоры и устойчивости.

Драгоценные штрихи, характеризующие период сживания Розанова с москвичами, сохранились в воспоминаниях Сергея Фуделя: "С этими годами связаны для меня воспоминания о многих людях… Тогда в Москву (на жительство в Загорск) переехал из Петрограда В. В. Розанов, и С. Н. Дурылин возил его по Москве с визитами к разным почтенным лицам (вроде основателя 2-го Московского университета Вл. Герье). Розанов был маленький старичок с зорким взглядом, весь в облаках табачного дыма и какого-то особого «самозатвора» в этих облаках, за которыми целая эпоха русской интеллигенции. В этой эпохе и настоящий ум, и пустая болтовня, и искренность о людях, и занятость только собой, и отрицание атеистического тупика, и нежелание настоящего подвига веры. В общем, «середка на половинку» маловерия, и «вы, конечно, правы („насквозь прокурена душа“), но оставьте меня в покое с моими гениальными мыслями»5. Но в этой среде Розанову суждено было прожить очень недолго: почва уходила у него из-под ног, и он явно не выдерживал испытания бытом.

О том, как протекала жизнь семьи на новом месте, вспоминала дочь Надежда: «В 1917 году семья В. В. Розанова переехала из СПб. в Серг<иев> Посад. Семья поселилась на Красюковке, ул. Полевая, в доме-даче священника Беляева. Дом был большой, двухэтажный, верх деревянный, низ — каменный — сырой и неуютный; дом требовал много дров и работы: 5 печей-голландок, белые деревянные полы. Дом был не по силам и не по нашим средствам тогдашним, а затруднение в переезде на другую квартиру состояло в том, что большая библиотека В. В. Розанова и громоздкая мебель не умещались в утлых маленьких домишках Посада <…> Надо было как-то перестроить весь обиход жизни на новый лад, а как все это сделать, мы не знали и не умели найтись в новых обстоятельствах жизни» 6.

В это время Розанов создает последнее из опубликованных им произведений — «Апокалипсис нашего времени» (Сергиев Посад, 1917—1918), выходившее отдельными выпусками (всего издано 10 выпусков), имевшими единую пагинацию. Это произведение отражает умонастроения Розанова: в происходящих событиях писатель прозревает признаки надвигающегося конца истории. «Розанову казалось, — писал об этой книге Голлербах, — что мы медленно, но верно умираем, уходим в ночь, в небытие, в могилу и притом — „как фанфароны“, „как актеры“, без креста и молитвы. Умираем же мы от единственной причины — от неуважения себя, от нигилизма. <…> От былого христианства, по мнению Розанова, образовались колоссальные пустоты, в которые проваливаются все: троны, классы, сословия, груд, богатство. Все это проваливается в пустоту души, лишившейся древнего содержания» 7.

Однако это издание Розанова в условиях, когда отсутствовали налаженные связи, плохо работала почта, а расходы, связанные с пересылкой, были слишком высоки, не сразу дошло до читателей. Большое количество выпусков оставалось на квартире у писателя, и лишь после его смерти дочь рассылала их друзьям и знакомым. Тогда и получила книга читательский резонанс, приобретая в глазах многих пророческий смысл.

Письмо П. А. Флоренского М. А. Лутохину от 5—6 сентября 1918 года одно из первых, по которому мы можем судить о реакции современников на книгу (выражаю благодарность хранителям семейного архива Флоренских игумену Андронику и П. В. Флоренскому за предоставленную возможность опубликовать отрывок из него).

Письма самого Розанова, составляющие основную часть предлагаемой публикации, отражают гу атмосферу, в которой протекал последний период жизни писателя. Катастрофа надвигалась постепенно. В первом из писем, обращенном к поэту Борису Садовскому, отражено чувство растерянности, охватившее Розанова сразу после переезда в Сергиев Посад, но все же, судя по его содержанию, писатель надеялся справиться с бытовыми трудностями.

Материальное положение все время ухудшалось, и уже в 1918 году семья впадает практически в нищету. Вернувшись в октябре в Сергиев Посад, Надежда Розанова писала в дневнике: «Господи, что за ужас, что за кошмар, тьма? О, Господи! Нищета. Я вошла. Выбежала Варя, расстроенная, радостно приветствует меня, мама вошла тихо… поцеловала. Из глубины кабинета вышел папа с расстроенным лицом, и с глазами широко, бессмысленно сосредоточенными куда-то вдаль…» 8

С весны 1918 года начинает восстанавливаться переписка Розанова с петербуржцами. Одно из первых писем, относящихся к маю 1918 года, Розанов пишет Э. Голлербаху, своему биографу и другу. Возобновляет он и переписку с П. П. Перцовым, многолетняя дружба с которым незадолго до этого была прервана ссорой, о которой упоминается в первом, как назвал его Розанов, «любящем» письме. Письмо вносит в многолетнюю переписку новую ноту: оно написано как бы в предчувствии разлуки. Именно поэтому такое большое место в нем занимают философские размышления.

В это время до Петербурга начали доходить сведения о бедствиях Розанова, но на первых порах реакция была довольно равнодушной. О причинах этого равнодушия писала Гиппиус: «Окурки собирает… Болен… Странный стал… Жена почти не встает… И Вася, сын, умер… Не удивляло. Ничто, прежде ужасное, не удивляло: теперь казалось естественным. У всех, кажется, все умерли; все, кажется, подбирают окурки… Удивляло, что кто-то не арестован, кто-то жив. Мысли и ощущения тогда сплетались вместе. Такое странное, непередаваемое время»9.

Между тем положение Розанова было отчаянным: жена после тяжелого заболевания была почти инвалидом, дочери не имели никаких практических навыков, которые помогали бы добывать средства к существованию, а сын Вася умер от воспаления легких. Сам Розанов и подавно был лишен каких-либо способностей в практической сфере. К тому же, оказавшись далеко от столицы, он лишился и той точки опоры, которой в эти годы стали разного рода писательские объединения, Комиссия по улучшению быта ученых (КУБУ) и т. п. организации, многим помогавшие выжить в тех условиях. На фоне всех этих невзгод и лишений состояние здоровья писателя постепенно ухудшается, и в ноябре 1918 года у него случается инсульт. При полном отсутствии лекарств, при более чем скудном питании, недостатке дров положение Розанова было безнадежным, несмотря на то, что жена и дети прилагали героические усилия для его спасения.

Благодаря вмешательству критика А. А. Измайлова, обратившегося через академика Н. А. Котляревского в Постоянную Комиссию пособий нуждающимся литераторам при Академии наук10, удалось выхлопотать небольшое пособие в 100 рублей, о котором речь идет в публикуемых ниже письмах Розанова к Котляревскому. Еще более существенной оказалась помощь, полученная от М. Горького, который, узнав о тяжелом положении Розанова, выслал ему 4000 рублей11. З. Гиппиус в своих воспоминаниях связывала помощь Горького со своим обращением к нему, отрывок из которого мы приводим ниже, Розанов же приписывал эту заслугу хлопотам М. О. Гершензона и А. Н. Бенуа.

В конце ноября 1918 года в петербургских кругах распространяется слух о расстреле Розанова, который отметил в записной книжке Блок: «Вл. Гиппиус принес известие, что кроме А. Столыпина и т. п. расстрелян В. В. Розанов (за брошюру о Николае II?). Сын его (Вася) умер (где-то в Нижнем), куда ушел чернорабочим, а дочь (Вера) — в монастыре»12. Этот слух нашел отражение и в письме З. Н. Гиппиус Горькому от 11 ноября 1918 года. «Совершенно также уверена, — писала Гиппиус, — что слух о расстреле В. В. Розанова должен был произвести на вас тягостное впечатление: никакой революции никакой страны не может принести чести отнятие жизни у своих талантливых писателей, да еще стариков, отошедших от всякого рода деятельности. Как бы мы не относились к человеку-Розанову и его „убеждениям“ (а, я думаю, мы тут приблизительно совпадаем) — вы не будете отрицать, что он был замечательный, своеобразный русский талант»13. Но слух оказался ошибочным.

21 января 1919 года Блок получил более достоверные известия о Розанове, записав: «Розанов жив, Горький послал ему 2000 рублей»14. К этому периоду — концу 1918 — началу 1919 года — относится серия прощальных писем Розанова, в которых писатель последний раз обращается к своим вчерашним собратьям по перу, и которые звучат как его духовное завещание.

Об обстоятельствах, в которых они были написаны, вспоминала дочь Надежда: "Ему хотелось друзей, он хотел быть окруженным ими. Тосковал, что не приходят, и боялся, когда уходят… В эти дни он диктовал мне свои мысли, ощущения, письма к друзьям, я предложила ему, он же был очень рад, когда я записывала с его слов. Не знаю, как выразиться иначе, но что-то вдруг большое произошло в нем, точно он вдруг вступил в какую-то новую плоскость, в новую сферу ощущений… все формы «бытия» изменились, точно уже краем своего бытия он коснулся иных миров. Его ничего не могло успокоить. Он кричал, плакал, о чем-то все просил, просил объяснить его странное состояние. «Я сам не знаю, что со мной происходит, не могу понять. У меня все удвояется, все ощущения принимают учетверяющую форму…» Он просил позвать Флоренского. Он ждал от него объяснений своего состояния, хотел натолкнуть его, чтобы о. Павел открыл бы ему. Он все твердил, что везде, на всех видит знак креста, и крестил всех окружающих. Во время болезни о. Павел очень редко заходил, объяснял это своей занятостью, но причина была не в этом. Холодный, кристальный, везде всегда любящий форму, — он инстинктивно боялся, трепетал перед обнаженностью человеческого страдания. Он испытывал мистический страх (так, на похороны Веры он пришел с огромным для себя принуждением и страхом). Отцу же он был необходим, он страстно ждал его… «О. Павел — таинственный, загадочный и пленительный», — говорил В. В. Розанов последнее время <…>. «Вы сами не понимаете, говорил отец окружающим, что такое происходит в мире. Образ мира меняется, происходит так сказать перемещение плоскостей». Во время всей болезни он поражал страшной напряженностью мысли, ясностью ее; до последнего почти часа она не покидала его. Начался 3-й период, период глубокой, тихой, углубленной радости. Он был весь счастлив, отчего вокруг меня так светло, скажите, объясните. Обнимитесь все, все… Он просил прощения у всех… диктовал письма к друзьям, и после весь тихий и радостный, слабым голосом обратился к маме: «Мама, поцелуемся во имя Воскресшего Христа! — Вернемся снова к Церкви, будем жить по-церковному, православному». Как-то С. Н. Дурылин был у папы… В тот день ему было очень плохо. Он едва продиктовал письмо к друзьям, литераторам, евреям… Я спросила его: «Папочка, ты ничего не боишься?» — «Нет, я знаю, что я умру, но я ничего не боюсь…» «Мы нищие, нищие, и как хорошо, что мы нищие!» «Со мною только Бог!» Он как бы переходил при жизни еще в иной мир, в мир высшей реальности" 15.

Последние обращения Розанова записаны рукой дочери Надежды под его диктовку и в копиях отправлены адресатам. Основной мотив этих писем — покаяние, покаяние перед друзьями, соратниками по литературе, просто знакомыми, благодарность всем, кто пришел на помощь в трудную минуту. Из уст Розанова раздается призыв забыть все то, что разделяло их в прошлой жизни и в переживаемый великий час испытаний оставить литературные распри. З. Н. Гиппиус, которая в момент, когда писала мемуары, не имела этих писем под руками, так передавала свое общее впечатление от их чтения: «Сознавал ли, что умирает?» — «Очень мне плохо: склероз в сильнейшей степени…» Потом вдруг шутил и говорил, что долго еще нужно лежать, шесть месяцев, что поправление идет медленно. И тут же об этом страшном «ледяном озере», куда он постепенно опускается, так, что ноги — уже там, и уже как бы не его, и с ног холодная, ледяная вода все подымается выше… Но — как передать? ни в одной, самой страшной строке, — не было «нытья», и даже почти жалобы не было, а детская разве жалостность"16. Действительно, интонация этих писем совсем не та, какой она была до середины 1918 года, когда писатель питал надежды выпутаться из бытовых проблем, то обращаясь со страниц «Апокалипсиса» «к читателю, который друг», то выискивая, к кому бы пойти в крепость. Тон самых последних писем скорее напоминает прощание с миром. Однако эта новая интонация не столько открывает неизвестные грани творчества Розанова-писателя, сколько показывает, насколько он оставался верен себе до последнего смертного часа.

В одной из статей о своем творчестве, опубликованной в альманахе «Очарованный странник», Розанов обратил внимание на характеристику, которая показалась ему очень точной и отвечающей его внутренним устремлениям. Эту характеристику он с одобрением процитировал в письме к издателю альманаха Виктору Ховину. Статья, писал Розанов, "…меня донельзя тронула замечательными строками: «Мы хотим знать не о том, что Розанов пишет о мире, а то, что он пишет о себе п<отому> ч<то> от этого только болит душа читателя». Конечно, это и есть мотив, что мне «пришло на ум» написать, вернее — издать, напечатать «Уед<иненно>» и «Оп<авшие> л<истья>…»17 Об этой своей особенности Розанов и сам писал неоднократно. «Всякое движение души у меня сопровождается выговариванием», «субъективное развито во мне бесконечно, как я не знаю ни у кого» — таких высказываний можно было бы подобрать немало. Именно «выговаривание себя» в каждую минуту, пристальный интерес к себе и своим ощущениям всегда составлял главную особенность его творчества, ярко отражают ее и последние письма Розанова. «Эти письма, писанные дочерью, — вспоминала Гиппиус, — до такой степени сам Розанов, что странно было видеть чужой почерк. Розанов в расцвете своих душевных сил? Нет, просто он, в том расцвете, в каком был всегда, единственный, неоценимый, неизменяемый. Одно разве: в предпоследние годы его бесчисленные мыслеощущения, его „да-нет“, с главным, поверх выплывающим ощущением „холода — смерти“ были уже так заострены, что куда же дальше? И однако они не обострились, отточились; дошли до колющей тонкости, силы и яркости. Ледяные воды поднимались к сердцу»18.

Письма Розанова, относящиеся к этому самому последнему периоду жизни, отражают уже изучающий, почти исследовательский интерес к себе, напряженное всматривание в течение своей болезни и стремление понять ее смысл. Верный своему писательскому призванию, он из последних сил стремится и запечатлеть в слове результаты этих наблюдений, поделиться ими со своими корреспондентами, мало заботясь о том, кому конкретно направлено послание: П. П. Перцову, с которым связывала двадцатилетняя дружба, или Котляревскому, с которым не водил даже близкого знакомства. Степень доверительности у всех писем одинаковая, перед Розановым, как и во всем его творчестве «читатель, который друг», ему он неизменно и адресуется, как адресовался в своем обращении, опубликованном на обложке 6—7 выпуска «Апокалипсиса». «К читателю, если он друг. — В этот страшный, потрясающий год, от многих лиц, и знакомых, и вовсе неизвестных мне, я получил, по какой-то догадке сердца, помощь и денежную и съестными продуктами. И не могу скрыть, что без таковой помощи я не мог бы, не сумел бы пережить этот год. Мысли и страхи и тоска самоубийства уже мелькали, давили. Увы: писатель-сомнамбула. Лазит по крышам, слушает шорохи в домах: а не поддержи или не удержи его кто-нибудь за ноги, если он проснется от крика действительности ко дню и пробуждению, он сорвется с крыши дома и разобьется насмерть. Литература — великое, самозабвенное счастье, но и великое в личной жизни горе. Черные тени, уголь; но и молодая Эос (заря) эллинов. За помощь — великая благодарность; и слезы не раз увлажнили глаза и душу <…>

Устал. Не могу. 2—3 горсти крупы, пять круто испеченных яиц может часто спасти день мой. Что-то золотое брезжится мне в будущей России. Какой-то в своем роде „апокалипсический переворот“ уже в воззрениях исторических не одной России, но и Европы. Сохрани, читатель, своего писателя, и что-то завершающее мне брезжится в последних днях моей жизни». Заканчивалось это обращение адресом, по которому мог читатель оказать поддержку своему писателю.

Но то «завершающее», что ощутил Розанов в последних днях своей жизни, сразу почувствовали лишь очень немногие, в первую очередь те, кто получал от него эти последние письма или имел возможность ознакомиться с ними. Кончина Розанова на первых порах стала источником слухов. Один из них пытался пресечь Э. Ф. Голлербах: «Необходимо только опровергнуть легенду, широко распространившуюся в Москве и Петрограде, будто В. В. после причастия поклонился изображениям Иеговы, Озириса и Астарты. Этого не было. В. В. умер христианином» 19. Существуют и другие версии, одну из которых зафиксировал в своем дневнике 1919 года Сергей Платонович Каблуков 20. Но благодаря тому, что в эти дни Розанов был окружен вниманием друзей и близких, последние часы его жизни описаны с полной достоверностью в целом ряде источников, ни один из которых не имеет ничего общего с тем, что распространяли недоброжелатели Розанова. Наиболее подробное описание сохранили записи дочери Надежды: «Последняя ночь. Отец уже едва говорил и был кроток и тих. Слабо стонал. Письмо от Веры из монастыря (тяжелое). Среда в 6 ч. вечера разговор с Варварой Дмитриевной: „Скажи, я умираю?“ — да, я тебя провожаю, а ты меня возьми скорее к себе… Священник о. Павел Рождественский, — пришел первым и причащал В. В. Розанова и читал отходную. Ночь была ясная, снежная, холодная, звездная. Пришел о. Павел Флоренский. Он прямо прошел к В. В. и стал читать отходную. В. В. Р. слышал и пытался говорить. Стонать перестал, лежал тихо, раскрыв широко глаза. О. Павел просидел до 11 час. утра. В 12 ч. пришли С. Н. Дурылин и С. В. Олсуфьева. С. В. Олсуфьева положила на голову покров, снятый с изголовья преп. Сергия, и мы все молились, стоя на коленях, а С. В. читала молитвы. Дыхание В. В. Р. становилось слабее, слабее, он улыбался радостно, потом тень прошла по его лицу, и он тихо, незаметно умер. Было 23 янв. (5 февр.), среда 1919 г.»21 В приложении к письмам Розанова мы приводим еще два письма, где речь идет также об обстоятельствах смерти Розанова — письмо его жены Варвары Дмитриевны к падчерице Розанова Александре Михайловне Бутягиной и письмо Надежды Розановой П. П. Перцову 22. Все известные на сегодняшний день свидетельства полностью совпадают в деталях, касающихся этого драматического момента.

Предсмертные обращения Розанова, имевшие широко хождение в литературных кругах, многих заставили взглянуть на писателя новыми глазами, по-новому ощутить масштабы его личности и таланта. Поклонники и почитатели Розанова, такие, как Э. Ф. Голлербах и Виктор Ховин, писали о последних днях с оттенком благоговения, бережно собирая все мелочи, относящиеся к этой кончине, видя в ней ключ ко всему его творчеству.

Разумеется, далеко не все литераторы относились с таким благоговением к кончине Розанова, вокруг нее происходила своеобразная поляризация: одни, как например, критик Аким Волынский еще больше укреплялись в неприятии его идей, у других же, как у А. Е. Кауфмана, былое предубеждение, наоборот, пошатнулось. Но все же самой яркой и сильной оказалась на этом фоне реакция Мережковских, которых кончина Розанова не просто полностью примирила с ним, не просто заставила по-новому оценить его творчество, но более того — коренным образом пересмотреть свое отношение к нему, раскаяться в затеянной ими войне, приведшей в 1914 году к исключению Розанова из Религиозно-философского общества. Мережковские, и особенно Зинаида Николаевна, редко позволяли себе такие раскаяния. Например, в своих антиблоковских стихах и статьях она не раскаивалась, хотя в конце жизни «простила» Блоку поэму «Двенадцать» ввиду его как бы неполной вменяемости. Воспоминания же о Розанове стали именно покаянием перед его памятью, они написаны с такой теплотой и любовью, с какой она не писала ни о ком из современников. А о самой кампании по исключению Розанова из Религиозно-философских собраний она писала так: «Хочу сознаться, увы, что на мой тогдашний взгляд Розанов был еще слишком „человек“; и предельная безответственность его, как человека, мне была нестерпима. Сколько несправедливых слов было сказано, несправедливых и бесцельных, — и как я о них теперь жалею!»23

Многие после кончины Розанова взглянули на него новыми глазами. А. Блок, получив от дочери Розанова выпуски «Апокалипсиса нашего времени», внимательно их изучал, о чем свидетельствуют пометы на экземпляре книги из библиотеки Блока24. Имя писателя неоднократно встречается в переписке Горького, который соглашался с Пришвиным, что Розанова, «как шило в мешке не утаишь» 25. После смерти Розанова при Вольной философской ассоциации в Петрограде был создан кружок памяти Розанова, ставивший своей задачей изучение его творческого наследия, участниками которого стали: Э. Голлербах, Е. П. Иванов, В. Ховин, К. Эрберг26. Другой аналогичный кружок был создан при Доме Литераторов, в него входили: А. Белый, А. Волынский, Э. Голлербах, Н. Лернер, В. Ховин 27. Появилось сообщение о том, что над подготовкой к печати наследия Розанова работает о. Павел Флоренский28. Но по разным причинам все эти объединения так и не смогли решить задачу, суть которой сформулировала З. Гиппиус: «Важно одно: понять, проследить, определить Розанова, как редчайшее явление, собственным законам подвластное и живущее в среде людской. Понять ценность этого явления, т. е. понять, что оно, такое как есть, может дать нам, или что можем мы от него взять. Но непременно такое, как есть»29. По существу, эта задача нерешенной переходит к нам сегодня. Публикуемые материалы, связанные с последними днями Василия Розанова, доносят до нас тот заключительный аккорд, которым обрывается его земная жизнь и в котором самому писателю брезжилось «что-то завершающее».

ПРИМЕЧАНИЯ

1 О. Сергей Фудель. У стен церкви. Материалы к воспоминаниям. Рукопись. Частное собрание.

2 Игумен Андроник. Московский кружок. Публикация из семейного архива Флоренских. — «Литературный Иркутск», 1988, декабрь, с. 8.

3 Голлербах Э. Воспоминания о В. В. Розанове. — «Летопись Дома литераторов», 1922, № 8-9, с. 4.

4 Там же. Еще более содержательную характеристику о. Павла Флоренского находим в письме В. В. Розанова М. Спасовскому от 11 апреля 1918 года: «Это — паскаль нашего времени. Паскаль нашей России, который есть, в сущности, вождь всего московского молодого славянофильства и под воздействием которого находится множество умов и сердец в Москве и в Посаде, да и в Петербурге. Кроме колоссального образования и начитанности, горит самым энтузиазмом к истине. Знаете, мне порою кажется, что он — святой: до того необыкновенен его дух, до того исключителен… Я думаю и уверен в тайне души, — он неизмеримо еще выше Паскаля, в сущности — в уровень греческого Платона, с совершенными необыкновенностями в умственных открытиях, в умственных комбинациях или вернее в прозрениях…» (цитируется по: Игумен Андроник. Московский кружок, с. 8).

5 О. Сергей Фудель. У стен церкви.

6 Здесь и ниже записи дочери Розанова Надежды цитируются по копии 50-х годов, снятой с дневников Н. В. Розановой ее сестрой Т. В. Розановой и хранящейся в настоящий момент среди новых поступлений в фонде М. А. и Т. Г. Цявловских (ЦГАЛИ). В дальнейшем ссылки на этот источник везде: Дневниковые записи…

7 Голлербах Э. В. В. Розанов. Жизнь и творчество. Берлин, 1922, с. 61—62.

8 Дневниковые записи…

9 Гиппиус З. Н. Живые лица. Вып. 2, Мюнхен, 1971, с. 81—82.

10 См. его письмо В. Розанову от 26 июля 1918 года (ЦГАЛИ, ф. 419, оп. 1, ед. хр. 467, л. 5).

11 Подробнее об отношениях Розанова и Горького см. публикацию Л. Я. Иокар «Письма М. Горького к В. В. Розанову». — В сб.: «Контекст-78». М., 1979. Сумма, присланная Горьким, названа неточно, во всяком случае, она обнаруживает расхождение с той цифрой, которую называет сам Розанов.

12 Блок А. Записные книжки. М. — Л., 1968, с. 435.

13 Архив А. М. Горького (ИМЛИ).

14 Блок А. Записные книжки, с. 446.

15 Дневниковые записи…

16 Гиппиус З. Н. Живые лица, с. 86.

17 ЦГАЛИ, ф. 419, оп. 1, ед. хр. 321.

18 Гиппиус З. Н. Живые лица, с. 37.

19 «Вестник литературы», 1919, № 5, с. 9. Иегова (Яхве) — в Ветхом завете непроизносимое имя Бога. Озирис (Осирис) — в египетской мифологии Бог, сын земли и неба. Астарта — в древнесемитской языческой мифологии богиня-воительнина, покровительница любви и плодородия.

20 Отдел рукописей Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.

21 Дневниковые записи…

22 Письма аналогичного содержания Н. В. Розанова направила всем друзьям и доброжелателям отца: М. Горькому, Б. А. Садовскому, А. А. Блоку и др., круг этих лиц полностью пока не выявлен. В заметке Э. Ф. Голлербаха «Памяти А. А. Измайлова» упомянуто, например, что такое письмо от Розанова получили также Мережковский и Измайлов («Вестник литературы», 1921, № 4-5 (28-29), с. 13).

23 Гиппиус З. Н. Живые лица, с. 78.

24 Описание помет Блока на страницах «Апокалипсиса нашего времени» В. Розанова см.: Библиотека А. А. Блока. Описание, т. 2. Л., 1984, с. 216; об отношениях Блока и Розанова см. также публикацию Л. С. Флейшмана письма В. Розанова к Блоку: Блоковский сборник II. Тарту, 1972, с. 402—403.

25 «Литературное наследство», т. 70. М., 1963, с. 346.

26 Розановский кружок. Заметка. — «Вестник литературы», 1921, № 9(33), с. 13—14.

27 Кружок памяти В. В. Розанова. Заметка. — «Новая русская книга», 1922, № 3, с. 30.

28 Сообщение об этом впервые появилось в цитированной выше заметке «Розановский кружок». О том, что такое издание планировалось в издательстве З. Н. Гржебина, а также о причинах, по которым оно не осуществилось, о. Павел Флоренский писал в 1929 году: «…Я потратил много труда, чтобы разобраться в хаотическом наследии В. В. Розанова и постараться из фрагментов составить за него книги, которых он фактически не осуществил … Но за это время в процессе государственного строительства произошли естественные расслоения, и то, что было законно в первые годы Революции, стало нарушающим общекультурную политику в дальнейшие годы. Вдумываясь в принятый властью курс, я увидел, что действительно печатание сочинений В. В. Розанова приходится считать несвоевременным». (Контекст-72, М., 1973, с. 345). О. Павел Флоренский получил в 1929 году предложение от М. Л. Цитрона издать сочинения Розанова за рубежом (приведенный фрагмент письма был ответом ему), но это предложение Флоренский отверг. Однако следов работы П. А. Флоренского над подготовкой издания сочинений Розанова не обнаружено. Единственным упоминанием следует назвать объявление на книге издательства «Колос» следующего содержания: "Издательство «Поморье» готовит сочинения В. В. Розанова в 3-х книгах «Во дворе язычников». (Объявление напечатано на обложке книги: Княжнин В. Александр Александрович Блок. Пб., «Колос», 1922.) План книги «Во дворе язычников» был намечен еще самим Розановым. По сообщению хранителей семейного архива Флоренских игумена Андроника и П. А. Флоренского, сохранилась рукопись предисловия П. В. Флоренского к книге «Во дворе язычников».

29 Гиппиус З. Н. Живые лица, с. 67.

Б. А. САДОВСКОМУ

Декабрь 1917 г.

Дорогой, милый, Борис Александрович!

Поищите, поспрашивайте, — купца, домовладельца, — сами подумайте, поразмышляйте: душа моя полна глубокого отчаяния, и с 4-мя детьми (2-я дочь, Вера, ушла в монастырь и счастлива) я замерзаю, в холоде и голоде. Неужели ни один человек в России не захочет и не сможет меня спасти? Что делать: научите, спасите, осветите пути жизни. Воображение мое полно мыслей, я могу и многое могу: но я — ничего не умею. Однако способен чистить сапоги, ставить самовары, даже носить воду, и вообще способен к «домашним услугам». Не говоря о «чудных вымыслах», к которым храню дар как Фет. Крепостное право я всегда рассматривал как естественное и не унизительное положение для таких лиц или субъектов как я: ну, что же, мы не находим себе места в мире, мы не находим модуса, формы труда. Мы не можем изобрести, придумать: как нам жить? И мы можем стать только за спину другого, сказав: «веди, защити, сохрани. Мы будем тебе покорны во всем. Послушны, работящи (о лени нет и вопроса). Мы будем все делать тебе. А ты дай нам, и с семьей, которая тоже идет в крепость тебе, — пропитание, хлеб, тепло, защиту».

Мне всегда это казалось правдою и естественным состоянием неумелых, а следовательно и беззащитных людей. И у Суворина я чувствовал себя беззащитным человеком, «которого только курица не обидит». До того я слаб, мерзок и глуп, что не умел, пока был жив еще старик, попроситься ему «в крепость». А теперешние молодые люди, его потомство 1, не поймут уже моей великой и спасительной мысли социального и (религиозного) крепостничества.