Война 1914 года и русское возрождение (Розанов) — ДО

ВОЙНА 1914 ГОДА и РУССКОЕ ВОЗРОЖДЕНІЕ

ПЕТРОГРАДЪ

1915

СОДЕРЖАНІЕ.

На улицахъ Петербурга

Войны какъ великое воспитаніе

Забытые и нынѣ оправданные

Русское церковное воспитаніе и германскія звѣрства

Обращеніе Верховнаго Главнокомандующаго о Польшѣ и о Червонной Руси

Судьба Польши и слово Верховнаго Главнокомандующаго

Нѣмцы у себя и у насъ

Департаментскіе нѣмцы

Испорченный человѣкъ

Къ разрушенію Реймскаго собора

Изъ арміи и возлѣ арміи

На улицахъ Петербурга

Что-то неописуемое дѣлается вездѣ, что-то неописуемое чувствуется въ себѣ и вокругъ… Какой-то приливъ молодости. На улицахъ народъ моложе сталъ, въ поѣздахъ — моложе… Все забыто, все отброшено, кромѣ единаго помысла о надвинувшейся почти внезапно войнѣ, и этотъ помыслъ слилъ огромныя массы русскихъ людей въ одного человѣка… Въ Петербургѣ ночью — то особенное движеніе и то особенное настроеніе, разговоры, тонъ, — то самое выраженіе лицъ, какое мы всѣ и по всѣмъ русскимъ городамъ знаемъ въ Пасхальную ночь.

Вѣдь и Пасху мы называемъ «красною»; христосуемся краснымъ яичкомъ, окрашеннымъ въ этотъ именно цвѣтъ по символу искупительной крови… Дрожитъ напряженіемъ русская грудь и готовится вступить въ пасхальную «красную» годину историческихъ судебъ своихъ, дабы подвигомъ и неизбѣжною кровью купить спасеніе тѣхъ остатковъ братскихъ народовъ, одна половина которыхъ лежитъ мертвыми костями подъ тевтонскимъ и мадьярскимъ племенемъ, а за другую, еще живую половину нашихъ братьевъ, теперь пойдетъ послѣдній споръ и окончательная борьба. Въ русскомъ народѣ — глубоко историческое чувство. Онъ сознаетъ громаду свою, мощь свою; онъ знаетъ, что мощь и громада эта «не напрасно лежатъ у Бога». И знаетъ также, что множество народовъ смотрятъ на эту громаду — одни съ ревнованіемъ, ненавистью и опасеніемъ, другіе — съ надеждою, какъ на покровъ и щитъ свой. И вотъ пришелъ годъ испытанія, «крѣпокъ» ли щитъ этотъ, надеженъ ли этотъ покровъ?

Ни одной нигдѣ хвастливой фразы не приходится слышать. Всѣ инстинктивно чувствуютъ надвинувшуюся грозу, и знаютъ. что около грозы никакое праздное слово неумѣстно. А хвастливость — праздное слово. Но слышится рѣшительно вездѣ одно великое, радующее слово: «будемъ всѣ какъ одинъ, забудемъ всѣ свои раздѣленія и всѣ домашнія былыя ссоры». И этотъ энтузіазмъ къ единству и радость о единствѣ входятъ большимъ стимуломъ въ народныя уличныя движенія и придаютъ имъ возвышенную нравственную окраску. По-истинѣ, можемъ сказать какъ въ пасхальный искупительный день — «Да другъ друга обымемъ».

Такъ мы обымемъ всѣ другъ друга передъ великою и страдальческою «нужею», какъ называютъ лѣтописи всякій народный трудъ, и терпѣніе, и страданіе. Мы входимъ въ историческую годину. Оттого-то мы всѣ и помолодѣли, и пріосанились, что теперь каждый день пойдетъ какъ историческій день, каждая недѣля пойдетъ какъ историческая недѣля, и всякій изъ насъ, рѣшительно всякій, — большой и малый, старый и молодой, — уже сейчасъ дѣлаетъ историческое дѣло вотъ этимъ самымъ энтузіазмомъ своимъ, готовностью выносить, терпѣть, нести жертвы для Отечества, ко4

На улицахъ Петербурга

торое во-истину становится сейчасъ престоломъ и алтаремъ. Намъ придется много терпѣть, — но и счастливы, однако, мы, потому, что вѣдь рѣдкому поколѣнію выпадаетъ на долю пережить настоящую историческую эпоху.

И вотъ бьются наши сердца тревогою, готовностью и героизмомъ. Теперь у всѣхъ погоны на плечахъ — у крестьянина, у рабочаго, у чиновника, у купца; у многихъ эти погоны лягутъ на плечи и видимо, у другихъ — они лягутъ невидимо, заставивъ вздыматься его грудь по-солдатскому, повоенному. Нынѣ мы всѣ воины, потому что наша Россія есть воинъ, а съ Россіею — мы всѣ. Вотъ что подняло насъ… Ноги не стоятъ, а бѣгутъ. Всѣмъ куда-то хочется… Всѣ точно идутъ въ походъ; одни — физически, другіе за ними — мысленно, и вѣрою, и крестомъ.

Великая минута, великій годъ. Много онъ унесетъ, но много и принесетъ. Теперь мы всѣ живемъ — день за недѣлю, недѣлю — за годъ. Души расширились, и тѣло не поспѣваетъ за душою, и отъ этого такъ торопится, спѣшитъ и трепещетъ. Оттого не сидится дома; оттого хочется выйти каждому на улицу и слиться съ волнами народными.

Старый былинный Микула Селяниновичъ пробуждается, — и около него будетъ много хлопотъ нѣмецкому гренадеру.

17 іюля.

II

Напоръ германскихъ племенъ на славянскія — завершился: Германская имперія объявила войну Русской имперіи. Исполинъ пошелъ на исполина. За нашей спиной — все славянство, которое мы защищаемъ грудью. Пруссія ведетъ за собой всѣхъ нѣмцевъ, — и ведетъ ихъ къ разгрому не одной Россіи, но всего славянства. Это — не простая война; не политическая война. Это борьба двухъ міровъ между собой.

Да не будетъ малодушнаго между нами. Сейчасъ одна мысль: объ единствѣ, крѣпости духа, твердомъ стояніи передъ врагомъ. Будемъ всѣ какъ одинъ человѣкъ, будемъ какъ въ войну 12-го года. Это — вторая «отечественная» война, это — защита самыхъ основъ нашего отечества. Забывшаяся Германія видитъ, и всегда видѣла, главное ограниченіе своего могущества и необузданныхъ притязаній въ могуществѣ Россіи и силѣ духа ея арміи.

Германія повторила въ объявленіи войны Россіи тотъ жестъ, какой сдѣлала Австрія въ отношеніи Сербіи передъ войной. Что это значитъ? Не хотѣла ли Германія выразить этимъ, что она смотритъ на Россію и уважаетъ Россію не болѣе и не иначе, чѣмъ Австрія — маленькій славянскій народъ? Ближайшіе недѣли и мѣсяцы покажутъ, такъ ли всепобѣдителенъ нѣмецъ, какъ онъ представляется самому себѣ.

Мужайся, русскій народъ! Въ великій часъ ты стоишь грудью за весь сонмъ славянскихъ народовъ, — измученныхъ, задавленныхъ и частью стертыхъ съ лица земли тевтонскимъ натискомъ, который длится уже вѣка. Если бы была прорвана теперь «русская плотина», нѣмецкія воды смыли бы только что освобожденные русскою кровью народы Балканскаго полуострова…

Да пошлетъ Богъ свое благословеніе на нашего Государя и на нашу Родину въ ея великомъ и правомъ дѣлѣ!

19 іюля.

III

Люди, которые совершаютъ дурной поступокъ, но въ предположеніи, что это — поступокъ хорошій, что онъ — нуженъ, полезенъ и до извѣстной степени славенъ, конечно «заслуживаютъ снисхожденія» по суду присяжныхъ всего свѣта. Тутъ есть грѣхъ невѣдѣнія, но нѣтъ грѣха злобы, злодѣянія; даже нѣтъ «дурного поведенія», о которомъ вѣдь нужно предварительно знать, что оно — «дурное поведеніе», и тогда хорошій человѣкъ отъ него удержится, а дурной человѣкъ его пожелаетъ. Вотъ объ этой разграничительной линіи между «дурнымъ человѣкомъ» и «хорошимъ человѣкомъ» мнѣ и хочется сказать по поводу разгрома германскаго посольства, какъ свидѣтелю со стороны… Хочется сказать, дабы торопливо отбросить тотъ сконфуженный и извиняющійся тонъ, какой и офиціально и неофиціально принятъ печатью, — и не одной печатью, — въ отношеніи народной толпы въ Петербургѣ, якобы становящейся бурной и угрожающей, сорной и порочной… Ничего подобнаго!

Было за-полночь, когда группа человѣкъ въ 200—300 принесла «трофеи» разгрома, «отнятые у германцевъ», именно портреты Государя и Государыни, къ подъѣзду одной редакціи, прося принять побѣдные знаки, т.-е. поставить отнятые у нѣмцевъ портреты — у себя. Они пропѣли гимнъ, очень стройно (чего безъ выучки едва ли можно сдѣлать), и ожидали… Въ редакціи сказали, что конечно «нельзя принимать», что это вообще — дурное дѣло, и «дурнымъ пахнетъ», а потому никто къ манифестантамъ не вышелъ и ничего имъ не отвѣтилъ. Ночь была теплая, и я сбѣжалъ на улицу и вмѣшался въ толпу…

Были люди «на-веселѣ»… Гдѣ, какъ и откуда они взяли «спиртного», я не знаю… Въ трамваяхъ и въ вагонѣ я слышалъ, что по всѣмъ аптекамъ забранъ весь «рижскій бальзамъ», идущій въ пользу при заболѣваніяхъ желудка; можетъ, употребительны и другія спеціи… Этимъ или другимъ способомъ, но люди были на-веселѣ, — только не было между ними ни одного пьянаго.

— Принесли портреты!.. Примите!!.. Неужели не примете?

Въ вопросѣ звучало полное недоумѣніе и почти готовность обвинить въ политической измѣнѣ… Не прямо въ «измѣнѣ», но все-таки — въ равнодушіи къ родинѣ, въ холодности, въ отсутствіи патріотизма.

Я растерялся. Говорить имъ о правахъ собственности, что портреты — германская собственность, «собственность германскаго посольства», и что это «не трофей, а кража» и тѣмъ паче «разбой» — было также невозможно, какъ невозможно увѣрять матросовъ, берущихъ на абордажъ непріятельское судно и подвергающихъ его разгрому, что они совершаютъ «разбой и убійство». Въ томъ и дѣло, что стоявшая толпа была толпа побѣдителей, и окунать ихъ въ холодную воду разочарованія было люто, жестоко, и у меня не хватало духу сказать имъ правду…

Передо мной стояли люди-простецы, маленькіе русскіе люди, ничему или почти ничему не выученные, но грѣхъ которыхъ и заключался въ этой невыученности… Сейчасъ же за нею начинались героическій русскія чувства, которыми живемъ и всѣ мы, которыми мы и будемъ совершать подвиги на войнѣ: но тамъ — это будутъ «подвиги», ибо все будетъ дисциплинировано и по закону, а у этихъ бѣдныхъ и маленькихъ людей вышелъ «разбой», потому что внѣ дисциплины и не по закону… Они посмотрѣли на свой поступокъ съ «германскимъ посольствомъ», какъ на геройство, подвигъ и нѣкоторое величіе, потому что вѣдь посольство дѣйствительно являетъ собою дворецъ въ стилѣ средневѣкового замка, и «взять» его и «уничтожить» для толпы простяковъ казалось чѣмъ-то грандіознымъ.

Будь посольство поменьше, поскромнѣе, потише — можетъ быть его бы и не разгромили. Но здѣсь контрастъ между «я» и «дворцомъ» былъ соблазнителенъ. Вѣдь дѣйствовала и та иллюзія, что дворецъ стоитъ какъ дворецъ, что невѣроятная мысль, будто онъ не защищенъ, пустъ, будто его можно взять голыми руками и безъ сопротивленія — была не ясна этимъ людямъ, и совершенно необразованнымъ, и немножко на-веселѣ. «Ребята, ухнемъ!» — «Авось, осилимъ!» — И они вбѣжали, именно штурмуя его, и отнюдь не грабя, отнюдь не съ мыслью грабежа, разбоя и озорства.

«Онъ пустъ? Тѣмъ лучше! Враги разбѣжалисъ отъ страха! Но мы камня на камнѣ не оставимъ отъ враоісескаго корабля»…

Мнѣ передавали, — одинъ, другой, третій, — не о своемъ поступкѣ, а о поступкѣ другихъ, — какъ разрѣзали ножами дорогіе ковры, какъ срывали съ оконъ занавѣски, разбивали бронзовыя украшенія… Тутъ, вѣроятно, пошла и пассія разрушенія какъ разрушенія, которая, увы, вѣдь сопутствуетъ и всякому штурму, битвѣ, психологіи «побѣдителей внутри взятаго города». Позвольте, да снаряды, выпущенные въ Либаву, которая мирно дремала, которая не имѣла оружія въ рукахъ, многимъ ли разнится отъ разгрома германскаго посольства? Только та и разница, что германское посольство — въ Петербургѣ, а та — на берегу моря. Но въ обоихъ случаяхъ — нападеніе на безоружнаго, что въ данномъ случаѣ и образуетъ марающее преступленіе. Въ газетахъ они читаютъ, что въ портахъ захватываются германскія торговыя суда, — тоже отнюдь не воюющія: и для простолюдина въ высшей степени смутна разница между всѣми этими актами «захвата германскаго имущества», конечно захвата — не съ цѣлью вернуть, а «себѣ въ собственность», — съ тѣмъ, что сдѣлали они, что сдѣлала толпа съ имуществомъ германскаго посольства, «захваченнаго на русской территоріи». Мнѣ это не очень ясно, въ физической, а не юридической сторонѣ дѣла, — а я учился въ университетѣ: какъ же вы хотите, чтобы это было ясно людямъ вообще необразованнымъ? Необразованный дѣйствуетъ по такъ называемому «естественному праву», jus naturale, а оно разрѣшаетъ «громить и уничтожать имущество вражеское въ войнѣ».

Ну, а стоявшіе передо мною люди чувствовали «войну въ груди», «войну въ сердцѣ», «войну въ душѣ»… Вѣдь въ чемъ же и состоитъ суть манифестаціи, — цацъ не въ этой работѣ воображенія и чувства, которая «войну далеко» и «войну завтра» переноситъ въ войну «сегодня и здѣсь». Я болѣе холоденъ и въ манифестацію — не пойду. Но они — болѣе горячи и пошли, чувствуя «войну» въ камняхъ подъ ногами, которые будто шевелятся и жгутъ. Совсѣмъ другое чувство, другая мѣра чувства, и чувства — не худшаго!

Вина, мнѣ кажется, заключается въ томъ, что манифестантами слегка не руководили… Есть вещи, которыхъ темный человѣкъ совершенно не понимаетъ; и онъ особенно теменъ по части границъ и разграниченій, — «можно» и «не можно», «хорошо» и «грѣхъ». Онъ дѣйствуетъ «вообще» и слишкомъ «прямо». Мнѣ грустно и прямо страшно, что этихъ прекрасныхъ людей, которые въ ту ночь, когда я съ ними разговаривалъ, чувствовали себя «Миниными и Пожарскими», отмстившими врагу «за отечество», — на другой день сказали и объявили, что они совершили «хулиганскій поступокъ», — что они были только «громилами». «На войнѣ, какъ на войнѣ», — чувствовали они. «Война и вообще есть разореніе, разгромъ». «Убиваютъ», а не то что «бьютъ посуду» или тамъ какія-то «бронзовыя статуэтки». — «Позвольте: въ Петербургѣ никто войны не объявлялъ, она идетъ на границахъ». — «Но, позвольте — война идетъ между Германіей и Россіей, т.-е. между всѣмъ русскимъ и всѣмъ германскимъ»…

Убѣдить, конечно, можно, если бы они учились. Но они не учились, — и въ этомъ вся вина. Арестовали же внутри Германіи Кассо: а какой же онъ воинъ? Онъ не воюетъ, а его взяли въ плѣнъ. Большая ли разница съ тѣмъ, что германское посольство не защищается, а его все-таки взяли штурмомъ?

Его явно надо было охранять, и охранять — тому правительству, которому поручены германскіе подданные въ Россіи. Тутъ сдѣланъ промахъ, но не толпою, а администраціею. Зданія такого громаднаго дворца нельзя было оставлять нежилымъ, безжизненнымъ. Оно и подверглось стихійному разгрому, какъ именно «не жилое помѣщеніе», «выморочное имущество», которое «никому не принадлежитъ». Какимъ образомъ въ громадномъ домѣ никто не далъ знать полиціи, что на него «нападаютъ». Какимъ образомъ архивъ и документы, которые (печатали въ газетахъ) были выброшены въ окно и сожжены, — не были заперты достаточно крѣпко, и вообще никѣмъ не охранялись? Все это странно, все это неосмотрительно. А гдѣ неосмотрительность, тамъ бѣда.

Народъ не можетъ вести себя какъ общество; народъ чувствуетъ все непосредственнѣе, живѣе, горячѣе; онъ прямѣе насъ и лучше насъ. Но онъ совершаетъ иногда грубые поступки, которые отнюдь не есть гнусные (избави Боже подумать) и хулиганскіе. Моя мысль заключается въ этомъ и ограничивается этимъ, чтобы убѣдить читателей и тѣхъ, «кому вѣдать надлежитъ», что разгромъ посольства былъ поступкомъ «въ затменіи», но отнюдь не на худой моральной почвѣ и даже не на худой морально-бытовой почвѣ.

Вытащивъ изъ кармана кусокъ германскаго флага, молодой человѣкъ оторвалъ мнѣ край и сказалъ;

— На-те. Храните на память. Германскій флагъ.

Я поблагодарилъ. Полюбовался. И положилъ въ карманъ, зная, что все — «не дѣло». Но какъ я ему скажу, когда онъ счастливъ «побѣдой»? Иллюзіи священны, какъ и факты. Милые петербуржцы пережили прекрасную ночную иллюзію — и Господь съ ними. Скажу по секрету и про себя, что это стоитъ какихъ-то тамъ бронзовыхъ статуэтокъ. Хорошая народная минута стоитъ статуи. А что они ошиблись, то вѣдь кто же изъ насъ не ошибается?

— Вы пожалуйста поподробнѣе напишите въ газетѣ, все какъ было, — говорили они о разрывѣ ковровъ и срывѣ занавѣсокъ.

— О, непремѣнно! непремѣнно!! — отвѣчалъ я, зная, что «не дѣло»…

Повторяю, я видѣлъ этихъ людей, а кто будетъ читать меня или вообще, кто сейчасъ въ душѣ судитъ этихъ людей — не видѣлъ ихъ. А видѣвшій имѣетъ болѣе правъ сужденія.

Что касается убитаго человѣка, найденнаго на чердакѣ, то это какая-то тайна; мнѣ въ поѣздѣ пришлось слышать, что «на чердакѣ нашли уже не свѣжій трупъ (т.-е. не сейчасъ убитый) убитаго человѣка». Говорившіе утверждали, что толпа, ворвавшись туда, нашла тамъ его, и у говорившихъ не было и подозрѣнія, что это — дѣло рукъ толпы.

Для оттѣненія я долженъ замѣтить, что въ толпѣ, съ которой я разговаривалъ, былъ «жаръ побѣды», но именно — чистый: ни гнѣва, ни ярости собственно противъ «нѣмцевъ» я не чувствовалъ. «Важно, что мы побѣдили», а что побѣжденный — худой человѣкъ, — этого мы не «говоримъ». Обыкновенное русское добродушіе. И капли злодѣянія, какъ возможности — тутъ не было.

22 іюля.

IV

Нѣтъ ничего непонятнѣе и даже малоизвѣстнѣе, нежели часто произносимыя слова, но которыя уже вывѣтрились въ исторіи, потеряли душу свою, — и теперь, сухія и мертвыя, перебрасываются въ рѣчи и разговорахъ какъ простое украшеніе этихъ разговоровъ. Возникали они — и тогда чувствовались. Потомъ тысячу лѣтъ повторялись и теперь представляютъ собою тоже, что паспортъ — безъ человѣка, или паспортъ — покойника. «Слово» — есть, «описаніе примѣтъ» — есть; ну, а вотъ онъ-то самъ, — его нѣтъ. Онъ лежитъ въ гробу или на кладбищѣ, скрестивъ руки и нѣмъ. Въ текущее время предстоитъ «воскрешеніе словъ», почти еще труднѣйшее, и даже дѣйствительно труднѣйшее, чѣмъ рожденіе словъ. «Новая мысль родилась» — это нетакъ трудно; и съ нею естественно рождается новое слово. Ну-те-ка, а поднимите вы на ули цѣ ржавую мѣдную пластинку, остатокъ разбитой, изорванной гармоніи, — или обрывокъ струны отъ скрипки, и заставьте ее сыграть пѣсню…

Такъ я думалъ, поговоривъ съ молоденькимъ, лѣтъ 28, артиллеристомъ… Небольшого роста, худенькій, онъ весь свѣтился своими глазами, полными такого ума и ясности, что вамъ хотѣлось смотрѣть и смотрѣть въ эти глаза, а уже кстати и слушать рѣчь. Спѣшно вызванный съ работъ, гдѣ-то въ Финляндіи, онъ пріѣхалъ въ Петербургъ и здѣсь получилъ приказъ немедленно ѣхать на мѣсто постоянной службы. «Мы всѣ военные: у меня отецъ — полковой врачъ, сестра — замужемъ за офицеромъ». Еще какіе-то «дяди» — все военные.

Я замѣтилъ въ верхней части лба двѣ большія, массивныя выпуклости — признакъ напряженной работы мысли. Артиллерія — это вѣдь высшая математика. Передо мной сидѣлъ не только «офицеръ такой-то бригады» (цифра на эполетахъ), но и ученый: и всему — 28 лѣтъ!..

Думается, нѣтъ и 28 лѣтъ: лицо юно, неописуемо юно! И эта непередаваемая ловкость, небольшая любезность и скромность движеній. Совсѣмъ другой чеканъ человѣка, чѣмъ «чиновникъ», «Журналистъ», «актеръ», «профессоръ», среди которыхъ живешь и «слишкомъ хорошо знаешь»…

Заговорили о войнѣ, о предполагаемомъ командномъ составѣ арміи, онъ — о «своей родной крѣпости» и ея командирѣ… О видахъ на будущее, надеждахъ и опасеніяхъ.

Все, что онъ говорилъ, было въ высшей степени утвердительно. Не стану этого исчислять, не стану этого и передавать. Выйдетъ похоже на сплетню, на слухи, а всего этого не надо около войны и… около священнаго воинства, какъ мнѣ надышала въ душу эту мысль фигура по истинѣ прекраснаго и замѣчательнаго человѣка, съ которымъ я говорилъ. Скажу читателю вообще и отдаленно, что въ нашей арміи, по его разъясненіямъ, «все обстоитъ благополучно».

Вспомнили Японскую войну. Заговорили о техникѣ.

— Ну, — сказалъ я — вѣдь теперь энтузіазмъ не рѣшаетъ дѣла, а рѣшаетъ его техника.

— Вовсе нѣтъ!!… Сражаться безъ одушевленія — невозможно. Тогда за спиною арміи была какая-то пустота: народа не чувствовалось, Россіи не чувствовалось. Одинокая армія билась точно въ какой-то пустынѣ, — потому только, что «отдана команда». И эта армія уже до битвы была не живая.

Онъ говорилъ какъ-то выпуклѣе, ярче и рѣзче, чѣмъ я. Мысль была та, что существуетъ невидимый токъ, соединяющій армію съ народомъ: и армія и живетъ и побѣждаетъ силами этого тока. А безъ него и безъ этихъ таинственныхъ силъ армія есть только складъ оружія, амуниціи, людей и ученой техники.

У офицера же я ясно читалъ въ глазахъ:

— Умру, и хорошо.

На меня какъ пахнуло чѣмъ-то… Вѣдь онъ оставитъ вдову и ребенка. Будетъ плакать сестра и «всѣ дяди»… Тутъ можетъ быть вмѣшался случай, о которомъ онъ мнѣ попутно разсказалъ, точнѣе — упомянулъ. Приказъ «явиться», какой онъ получилъ, — получилъ и его товарищъ, у котораго именно въ эти дни умирала отъ чахотки молоденькая жена и было двое дѣтей, что-то лѣтъ 5—6. И что же произошло: «приказанный» офицеръ уѣхалъ, оставивъ умершую и не похороненную жену и крошекъ дѣтей. — «И у него родныхъ нѣтъ».

— Какъ же? Какъ же? — спросилъ я въ гражданскомъ и общечеловѣческомъ испугѣ. Онъ отвѣтилъ: «Окружающіе знакомые сказали, что жену они похоронятъ, а дѣтей пока подержатъ у себя. Онъ же пусть спѣшитъ скорѣе». Говорившій это — военный, и у него я не читалъ того страха, которымъ трепещетъ вся смертная тварь.

«Бываетъ», заключилъ онъ коротко. Въ умѣ свѣтилось полное пониманіе сути дѣла. А тонъ словъ говорилъ:

«Что дѣлать, — нужно».

Ни жалобы, ни критики, ни истерики.

«Да ты желѣзный», подумалъ я о юношѣ. «Фактъ и молчаніе», говорила его фигура. Я мысленно досказывалъ:

— Да что же такое въ самомъ дѣлѣ «мы», если нужно Россіи… Что же такое «наша» воля, выкрики, стоны, если посылаетъ исторія!!

«Посылаетъ исторія»… Кого??? — Этого юношу! И такихъ, какъ онъ! Всю армію!!

«Боже мой! Боже мой! Какъ же мы все это понимаемъ и чувствуемъ?!.. Вѣдь намъ корифеи литературы нашей разсказывали, что это «полковникъ Скалозубъ», который «развалился на софѣ», да «генералъ Бетрищевъ», который, умываясь, остритъ съ Чичиковымъ? Кто же не повѣритъ Гоголю и Грибоѣдову? И мы вообще-то и думаемъ, что офицеры «позвякиваютъ шпорами», а батальные живописцы рисуютъ ихъ «въ кавалерійской атакѣ» съ саблями на-голб на красивыхъ лошадяхъ. Но вѣдь это же совсѣмъ не то, и это безстыдство такъ думать, и какъ же намъ рѣшились внушать такія мысли, — хотя бы и «корифеи слова»! Дѣло-то вѣдь дѣйствительно въ героизмѣ, самое представленіе и чувство котораго исчезло, и осталось пустое слово, «паспортъ безъ человѣка»; а онъ — есть, этотъ настоящій человѣкъ, къ которому относится паспортъ, т. е. существуетъ дѣйствительный героизмъ, и лишь при наличности его можно побѣдить, а армія есть живое и выразительное лицо стоящаго за нею народа…

«Умереть»…

Это не такъ просто, это — уже не «паспортъ» и «прописка примѣтъ», а — дѣло. Газеты и полиція кратко отмѣчаютъ объ умершемъ на улицѣ человѣкѣ: «онъ умеръ». Литература очень кратко говоритъ о воинахъ: «они умерли»… «Какое намъ дѣло? Это — шовинизмъ».

Услышавъ такъ, можно дать въ физіономію или разрыдаться.

«Дьяволы: у васъ кто-нибудь умретъ, то вы — и рѣчи, и вѣнки, и воспоминанія, и некрологи. А тутъ 20.000 умерло, и вы — ничего, «шовинизмъ». Да вѣдь это только ругательство, тогда-какъ у нихъ…

Вотъ у того офицера, который и самъ черезъ два мѣсяца можетъ быть будетъ убитъ, за два мѣсяца до его смерти умерла жена, и онъ, даже не похоронивъ ее, поспѣшилъ къ «мѣсту службы»…

Почему??!!…

Потому что Россія не хочетъ, чтобы страдали, умирали, гибли, оплевывались и опозоривались единовѣрные и единокровные намъ славяне…

Потому что Россіи больно отъ боли славянъ…

И она хочетъ переболѣть сама, чтобы имъ не было больно…

И офицеры идутъ.

Идутъ солдаты.

Не литературные «солдатики», слащавые и маленькіе, а — бронзовые, большіе, великіе, герои…

Боже, истинно и велико это слово — «героизмъ», и — живо оно!! Живо, живо, есть, есть!! «Не выдумка»… О, и будь же проклята эта гнусная выдумка, что «освобождаютъ славянъ» Скалозубы и Бетрищевы, и что они же бились съ Наполеономъ и вели Отечественную войну.

Боже, кто научилъ насъ этимъ гадостямъ? Кто внушаетъ?

«Учимъ съ дѣтства»…

Все это — изъ исторіи; изъ нашей страшной — увы, литературной — исторіи о томъ, «какъ насъ дѣлали нигилистами».

И бронзовая армія проходила молча мимо этого нигилизма и среди нигилистовъ.

23 іюля.

V

Среди того смятенія всякихъ извѣстій, всякихъ слуховъ, всякихъ предположеній, какія носятся въ воздухѣ, какъ стрижи передъ грозой, — не нужно выпускать изъ виду того основного электричества, которое насыщаетъ атмосферу Европы вотъ уже тридцать лѣтъ, и также тѣхъ основныхъ вѣтровъ, которые нагнали теперешнія тучи. Эти вѣтры тоже не вчера зародились; и присматриваясь къ нимъ, мы можемъ не поддаваться тому угнетающему недоумѣнію, которое въ послѣдніе дни держитъ подъ собою Петербургъ. «Что-же Англія? Мы и Франція воюемъ, а она еще молчитъ?..»

«Будущность Германіи — на моряхъ» произнесъ императоръ Вильгельмъ въ началѣ своего царствованія. И тѣмъ опредѣлилъ программу этого царствованія, страстно желаемый финалъ его, — и вмѣстѣ заставилъ вздрогнуть старую властительницу океана, Англію. Поэтому не только удивительны, но вполнѣ изумительны выступленія либеральной части англійскаго общества и двухъ-трехъ ея газетъ, равно какъ и представителей рабочей партіи въ парламентѣ, — которыя «предостерегаютъ Англію отъ впутыванія въ европейскій конфликтъ». Правительство Англіи, которое имѣетъ передъ глазами не программы партій, а заботу о достигнутомъ уже величіи и могуществѣ отечества, и этому величію грозитъ крахъ, — никакъ не можетъ слѣдовать такому требованію либеральной партіи, потому-что само-то оно — и не либеральное, и не консервативное, а просто есть англійское правительство. Нельзя быть правительствомъ Англіи и забыть объ Англіи. Нельзя заботиться о будущемъ, передъ которымъ стоитъ величайшая угроза, — и думать о вкусахъ партій и угожденіи этимъ вкусамъ. Несомнѣнно, вся Европа и даже весь міръ не кинулись-бы, какъ сейчасъ это есть, — къ оружію, чтобы ни произошло въ отношеніяхъ Сербіи, Австріи и Россіи, даже включительно съ Германіей. Все это опредѣленный уголъ міра, а не весь міръ. Между тѣмъ встревоженъ весь міръ, — и закрыты биржи не въ юго-восточныхъ странахъ Европы, но въ Амстердамѣ, въ Брюсселѣ и въ Лондонѣ. И можно сказать, что хотя кровь льется и рушатся зданія сейчасъ въ Бѣлградѣ, — но напряженія мірового электричества гораздо больше надъ Лондономъ и Берлиномъ.

Поэтому разсужденія о томъ, что «Англія можетъ быть останется внѣ конфликта», какъ и сообщенія о томъ, что «Берлинъ предлагаетъ Англіи сохранить нейтралитетъ, и въ такомъ случаѣ Германія ограничится сухопутною войною», — суть по-истинѣ выкрики встревоженныхъ стрижей. Неужели Англія и Германія въ 1914-мъ году вдругъ позабудутъ о томъ, для чего и для кого они лихорадочно строили дредноуты и сверхъ-дредноуты?!… Да и вообще о столкновеніи на моряхъ Германіи и Англіи существуетъ вѣдь цѣлая литература, — тоже писавшаяся съ лихорадкою въ душѣ.

Это есть одинъ центръ электричества, и вмѣстѣ — одна тяга историческаго вѣтра. Если Англія, въ наступающемъ конфликтѣ, не уничтожитъ только-что отстроеннаго великолѣпнаго флота Германіи, но пока все-таки слабѣйшаго, нежели англійскій флотъ, — то черезъ два или три года германскій флотъ перевезетъ въ Англію сухопутную германскую армію для завоеванія Англіи. Когда, года четыре тому назадъ, въ Петербургъ и Москву пріѣзжала англійская миссія изъ первыхъ лордовъ страны и епископовъ, — то смыслъ этого посѣщенія не былъ нисколько теменъ ни для Россіи, ни для Англіи. Ни славянство и Россія, ни Франція, ни сама Германія не положили такъ много изъ своей будущности «въ залогъ» при начинающемся чудовищномъ «метаніи картъ», какъ именно Англія. Если другіе положили «нѣчто» и даже «много» въ игру, то Англія въ ней «заложена вся». Воображать, что этого не знаютъ и не видятъ на берегахъ Темзы — могутъ только притворяющіеся или дѣти. И только такіе могутъ говорить, какъ теперь говорятъ со смущеніемъ многіе въ Петербургѣ, о какомъ-то «нейтралитетѣ Англіи».

Второй центръ напряженія электричества — это все нагнетаемая и нагнетаемая на славянство тоска обидъ и униженій отъ нѣмцевъ и отъ мадьяръ, въ данномъ пунктѣ опирающихся на нѣмцевъ. Прусская провинція «Померанія» — это старое славянское «Поморье». Славянское названіе нѣмецкой провинціи происходитъ отъ того, что когда-то была она населена славянскимъ племенемъ, отъ котораго не сохранилось ни языка, ни вѣры, — ничего. Всѣ славяне были совершенно онѣмечены, т. е. изглажены въ лицѣ и языкѣ своемъ. Также нѣмецкая рѣка «Эльба» — есть великая рѣка «Лаба» славянъ. Самая середина Пруссіи лежитъ на славянскихъ костяхъ, какъ равно прекраснѣйшая провинція Австріи, Богемія, — есть окатоличенная, разбитая и униженная славянская Чехія съ великимъ своимъ священникомъ Іоанномъ Гусомъ, котораго живого сожгли на кострѣ. И во всю историческую судьбу свою Австрія, подталкиваемая Германіею, мучила и издѣвалась надъ славянствомъ и православною церковью. То, что она такъ жадно и ненавидяще бросилась сейчасъ на Сербію, — собственно отразило давно знакомый міру аппетитъ старой Волчицы. Она всегда питалась славянской кровью и славянской вѣрою.

Нѣмцы, которые всегда любили подводить философію подъ свои грубые и хищные аппетиты, — сочинили даже цѣлую теорію о полной непригодности всего славянскаго племени, въ томъ числѣ и русскихъ, къ образованію и культурѣ. Устами теперешняго императора своего и великаго Бисмарка, они высказывали мысль, что славяне слишкомъ мягки и женственны, и не умѣютъ и не могутъ быть самостоятельны; но что въ сліяніи съ мужественнымъ тевтонскимъ племенемъ они могутъ дать превосходную помѣсь, способную къ культурѣ и политикѣ. Это значитъ, что славяне могутъ быть отличными рабами нѣмцевъ, и ихъ ученые даже производятъ имя «славянъ» отъ латинскаго слова «sclavi», «рабы». «Прирожденно-рабская нація», русскіе и славяне могли бы превосходно быть батраками у ихъ дворянъ, нести солдатчину подъ «прусскимъ лейтенантомъ», которымъ такъ восхищался Бисмаркъ, — и вообще продолжать роль полабскихъ славянъ возлѣ рыцарственной и философствующей тевтонской расы…

И вотъ нынѣ поднялся этотъ «безхарактерный» и «женственный» русскій мужикъ, чтобы показать сосѣдямъ, что не такая ужъ онъ «баба», какъ разсчитываетъ его сіятельство, прусскій юнкеръ.

Вотъ два электричества. Вотъ двѣ тяги вѣтра. Это будетъ великая расовая и культурная борьба. Это будетъ именно — не война, а борьба.

Славяне борются за свое достоинство. Англія — за свое спасеніе.

Противъ — всеподавляющаго нѣмца.

Душно стало отъ нѣмцевъ. Сперло отъ нихъ воздухъ. И разразилось все грозой.

21—23 іюля.

VI

Англія объявила войну Германіи. Тягостное ожиданіе разрѣшилось…

Величественныя слова Государя въ манифестѣ къ народу и арміи:

«Видитъ Господь, что не ради воинственныхъ замысловъ или суетной мірской славы подняли мы оружіе, но ограждая достоинство и безопасность Богомъ хранимой нашей Имперіи, боремся за правое дѣло. Въ предстоящей войнѣ народовъ мы не одни, вмѣстѣ съ нами встали доблестные союзники наши, также вынужденные прибѣгнуть къ силѣ оружія, дабы устранить, наконецъ, вѣчную угрозу германскихъ державъ общему миру и спокойствію».

Войны какъ великое воспитаніе

Войны завоевательныя нерѣдко бывали нравственно-разрушительны для побѣдителя; но войны оборонительныя всегда и безусловно построяютъ духъ народный, сжигаютъ въ немъ нечистыя частицы, объединяютъ его, уплотняютъ его, — ведутъ къ жертвѣ и героизму. Это всегда суть войны нравственно-воспитательныя. Такова была у насъ война і2-го года; съ таковыми же чертами у насъ начинается великая война 14-го года. Послѣднія войны Германіи — всѣ завоевательныя. Обобравъ Данію, Австрію и Францію, — Германія, когда-то бывшая страной Гете и Шиллера, Шеллинга, Фихте и Гегеля, стала государствомъ «крови и желѣза», по формулѣ и по зову Бисмарка, — но безъ всякаго идеальнаго, свѣтоноснаго содержанія.

Уже сейчасъ Россія неузнаваема. Гдѣ этотъ горькій и часто низкій и циничный смѣхъ надъ собою? Гдѣ этотъ тонъ постояннаго отрицанія себя и преклоненія передъ всѣмъ чужимъ и, въ сущности, мало знакомымъ? Какъ налетъ пыли, какъ поверхностная, — болѣе некрасивая, чѣмъ опасная, — болячка, все это сметено очистительной бурей, поднявшейся у краевъ нашей державы. Какъ въ лучшія времена исторіи, Россія стоитъ одна и нераздѣленная, — потому что на границѣ всталъ врагъ, угрожающій тоже намъ «безъ раздѣленій», угрожающій намъ всѣмъ. Вотъ смыслъ и прекрасныхъ словъ лифляндскаго дворянства, и гораздо менѣе прекраснаго заявленія «кадетовъ», которые на это время могли бы спрятать свою громовую «опозицію правительству», и совершенно промолчать о ней… Но ни скромностью, ни особымъ умомъ кадеты никогда не отличались, и оставимъ это ихъ testimonium paupertatis, вѣчный знакъ ихъ бѣдности. Возьмемъ то, что есть цѣннаго въ заявленіи: «Россія и всѣ русскіе должны быть передъ врагомъ нераздѣльны».

Но вотъ и еще воспитательная и до извѣстной степени учебная сторона войны. Эти дни, когда зашевелились могучія части военнаго тѣла Россіи, мы осязательно и зрительно ощутили воочію и плечомъ около плеча, что такое «Государство» и что такое «Отечество». Увы, въ мирное время мы слишкомъ чувствуемъ себя только «членами общества» и мало-по-малу вовсе утрачиваемъ сознаніе въ себѣ «гражданина», т. е. члена именно колоссальной государственной организаціи. Теперь, когда въ лицѣ «запасныхъ» вдругъ мы видимъ своихъ товарищей по работѣ, по гражданской службѣ, своихъ сослуживцевъ по конторѣ и магазину — «воинами», совсѣмъ въ другомъ платьѣ и принявшими другой видъ и осанку, — мы вдругъ чувствуемъ «свое Государство», точно поднявшееся во всеоружіи изъ мирныхъ рядовъ вчерашней «публики». «Населеніе» и «публика» поднялись «вооруженнымъ народомъ», — и обыватель скрылся въ «гражданинѣ», въ его строгихъ и отвѣтственныхъ чертахъ. Вотъ этой то «строгости» и этой-то «отвѣтственности» было мало у насъ, — по добротѣ и снисходительности Государства къ нашей обывательщинѣ. Государство въ обыкновенное время стоитъ уже слишкомъ задрапированное, слишкомъ закрытое бытомъ. Мы его вовсе не чувствуемъ. Какъ Гоголь сказалъ, что у насъ отъ иного города «три года скачи — ни до какого государства не доскачешь», такъ можно сказать, что у насъ «отъ публики и быта — до Государства и гражданственности сколько хочешь скачи — не доскачешь». Этимъ отчасти можно объяснить невѣроятную распущенность русской мысли и русскаго слова въ отношеніи Россіи, въ отношеніи Государства, въ отношеніи именно «обязанностей гражданина», которыя на столько лѣтъ точно вымерли въ нашей печати. Сейчасъ всѣ, рѣшительно до одного всѣ, чувствуютъ и говорятъ точь-въ-точь такъ, какъ говорилъ бывало Ив. Серг. Аксаковъ въ «Руси» передъ турецкой войной. Это совершенно неслыханное чудо и преображеніе вызвано тѣмъ, что «врагъ показался вблизи», — врагъ опасный, — не то, что былые Турки, о которыхъ мы и заранѣе знали, что «побѣдимъ», — и что изъ мирнаго населенія и обывательскихъ рядовъ поднялись воины и оружіе…