Л. Н. Толстой в 1855-1862 гг (Гершензон) — ДО

Мечта и мысль И. С. Тургенева

Москва

1919

Л. Н. ТОЛСТОЙ ВЪ 1855—1862 гг.

Чего я хочу? — Познать себя въ отношеніи къ естественному порядку вещей и покориться ему. Эпиктетъ.

21-го ноября 1855 г. Толстой прибылъ въ Петербургъ изъ-подъ Севастополя, съ тѣмъ, чтобы болѣе не возвращаться въ армію; а 23 сентября 1862 г. онъ женился. Въ исторіи его художественнаго творчества эти семь лѣтъ составляютъ особый отдѣлъ. Не то, чтобы его творчество съ началомъ этого періода вступило на новый путь, а съ концомъ снова измѣнило свое направленіе. Напротивъ, никакихъ рѣзкихъ отличій этотъ отдѣлъ не представляетъ ни по сравненію съ предшествующимъ ему, ни по сравненію съ непосредственно слѣдующимъ за нимъ. Особенность произведеній, написанныхъ Толстымъ въ 1855—1862 годахъ, тоньше: то самое созерцаніе міра и тѣ самыя мысли о жизни, которыя онъ еще неувѣренно, все больше уясняя себѣ, выражалъ въ своихъ первыхъ произведеніяхъ («Дѣтствѣ» и «Отрочествѣ» и др.), теперь крѣпнутъ и становятся въ немъ вполнѣ сознательными, и по мѣрѣ того, какъ онъ, вращаясь въ литературномъ кружкѣ Современника, все больше проникается сознаніемъ своего писательскаго призванія, онъ все убѣжденнѣе отождествляетъ это свое призваніе съ проповѣдью тѣхъ своихъ идей. Къ концу этого періода, т. е. ко времени его женитьбы, по существу завершается первый фазисъ его развитія, начавшійся, по его словамъ, на Кавказѣ, въ 1851 году. Какая-то большая часть доступной ему истины, постепенно раскрываясь, въ этомъ періодѣ открылась ему вся, до ясности, казавшейся ему временами окончательной. Такимъ образомъ, одиннадцать повѣстей и разсказовъ, написанныхъ между Севастополемъ и женитьбою, представляютъ большія удобства для изученія первой мысли Толстого (если считать, что съ конца 70-хъ годовъ она смѣнилась второю). Въ раннихъ писаніяхъ она зарождается, въ"Войнѣ и мирѣ", готовая, развертывается вширь, и только здѣсь, въ средней стадіи, т.-е. въ этихъ одинадцати повѣстяхъ, мы можемъ наблюдать ее и еще динамичною, и уже созрѣвающею. Это придаетъ лучшимъ изъ нихъ, напримѣръ, «Казакамъ», какую-то особенную стремительность, свѣжесть и полнозвучность.

I.

Много разъ указывалось на то, что въ лицѣ Оленина Толстой отчасти изобразилъ самого себя. Это сходство не подлежитъ сомнѣнію. Особенно ихъ сближаетъ одна общая черта. Оленинъ, какъ и Толстой, много размышляетъ о своей жизни, пытается разсудочно опредѣлить свой надлежащій путь, — то пересматриваетъ свое прошлое и рѣшаетъ, что все это было «не то», то теоретически опредѣляетъ, какъ ему должно перестроить свою жизнь. Оба они похожи на разборчивую невѣсту, или на человѣка, который, владѣя извѣстной суммою денегъ, безъ конца соображаетъ, на что бы ему лучше употребить этотъ капиталъ: и то дѣло прибыльно, и это недурно, да все какъ-то страшно, — а ну, какъ представится еще болѣе выгодное! Толстой пишетъ объ Оленинѣ: «Онъ раздумывалъ надъ тѣмъ, куда положить всю эту силу молодости, только разъ въ жизни бывающую въ человѣкѣ: на искусство ли, на науку ли, на любовь ли къ женщинѣ, — или на практическую дѣятельность, на силу ума, сердца, образованія, — тотъ не повторяющійся порывъ, ту на одинъ разъ данную человѣку власть сдѣлать изъ себя все, что онъ хочетъ, и, какъ ему кажется, и изъ всего міра — все, что ему хочется. Правда, бываютъ люди, лишенные этого порыва, которые сразу, входя въ жизнь, надѣваютъ на себя первый попавшійся хомутъ и честно работаютъ въ немъ до конца жизни. Но Оленин ъслишкомъ сильно сознавалъ въ себѣ присутствіе этого всемогущаго бога молодости, эту способность превратиться въ одно желаніе, въ одну мысль, — способность захотѣть и сдѣлать, броситься головой внизъ въ бездонную пропасть, не зная за что, не зная зачѣмъ». Оленинъ не догадывается, что, кромѣ этихъ двухъ путей — случайно надѣтаго хомута и разсудочнаго самоопредѣленія, — есть третій, единственно правильный путь — органическаго самоопредѣленія, когда человѣкъ, ничего не предрѣшая, на каждомъ шагу слѣдуетъ своему непреложному внутреннему голосу и такъ, простымъ отборомъ житейскихъ возможностей, дѣйствительно изнутри созидаетъ свою внѣшнюю жизнь. Оленинъ умствуетъ, старается рѣшить для себя вопросъ въ цѣломъ; оттого всѣ его рѣшенія призрачный неизмѣнно приводятъ его къ разочарованіямъ. Онъ ѣдетъ на Кавказъ съ тѣмъ, чтобы начать новую жизнь, — и на Кавказѣ остается по существу, разумѣется, тѣмъ же, чѣмъ былъ въ Москвѣ; его озаряетъ мысль, что счастіе въ томъ, чтобы жить для другихъ, и онъ спѣшитъ вернуться изъ лѣса домой, чтобы поскорѣе сдѣлать кому-нибудь добро, — а до добра ему и теперь такъ же мало дѣла, какъ раньше. Толстой не безъ ироніи повѣствуетъ объ этихъ озареніяхъ и поворотахъ Оленина; между тѣмъ онъ и самъ былъ таковъ, и не -только въ 1851—52 гг., на Кавказѣ, но и много позднѣе, — почти во весь занимающій насъ періодъ. Онъ не только поѣхалъ на Кавказъ съ тою же разсудочной мыслью объ обновленіи, какъ Оленинъ; но вотъ какимъ изображаетъ его еще подъ 1857 годомъ гр. А. А. Толстая: «Онъ постоянно стремился начать жизнь съизнова и, откинувъ прошлое, какъ изношенное платье, облечься въ чистую хламиду. Съ какою наивностью мы оба вѣрили тогда въ возможность сдѣлаться въ одинъ день другимъ человѣкомъ — преобразиться совершенно, съ ногъ до головы, по мановенію своего желанія. Хотя это было даже несообразно съ нашими, уже не совсѣмъ юными годами, но мы поддавались самообману съ полнымъ убѣжденіемъ»… А самъ онъ еще позже, въ 1858 г., констатировалъ въ себѣ тотъ же оленинскій самообманъ — воскресшую надежду на то, что вмѣстѣ съ наступившей весною и его душа, можетъ быть, обновится. «По этому случаю къ этому времени идетъ такая внутренняя переборка, очищеніе и порядокъ, какой никто, не испытавшій этого чувства, не можетъ себѣ представить. Все старое прочь, всѣ условія свѣта, всю лѣнь, весь эгоизмъ, всѣ пороки, всѣ запутанныя, неясныя привязанности, всѣ сожалѣнья, даже раскаянье, — все прочь! Дайте мѣсто необыкновенному цвѣтку, который надуваетъ почки и вырастетъ вмѣстѣ съ весной!» — и тутъ же прибавляетъ: «Грустно вспомнить, сколько разъ я тщетно дѣлывалъ то же самое, какъ кухарка по субботамъ, — а все радуюсь своему обману, и иногда серьезно вѣрю въ новый цвѣтъ и жду его».

Эта черта — не внѣшняя, какъ могло бы казаться; она, какъ глубоко идущая щель, позволяетъ намъ заглянуть въ психику Толстого. Странное дѣло: онъ столько разъ терпѣлъ неудачи въ своихъ попыткахъ обновленія, и все-таки, наперекоръ опыту, почти противъ воли, онъ какъ-то внутренно убѣжденъ, что стоитъ, человѣку хорошенько понять и крѣпко захотѣть — онъ можетъ сознаніемъ принудить свою душу къ обновленію. Казалось бы, и свой, и чужой опытъ давно должны были доказать ему, что разсудокъ въ этомъ дѣлѣ почти безсиленъ. Ему было уже 30 лѣтъ; какъ зрѣлый человѣкъ и особенно какъ художникъ, онъ не могъ не знать, насколько чудовищно-косны врожденный складъ и навыки воли: мыслью ли преодолѣваются они? И все-таки онъ не можетъ не вѣрить въ реальную силу мысли надъ волею. Художественно — мы увидимъ это дальше — онъ и сейчасъ изображаетъ человѣческую жизнь, какъ, стихійный молекулярно-волевой процессъ, но лишь только онъ пробуетъ отдать себѣ отчетъ въ совершающемся, его разумъ съ какою-то яростью возстаетъ противъ очевидности. Такъ его сознаніе раздваивается: онъ ясно видитъ, что естественный законъ душевной жизни — детерминизмъ, и однако онъ не въ силахъ подавить въ себѣ противоположную увѣренность, что разумъ можетъ пріобрѣсти, власть надъ душою. И эта противоположная увѣренность, вопреки опыту, настолько крѣпка въ немъ, что ее никакъ невозможно признать простымъ капризомъ ума. Нѣтъ: очевидно, и она есть въ немъ нѣкое знаніе о сущемъ; очевидно, и она опирается на какой-то тонкій его душевный опытъ, открывшій ему какую-то смутную правду о природѣ и силѣ мысли.

Какъ бы то ни было, эта двойственность не подлежитъ сомнѣнію. Сейчасъ Толстой исповѣдуетъ свой догматъ о преобразовательной силѣ мысли только въ примѣненіи къ индивидуальной душѣ и личной судьбѣ человѣка; во вторую половину своей дѣятельности онъ этотъ же догматъ положитъ въ основаніе своей общественной проповѣди и будетъ неустанно твердить, что какъ только люди поймутъ такую-то идею и твердо рѣшатъ ей слѣдовать, такъ немедленно обновится общественный организмъ и всѣ его недуги исчезнутъ. Въ такомъ примѣненіи этотъ догматъ будетъ казаться еще болѣе ребяческимъ, потому что кто же не знаетъ, какъ много истины уже проповѣдано людямъ на протяженіи временъ и какъ мало эта истина вліяла на историческую жизнь? Но не надо судить поспѣшно. Художники такого размѣра, какъ Толстой или Гоголь, видятъ зорче насъ, хотя далеко не всегда способны разсказать все, что видѣли. Достоевскій сказалъ: «Можно многое знать безсознательно». Толстой за всѣ свои долгіе годы не сумѣлъ доказать своего догмата, — онъ только во всѣхъ своихъ тридцати томахъ упорно утверждалъ его. Не свидѣтельствуетъ ли онъ намъ объ истинѣ, которую онъ узналъ на опытѣ, но которая еще не можетъ быть выражена не только въ грубыхъ логическихъ терминахъ, но даже въ гораздо болѣе тонкихъ художественныхъ образахъ?

II.

Много разъ и въ повѣстяхъ, и въ письмахъ своихъ за этотъ періодъ Толстой высказываетъ мысль, что здорова и прекрасна человѣческая жизнь можетъ быть только тогда, когда она протекаетъ — не то, что въ согласіи съ природой, — надо больше сказать: въ самыхъ нѣдрахъ природы, въ совершенномъ сліяніи съ нею. Оленина научилъ этому Кавказъ; онъ увидалъ здѣсь людей, живущихъ такъ. какъ живетъ природа; «никакихъ условій, исключая тѣхъ неизмѣнныхъ, которыя положила природа солнцу, травѣ, звѣрю, дереву. Другихъ законовъ у нихъ нѣтъ… И оттого люди эти, въ сравненіи съ нимъ самимъ, казались ему прекрасны, сильны, свободны, и, глядя на нихъ, ему становилось стыдно и грустно за себя». Такова несомнѣнно была мысль самого Толстого, вѣрнѣе, одинъ рядъ его мыслей. И онъ, весною 1858 г., глядя, какъ все кругомъ распускается, мечтаетъ о томъ, чтобы и самому расцвѣсти и отнынѣ «просто, спокойно и радостно расти на свѣтѣ Божьемъ» (11-е письмо къ гр. А. А. Толстой). И развѣ не онъ въ эти годы совершенно по-оленински возводитъ въ перлъ созданія естественность въ человѣкѣ? Для него нормальны и прекрасны — все первобытное, стихійное, и прежде всего — отсутствіе рефлексіи; прекрасны Ерошка, Лукашка и Марьяна, прекрасенъ Турбинъ-отецъ въ «Двухъ гусарахъ», прекрасно умираетъ дерево, и почти такъ же прекрасно умираетъ мужикъ, еще мало выдѣлившійся изъ природы; прекрасенъ даже Поликушка. За чѣмъ же стало дѣло? Ежели и счастье, и красота — въ естественномъ, то откинь отъ себя культуру —

И ринься, бодрый, самовластный,

Въ сей животворный океанъ.

Толстой тогда, въ концѣ 50-хъ годовъ, любилъ веснами твердить про себя эти строки Тютчева.

Но это опять — мысль, умственное рѣшеніе: отбросить то-то, повернуть свою жизнь на такой-то путь. Своя душа — не пѣшка, которую можно по желанію передвинуть. Это она сама влечется къ естественности, но въ ней же есть сила, противодѣйствующая этому влеченію, и эта сила — сознаніе.

Чрезвычайно показательна та глава «Казаковъ», гдѣ описывается сліяніе Оленина съ природою (онъ лежитъ одинъ въ лѣсу). Сліяніе это совершается отчасти эмоціонально: Оленинъ «ни о чемъ не думалъ, ничего не желалъ. И вдругъ на него нашло такое странное чувство безпричиннаго счастія и любви ко всему…» и т. д.; отчасти же, и притомъ немедленно, оно регистрируется сознаніемъ: Оленинъ принимается размышлять о томъ, что каждый изъ этихъ жужжащихъ кругомъ комаровъ — такой же особенный отъ всѣхъ Дмитрій Оленинъ, и что, стало быть, и онъ, Оленинъ, вовсе не русскій дворянинъ, другъ такого-то и родня такого-то, а просто такой же комаръ, или фазанъ, или олень, какъ тѣ, что живутъ въ этомъ лѣсу, и такъ же, какъ они, поживетъ и потомъ умретъ. Такъ сознаніе, или самосознаніе, заговорило въ Оленинѣ въ первую же минуту блаженнаго погруженія въ природу, и, заговоривъ для того, чтобы констатировать это погруженіе, оно, разумѣется, На этомъ не умолкнетъ. Минуту спустя Оленинъ уже весь во власти своихъ мыслей: «какъ надо жить, чтобы быть счастливымъ, и отчего я не былъ счастливъ прежде?» Только мигъ одинъ длилось неполное сліяніе, и вотъ уже онъ опять безнадежно вырванъ своею мыслью изъ природнаго строя. Видно, назадъ нѣтъ путей. Ерошка и Лукашка просто живутъ въ-природѣ, какъ рыба въ водѣ, а въ головѣ Оленина есть мысль, самосознаніе, точно пузырь съ воздухомъ, и вода тотчасъ выталкиваетъ его вонъ.

Въ эти же самые годы, именно въ 1857 году, другой большой художникъ разсказалъ о своей встрѣчѣ съ природою; я разумѣю «Поѣздку въ Полѣсье» Тургенева. Онъ жилъ еще болѣе чуждымъ ей, чѣмъ Оленинъ до Кавказа, и встрѣтился съ нею, такъ же, какъ Оленинъ, въ лѣсу. Но какая разница! Тургеневъ ни на мгновенье не сливается со стихіей въ радостномъ чувствѣ. Грозный ликъ естества, представшій ему въ видѣ дремучаго бора, повергаетъ его въ ужасъ и отчаяніе. Онъ говоритъ: «Трудно человѣку, существу единаго дня, вчера рожденному и уже сегодня обреченному смерти, трудно ему выносить холодный, безучастно устремленный на него взглядъ вѣчной Изиды; не однѣ дерзостныя надежды и мечтанья молодости смиряются и гаснутъ въ немъ, охваченныя ледянымъ дыханіемъ стихіи; нѣтъ — вся душа его никнетъ и замираетъ; и чувствуетъ, что послѣдній изъ его братій можетъ исчезнуть съ лица земли — и ни одна игла не дрогнетъ на этихъ вѣтвяхъ; онъ чувствуетъ свое одиночество, свою слабость, свою случайность — и съ торопливымъ, тайнымъ испугомъ обращается онъ къ мелкимъ заботамъ и трудамъ жизни; ему легче въ этомъ мірѣ, имъ самимъ созданномъ, здѣсь онъ дома, здѣсь онъ смѣетъ еще вѣрить въ свое значенье и въ свою силу».

Здѣсь разрывъ безнадеженъ; и какая печальная трусость, какое жалкое убѣжище — четыре стѣны и крыша, чтобы только не видѣть Божьяго міра, какъ будто можно спрятаться отъ него! Совсѣмъ не таковъ Оленинъ-Толстой. У Тургенева при встрѣчѣ съ природою «вся душа никнетъ и замираетъ», въ Оленинѣ стержень личности остается цѣлъ. Оленинъ тотчасъ говоритъ себѣ: «Все равно, что бы я ни былъ: такой же звѣрь, какъ и всѣ, и т. д., — все-таки надо жить наилучшимъ образомъ. Какъ же надо жить?» т.-е. его «я» и предъ лицомъ природы сохраняетъ свою самостоятельность.

Именно въ этомъ существенное различіе между Тургеневымъ и Оленинымъ-Толстымъ. Не важно, чѣмъ занята сейчасъ эта самобытная сила личности въ Оленинѣ; пусть она сейчасъ еще забавляется дѣтскими погремушками — мозговою игрой, отыскиваніемъ новаго «рецепта счастія» (надо жить для другихъ); важно то, что она сильна, не сломлена, не никнетъ. А вѣдь она — оттуда же, откуда и все другое, она сама — природа; и оттого разрывъ не безнадеженъ: когда изъ нѣдръ природы донесется волна именно въ эту душу, душа пошлетъ ей навстрѣчу родственную волну. Это и сказалъ Толстой «Казаками». Въ любви къ Марьянѣ впервые ожила спавшая и грезившая дотолѣ душа Оленина. Эта любовь, какъ губкою съ доски, стерла всѣ его головныя убѣжденія, добытыя съ такимъ трудомъ, все его «одностороннее, холодное, умственное настроеніе»: «пришла красота и въ прахъ разсѣяла всю египетскую жизненную внутреннюю работу»; и тутъ-то Оленинъ нечаянно обрѣлъ то самое счастіе внутренней цѣльности и единства съ природою, которому онъ такъ завидовалъ въ Ерошкѣ и Лукашкѣ и которое до сихъ поръ все силился выстроить себѣ мыслью. "Любя ее, — пишетъ онъ въ [письмѣ, — я чувствую себя нераздѣльною частью всего счастливаго Божьяго міра?; и еще: «Я живу (теперь) не самъ по себѣ, но есть что-то сильнѣе меня, руководящее мною».

Отнынѣ Оленинъ — новый человѣкъ, или, по мысли Толстого, — впервые настоящій человѣкъ: въ немъ зазвучалъ его внутренній непреложный голосъ. Отнынѣ онъ больше не будетъ тѣшиться праздными мыслями и мечтами: онъ будетъ подлинно жить, совсѣмъ по-иному, нежели Лукашка, но не менѣе существенно; уѣзжая изъ станицы, Оленинъ «уже не считался, какъ тогда (т.-е. какъ при выѣздѣ изъ Москвы), самъ съ собою и не говорилъ себѣ, что все, что онъ думалъ и дѣланъ здѣсь, было не то. Онъ уже не обѣщалъ себѣ новой жизни».

Біографъ Толстого пишетъ, что Толстой оставилъ «Казаковъ» неконченными и не продолжалъ ихъ — вслѣдствіе непріятнаго воспоминанія, связаннаго съ ихъ напечатаньемъ (онъ ихъ отдалъ въ печать ради уплаты билліарднаго долга). Конечно, причиною было не это. Въ 1862 г. Толстой не могъ бы продолжать «Казаковъ». Оленинъ, какимъ онъ вышелъ изъ огненнаго испытанія своей любви, долженъ былъ отнынѣ жить съ такой существенностью и цѣльностью, какихъ еще далеко не было въ самомъ Толстомъ. Толстой и въ самой повѣсти, именно въ ея заключительной части, изложенной сейчасъ, такъ сказать; опередилъ самого себя; онъ изобразилъ рожденіе въ Оленинѣ человѣка, когда въ немъ самомъ человѣкъ еще только пробивался на свѣтъ, и изобразилъ совершающимся вдругъ то, что въ душѣ дѣлается медленно и нескладно. Но въ одномъ можно ему повѣрить (мы ниже увидимъ доказательства): онъ уже твердо зналъ, что въ каждой душѣ звучитъ, не всякому слышный въ себѣ, непреложный внутренній- голосъ, который и есть природа (или Богъ) въ человѣкѣ. Но чего требуетъ отъ человѣка этотъ внутренній голосъ? Это былъ трудный вопросъ, который Толстой рѣшитъ еще не скоро.

III.

Ежели бы кто-нибудь усомнился въ томъ, что Толстой въ концѣ 50-хъ годовъ былъ гораздо ближе къ Оленину лѣсной сцены, нежели къ Оленину послѣднихъ главъ, достаточно было бы указать ему на письма Толстого къ гр. А. А. Толстой. Оленинъ въ концѣ повѣсти уже не думаетъ, что все его прошлое было «не то», уже не ждетъ отъ себя обновленія: Толстой, какъ мы видѣли, все еще, хотя уже почти противъ воли и съ весьма малой надеждою, силится по временамъ начать новую жизнь. Оленинъ послѣднихъ главъ уже не мечтаетъ ребячески о томъ, чтобы стать какъ Лукашка, т.-е. чтобы внѣшне, эмпирически слиться съ природою; онъ узналъ теперь, что есть высшее и единственно-подлинное сліяніе съ природою, именно единство води и разума, когда человѣкъ радостно слѣдуетъ своему внутреннему голосу, который и есть природа въ немъ; этому научила его любовь, которая была для него такой Архимедовой точкою, гдѣ личное сказалось ему какъ космическое. Толстой уже провидѣлъ эту высшую форму сліянія человѣка съ космосомъ, — оттого онъ и далъ такой оборотъ повѣствованію объ, оленинѣ, — но самъ еще не вошелъ въ нее. Онъ еще не умѣетъ чувствовать свою или чужую сознательную личность какъ вполнѣ законную, т.-е. тоже — и даже наивысше-природную; нѣтъ, ему, какъ раньше Оленину, все-таки природою по-настоящему кажется больше всего внѣшне-природное — и въ первой линіи, значитъ, летаргическій сонъ сознанія.

Его письма къ гр. А. А. Толстой неопровержимо доказываютъ это. 1 мая 1857 г. послѣ особенно удачной прогулки (въ Савойѣ), онъ пишетъ: «Природа больше всего даетъ это высшее наслажденіе жизни — забвеніе своей несносной персоны. Не слышишь, какъ живешь, нѣтъ ни прошедшаго, ни будущаго, только одно настоящее какъ клубокъ плавно разматывается и исчезаетъ». Еще яснѣе онъ выражается въ другомъ письмѣ, писанномъ ровно годъ спустя, въ маѣ 1858 года. Онъ разсказываетъ здѣсь о своей встрѣчѣ съ природою, представшею ему на этотъ разъ, точь-въ-точь какъ Тургеневу и Оленину, въ лѣсу. «Вчера, — пишетъ онъ, — я ѣздилъ въ лѣсъ, который я купилъ и рублю, и тамъ на березахъ распустились листья и соловьи живутъ, и знать не хотятъ, что они теперь не казенные, а мои, и что ихъ срубятъ. Срубятъ, — а они опять вырастутъ, и знать никого не хотятъ. Не знаю, какъ передать это чувство, — совѣстно становится за свое человѣческое достоинство и за произволъ, которымъ такъ кичился, — произволъ проводить воображаемыя черты, и не имѣть права измѣнить ни одной песчинки ни въ чемъ — даже въ себѣ самомъ. На все законы, которыхъ не понимаешь, а чувствуешь вездѣ эту узду, вездѣ — Онъ». Это — почти тургеневское чувство: сознаніе, предъ лицомъ природы, чувствуетъ себя жалко-безсильнымъ, только Толстой не ужасается предъ этой истиной, а покорно пріемлетъ ее. «Онъ» или природа — это желѣзный законъ необходимости, всеобъемлющій и всесильный, а измышленія человѣка — не что иное, какъ воображаемыя черты, черты, проводимыя по водѣ, тотчасъ исчезающій. Значитъ, любовь къ ближнему и любовь къ добру, жажда совершенствованія, исканіе правды и справедливости, вообще все человѣческое «я» съ его разумомъ и совѣстью — только мозговые призраки и самообманъ.

Но приведенными строками не кончается письмо; Толстому надо прибавить къ этой мысли еще другую, именно ту, что «воображаемыя черты» — не только не реальны, безсильны что-либо измѣнить въ человѣкѣ или внѣ его: онѣ къ тому же еще и вредны, такъ какъ, ничего не достигая, онѣ однако чудовищно искажаютъ внѣшній обликъ человѣка; онѣ эстетически-уроддивы. Толстой продолжаетъ: «Совершенно къ этому идетъ мое несогласіе съ вашимъ мнѣніемъ о моей штукѣ (рѣчь идетъ о „Трехъ смертяхъ“). Напрасно вы смотрите на нее съ христіанской точки зрѣнія. Моя мысль была: три существа умерли — барыня, мужикъ и дерево. Барыня жалка и гадка, потому что лгала всю жизнь и лжетъ передъ смертью. Христіанство, какъ она его понимаетъ, не рѣшаетъ для нея вопроса жизни и смерти. Зачѣмъ умирать, когда хочется жать? Въ обѣщанія будущія христіанства она вѣритъ воображеніемъ и умомъ, а все существо ея становится на дыбы, и другаго успокоенья ('кромѣ ложно-христіанскаго) нѣту, — а мѣсто занято. Она гадка и жалка. — Мужикъ умираетъ спокойно, именно потому, что онъ не христіанинъ. Его религія другая, хотя онъ по обычаю и исполнялъ христіанскіе обряды; его религія — природа, съ которой онъ жилъ. Онъ самъ рубилъ деревья, сѣялъ рожь и косилъ ее, убивалъ барановъ, и рожались у него бараны, и дѣти рожались, и старики умирали, и онъ знаетъ твердо этотъ законъ, отъ котораго онъ никогда не отворачивался, какъ барыня, и прямо, просто смотрѣлъ ему въ глаза. „Une brute“, вы говорите, да чѣмъ же дурно une brute? Une brute есть счастье и красота, гармонія со всѣмъ міромъ, а не такой разладъ, какъ у барыни. — Дерево умираетъ спокойно, честно и красиво. Красиво — потому что не лжетъ, не ломается, не боится, не жалѣетъ». — Вотъ что дѣлаютъ измышленія а пользы отъ нихъ никакой. И, крѣпко прилѣпясь къ этой мысли одною половиной души, Толстой на протяженіи шести лѣтъ, 1856—1862, пишетъ нѣсколько повѣстей, имѣющихъ цѣлью, какъ я уже сказалъ, показать красоту и гармоничность неискаженной природности въ человѣкѣ, — съ любовью рисуетъ портреты Ерошки, Лукашки, Марьяны, Турбина-отца, мужика, Поликушки.

А въ то же самое время онъ другой половиной души любитъ и цѣнитъ въ себѣ и въ другихъ что-то специфически-человѣческое, по самому существу отличное отъ біологическихъ законовъ и силъ. Онъ прекрасно сознаетъ эту двойственность своихъ стремленій и констатируетъ ее въ томъ же письмѣ. Восхваленіе «d’une brute» должно было огорчить его вѣрующую корреспондентку, и, утѣшая ее, онъ прибавляетъ: «Не махайте рукой, бабушка. Во мнѣ есть, и въ сильной степени, христіанское чувство; но и это есть, и это мнѣ дорого очень. Это чувство правды и красоты, а то чувство личное — любви, спокойствія. Какъ это соединяется, не знаю и не могу растолковать; но сидятъ кошка съ собакой въ одномъ чуланѣ, — это положительно».

Надо теперь же сказать: какъ односторонняя, почти невольная вѣра въ обновительную силу мысли, такъ и не менѣе одностороннее обожаніе природной, матеріальной естественности остались присущи Толстому до конца его дней. Всю свою жизнь онъ обожаетъ простое, созданное не сознаніемъ, а стихійнымъ процессомъ: мужицкій бытъ, мужицкую психику; въ этомъ одномъ видитъ норму и красоту, и органически ненавидитъ культуру, интеллигентскій бытъ и интеллигентскую психику. Эта любовь къ низшей природности конечно была ему врождена, и въ молодости еще усилена вліяніемъ Руссо, котораго онъ много читалъ, а потомъ и Тютчева. Весьма вѣроятно, что въ этой наклонности сказалось его сильное эстетическое чувство, потому что стихійное вѣдь дѣйствительно гармонично, а сознаніе нарушаетъ строй. Цѣльность того, умирающаго какъ дубъ, мужика безъ сомнѣнія обаятельна, разладъ въ душѣ умирающей барыни дѣлаетъ ее уродливой. Правда, можно взглянуть на эти два явленія и иначе; можно сказать, что та красота элементарна, красота низшаго порядка въ человѣкѣ, уродство же барыни есть уродство всякаго раскрытія, всякаго перехода, и задатокъ будущей, безъ сравненія высшей, истинно-человѣческой гармоніи. Но это — уже разсужденіе, а глазъ художника воспринимаетъ вещи статически, какъ онѣ есть.

Очевидно, Толстому надо было искать выхода изъ антиноміи: разумъ-природа, и выходъ этотъ, какъ мы видѣли и увидимъ еще, подробнѣе, онъ нашелъ въ признаніи самой сердцевины разума за законъ природы въ человѣкѣ, за естественную норму, источникъ здоровья и красоты. Эту мысль онъ начинаетъ сознательно проводить въ изучаемый нами періодъ, и на ней же онъ обосновываетъ свое позднѣйшее ученіе. Но эта идея, столь дорогая ему и столь удобная, была все-таки не болѣе, какъ идеологическимъ мостомъ. Если я не ошибаюсь, она не поглотила обѣихъ крайностей. Въ ней сказалось, безъ сомнѣнія, то тайное и невыразимое знаніе Толстого объ онтологическомъ характерѣ человѣческой мысли, объ ея субстанціальности и дѣйственности, которое я выше пробовалъ отмѣтить; но рядомъ все время идутъ, независимо отъ нея, какъ двѣ отдѣльныя рѣки на обширной территоріи, — умиленіе предъ эмпирически-природнымъ и слѣпая вѣра въ возможность для человѣка переродиться помощью мысли.

IV.

Если бы понадобилось коротко формулировать міровоззрѣніе Тод: стого. около его тридцати лѣтъ, оно могло бы быть выражено въ двухъ положеніяхъ.

1. Весь міръ, котораго человѣкъ есть часть, — только Онъ, Deus sive natura. Самъ Толстой выражаетъ эту мысль (въ «Трехъ смертяхъ») «великими» словами псалмопѣвца: «Сокроешь лицо Твое — смущаются, возьмешь отъ нихъ духъ — умираютъ и въ прахъ свой возвращаются. Пошлешь духъ Твой — созидаются и обновляютъ лицо земли. Да будетъ Господу слава во вѣки». Этотъ Богъ — не личный Богъ догматическихъ религій: «Тѣмъ-то онъ Богъ, что все его существо я не могу представить себѣ. Да онъ и не существо: юнъ законъ и сила»; эти строки Толстой записалъ въ своемъ дневникѣ 1 февраля 1860 года.

2, Въ каждомъ человѣкѣ звучитъ внутренній голосъ, который и есть законъ Бога; этому голосу должно слѣдовать, ко люди большею частью пренебрегаютъ имъ, и оттого гибнутъ. Законъ этотъ для всѣхъ одинъ и тотъ же. Въ 1862 году, оспаривая теорію историческаго прогресса, Толстой пишетъ: «Скажу болѣе: я не вижу никакой необходимости отыскивать общіе законы въ исторіи, не говоря уже о невозможности этого. Общій вѣчный законъ написанъ въ душѣ каждаго человѣка. Законъ прогресса, или совершенствованія, написанъ въ душѣ каждаго человѣка, и только вслѣдствіе заблужденія переносится въ исторію».

Этотъ общій всѣмъ законъ или во всякой душѣ звучащій голосъ Толстой опредѣлялъ, какъ потребность любви и дѣланія добра. Изображая Лизу въ «Двухъ гусарахъ», онъ говоритъ, что она сохранила еще въ цѣлости и не расточила ту «силу любви, которую въ душу каждаго изъ насъ одинаково вложило Провидѣніе», — и такъ во многихъ другихъ мѣстахъ. Можно спросить: почему Толстой призналъ эту потребность присущею всѣмъ людямъ, когда опытъ, казалось бы, на каждомъ шагу опровергаетъ эту увѣренность? Но это — тайна его вѣры. Важно отмѣтить, что въ немъ самомъ потребность любви и добра была не чисто-естественнаго происхожденія, какъ онъ утверждалъ обо всѣхъ людяхъ, а отчасти возбуждена разсужденіемъ. Въ 1859 году, въ письмѣ къ гр. А. А Толстой, онъ свидѣтельствовалъ, что это убѣжденіе — что жить надо для другихъ — сложилось у него въ результатѣ двухлѣтней мучительной и вмѣстѣ радостной душевной работы на Кавказѣ, т.-е. въ 1851—2 гг., и что она навсегда останется его убѣжденіемъ, и тутъ же онъ даетъ свое обоснованіе этому догмату: жить надо для другихъ — «чтобы быть счастливымъ вѣчно». Эта утилитарная апологія добра, вполнѣ разсудочная, повторяется многократно и въ его повѣстяхъ, и въ другихъ его писаніяхъ начиная съ 1852 года. Такъ Нехлюдовъ въ «Утрѣ помѣщика» въ одинъ прекрасный день понялъ, что «любовь, самоотверженье — вотъ одно истинное, независимое отъ .случая счастье». Совершенно этимъ же путемъ приходитъ къ своему открытію и Оленинъ: потребность счастья, говоритъ онъ себѣ, законна; но если я стану удовлетворять ее эгоистически, т.-е. искать для себя богатства, славы и пр., то можетъ случиться, что обстоятельства сложатся необлагопріятно и я не смогу осуществить своихъ желаній; какія же желанія могутъ быть удовлетворены при всякихъ обстоятельствахъ? ясное дѣло: любовь, самоотверженье! — И для себя самого Толстой въ 1856 г. записываетъ въ дневникѣ: «Могучее средство къ истинному счастью въ жизни» — пускать изъ себя во всѣ стороны паутину любви. Всѣ эти разсужденія — чистый эгоизмъ и разсудочность. Й онъ искренно силится такъ жить: «По доброму дѣлу въ день — и довольно» (запись въ дневникѣ 1857 года), и даже такъ: «Самоотверженіе не въ томъ, что берите съ меня что хотите, — а трудись, и думай, и хитри, чтобы отдать себя» (тамъ же). Это опять была мысль, которая претендовала подчинить себѣ волю, — и, разумѣется, воля не слушалась. Толстой многократно жалуется на это. «Гдѣ ее взять — любви и самопожертвованія, когда нѣтъ въ душѣ ничего, кромѣ себялюбія и гордости. Какъ ни поддѣлывайся подъ самоотверженіе, все та же холодность и расчетъ на днѣ. И выходитъ еще хуже, чѣмъ ежели бы далъ полный просторъ всѣмъ своимъ гадкимъ стремленьямъ» (1858, гр. А. А. Толстой, и о томъ же еще рѣзче — въ 23-мъ письмѣ къ ней же, 1859 года).

Итакъ, что же? Имѣя такой личный опытъ, не долженъ ли былъ Толстой смѣло взглянуть истинѣ въ глаза и спросить себя: а что если врожденная потребность любви и дѣланія добра есть просто мое измышленіе, на самомъ же дѣлѣ внутренній голосъ, природный, велитъ мнѣ любить самого себя? — Но нѣтъ, Толстой не допускаетъ такой мысли; онъ категорически говоритъ: я лично плохъ, испорченъ жизнью, а та потребность непремѣнно вложена Богомъ въ каждаго человѣка. Такъ онъ говоритъ теоретически, напримѣръ, въ томъ мѣстѣ «Двухъ гусаровъ», гдѣ описываетъ Лизу; такъ онъ говоритъ иногда и художественно; Нехлюдовъ въ «Запискахъ маркера» погибаетъ оттого, что пересталъ слышать свой «внутренній голосъ» (этотъ терминъ встрѣчается теперь едва ли не въ каждой повѣсти Толстого), а этотъ внутренній голосъ у него былъ совершенно тотъ же, что у Лизы: «безпредметная сила любви, отрадной теплотою согрѣвавшая его сердце», «сочувствіе ко всему прекрасному», «благородныя стремленія».

А теперь прошу взглянуть, въ какомъ видѣ выставилъ Толстой потребность дѣланія добра въ «Утрѣ помѣщика». На всѣ другіе замыслы героя этой повѣсти его «внутренній голосъ» или «высшее чувство» неизмѣнно отвѣчало: не то! когда же онъ понялъ, что истинное счастье — въ самоотверженіи, внутренній голосъ отчетливо сказалъ: то! Казалось бы, чего же лучше? значитъ, найденъ самый грунтъ, — строй увѣренно! А въ итогѣ оказывается, что это вовсе не былъ грунтъ. Въ концѣ повѣсти, т.-е., послѣ изряднаго опыта въ дѣланіи добра, ея герой разочарованъ. «Вотъ ужо больше года, что я ищу счастія на этой дорогѣ, и что-жъ я нашелъ? Правда, иногда я чувствую, что могу быть довольнымъ собою; но это какое-то сухое, разумное довольство. Да и нѣтъ, я просто недоволенъ собой! Я недоволенъ, потому что я здѣсь не знаю счастія, а желаю, страстно желаю счастія». При этомъ Толстой ни однимъ словомъ не намекаетъ на то, чтобы Нехлюдовъ былъ испорченной натурою; напротивъ, это чистый, великодушный юноша. Еще гораздо хуже обстоитъ дѣло съ внутреннимъ голосомъ Оленина, — и въ этой связи мы можемъ наконецъ вполнѣ, и глубже прежняго, понять развязку его исторіи. Въ этой повѣсти художникъ осмѣлился пойти наперекоръ мыслителю. Толстой опредѣленно говоритъ: рѣшеніе Оленина искать счастья, въ добрѣ было только «умственной работой», но не внутреннимъ голосомъ; внутренній же тодосъ, пробужденный въ немъ любовью, повелѣвалъ иное. «Самоотверженіе — все это вздоръ, дичь. Это все гордость, убѣжище отъ заслуженнаго несчастья, спасеніе отъ зависти къ чужому счастію. Жить для другихъ, дѣлать добро… зачѣмъ? — когда въ душѣ моей одна любовь къ себѣ и одно желаніе — любить ее (Марьяну) и жить съ нею, ея жизнью». И Толстой опредѣленно говоритъ: здѣсь то уже обмана ее было, это былъ дѣйствительно грунтъ, — вотъ доказательство: теперь впервые Оленинъ «почувствовалъ себя нераздѣльною частью всего счастливаго Божьяго міра» и впервые же «жилъ не самъ по себѣ», но имъ руководило «что-то сильнѣе его».

Нѣтъ, вопросъ о смыслѣ внутренняго голоса еще не былъ рѣшенъ для Толстого. Въ себѣ самомъ онъ какъ будто чувствовалъ, что голосъ этотъ велитъ ему любить другихъ, но, съ другой стороны, онъ зналъ, что это — просто мысль, эгоистическій разсчетъ на «счастье, независимое отъ случая», и зналъ по опыту, что усиліе вили, подвигнутое мыслью, всегда бываетъ насильственнымъ и въ концѣ-концовъ безплоднымъ, т.-е. не рождаетъ гармоніи съ міромъ и съ собою. Очевидно, въ немъ самомъ, на-ряду съ этимъ голосомъ, звучалъ еще другой голосъ — себялюбія, и гдѣ было больше «природы» или Бога, — оставалось тайной; потому что Богъ для Толстого былъ пока — только природа.

Онъ очень мучился этой двойственностью, — своимъ органическимъ тяготѣніемъ къ природѣ, которая не знаетъ разума и совѣсти, и органической же потребностью въ нравственномъ законѣ. Съ вѣрою въ Бога-природу, Бога-brute по-человѣчески прожить невозможно. Минутами ему кажется несомнѣннымъ, что звучащій въ насъ голосъ о добрѣ есть воля Бога въ насъ; но въ такомъ случаѣ слѣдованіе этому голосу, какъ и всякое другое исполненіе природныхъ законовъ, должно давать намъ счастье, почему же оказывается, что это лишь рѣдко бываетъ? Значитъ, тотъ голосъ — не основной или природный, а человѣческое измышленіе, природа же велитъ намъ другое и другое вѣнчаетъ чувствомъ счастья и согласія съ міромъ? Такой опытъ Толстой произвелъ въ «Казакахъ», съ рѣдкою художнической честностью и неустрашимостью; но въ общемъ онъ все-таки отвергаетъ эту мысль: онъ вѣритъ въ природность, или прирожденность, воли къ добру. Надо только закрѣпить въ себѣ эту волю, ослабляемую соблазнами міра, надо сдѣлать ее регулятивнымъ принципомъ своего поведенія, и для этого, очевидно, нужна надъ-человѣческая санкція, нуженъ космическій базисъ. Но Богъ-природа этой санкція не можетъ дать: ее можетъ дать только религія, объемлющая въ единствѣ и природу, и нравственное. сознаніе человѣка.