С 1913 (ДО)

I.

Настоящая фамилія ихъ была Дзюбины, но съ незапамятныхъ временъ они были извѣстны подъ кличкой «Сухарей» и сами давно позабыли свое подлинное прозвище, подъ которымъ значились въ офиціальномъ спискѣ домохозяевъ села Яругина. Всѣ они были костлявые, тощіе, съ длинными обезьяньими руками, съ отвислыми большими животами, нескладные, неладные, необыкновенно медлительные и въ рѣчахъ и въ работѣ, равнодушные и къ мірскимъ дѣламъ, и къ своей собственной судьбѣ. «Не наше дѣло!» и «кабы да нибудь» — были ихъ любимыя поговорки, и, дѣйствительно, Сухари ни во что не вмѣшивались, кое-какъ пахали и молотили, кое-какъ тянули свою крестьянскую лямку — «абы день прожить — и то слава Богу!» И, проживъ сѣрый, безкрасочный и безрадостный день, какъ двѣ капли воды похожій на сотни и тысячи прошедшихъ, такихъ же безкрасочныхъ и безрадостныхъ дней, Сухари заваливались спать и спали съ наслажденіемъ, съ полнымъ забвеніемъ всего, что происходило за стѣнами ихъ косматыхъ, душныхъ и вонючихъ избъ. Если бы не нужно было ѣсть и платить подати, они бы проспали такъ вою жизнь, и зачѣмъ вообще надо было жить — Сухари никогда объ этомъ не думали, да и врядъ-ли думали когда-нибудь и о чемъ-нибудь. «Не наше дѣло!» «Какъ Богъ!» И еще: «наплевать». Вотъ все, чѣмъ держалось ихъ существованіе, — дальше они не шли и не пытались идти… зачѣмъ?..

Но жить все-таки было надо, и вотъ, какъ только молчаливые, сѣрые призраки ночи смѣнялись бодрыми и дѣятельными призывами дня, на краю села, гдѣ жили Сухари начиналось движеніе. Отворялись и затворялись ворота, мычала, блеяла и ржала тощая скотина, изъ трубъ тянуло прѣлымъ дымомъ кизяковъ, на улицу выползали съ ломтями въ рукахъ пузатые, кривоногіе ребятишки. У колодцевъ и ея дворахъ хриплыми голосами ругались бабы; мужики выходили за ворота, по-привычкѣ крестились на востокъ и громко зѣвали, по-привычкѣ выводили лошадей, поили, запрягали, куда то ѣхали, лѣниво, сонно, съ отвращеніемъ. И лошади, не чувствуя настоящей хозяйской руки, тоже съ отвращеніемъ входили въ оглобли, подставляли голову подъ хомутъ, мигали слезящимися глазами и тоскливо вздыхали, ощеривая большіе желтые зубы. Часто что-нибудь не ладилось: вдругъ лопался перетертый гужъ, соскакивало колесо или у косы отваливался крюкъ. Тогда Сухарь долго стоялъ въ оцѣпенѣніи и чесалъ затылокъ; потомъ ударялъ зачѣмъ-то лошадь кулакомъ по мордѣ и возвращался во дворъ. возился съ полчаса, выносилъ какіе-то ремешки, веревки, колышки, прилаживалъ ихъ, бормоталъ, бросалъ на земь и снова уходилъ во дворъ, снова пытался прилаживать — и ничего не выходило.

— Ахъ, чтобъ ты сдохла!

Лошадь презрительно косилась на хозяина и отъ скуки начинала дремать. На крыльцѣ появлялась баба, — бабы у Сухарей, хотя и хворали круглый годъ, но были всѣ горластыя и бранчивыя, такъ что про нихъ даже поговорка сложилась: «суха, какъ сухарь, а звонитъ, что твой звонарь!»

— Ты что-жъ это сидишь?

— Чаво?

— Таво! Всѣ у полѣ давнехонько, а ты, притка тебя задави, съ мѣста никакъ не стронешься! Слышишь что-ль?

— Ну… слышу!..

— А слышишь, такъ и нечего на небо пялиться! Аль солнце проглотить хочешь?

— Да вѣдь… чека сломалась…

— Чека?! Родимыя мои матушки, мужикъ съ чекой не управится! Да что-жъ это, Господи, за идолъ народился, да и какая нечистая сила мнѣ его на шею накашляла!..

— Задалдонила… далдона!.. Поди сама… коли хошь…

Баба звонила долго и настойчиво, поминая всѣхъ чистыхъ и нечистыхъ духовъ; Сухарь лѣниво, сквозь зубы отбранивался, лошадь дремала, изъ оконъ сосѣднихъ избъ выглядывали любопытные. «Опять у Сухарей ругаются!» Говорили равнодушно. Наконецъ, кое-какъ дѣло налаживалось, — хоть бы и ѣхать. Сухарь озабоченно крестился, нахлобучивалъ шапку по самыя уши, тыкалъ лошадь въ морду кулакомъ.

— Съ Господомъ!..

Лошадь мотала головой и съ видимымъ недовѣріемъ влетала въ оглобли. Но не успѣвала она еще сдвинуться съ мѣста, какъ Сухарь начиналъ безпокойно ощупываться и мѣшкомъ вываливался изъ телѣги.

— Стой, проклятая… Ахъ, чтобъ тебѣ… Кнутъ идѣ?..

— А я почемъ знаю! — звонко откликалась изъ избы баба.

— Бу-бу-бу… Стой, тебѣ говорятъ, шишига… Поищи тама… въ сѣнцахъ, что-ль!

— Самъ поищи!.. Дѣловъ-то… Самъ запсотилъ куда-нибудь, а я ему ищи…

И опять лошадь безропотно дремлетъ, бубнитъ Сухарь лѣниво, баба проклинаетъ себя и свою жизнь. Ищутъ кнутъ. А солнце уже поднялось на «полдрева», играетъ и купается въ розовыхъ волнахъ тумана, добродушно смѣется и надъ Сухарями, и надъ кнутомъ, и надъ всей этой широкой зеленѣющей равниной, по которой, словно муравьиныя кучи, разбросаны сотни селъ и деревень, гдѣ ползаютъ и копошатся козявки-люди.

Кнутъ находился, и Сухарь ѣхалъ, куда ему было нужно ѣхать. Но не всегда дѣло оканчивалось такъ благополучно. Часто случалось, что Сухарь, напримѣръ, возитъ-возитъ снопы и вдругъ — у Сухарей все было «вдругъ» — сломалась ось. Кузница подъ бокомъ, починить ничего не стоитъ, но быстрота дѣйствій для Сухарей была вещь совершенно невозможная. Надо было обдумать, посудить, порядить, — это тебѣ уже не кнутъ, а цѣлая ось, — и вотъ, постоявъ въ раздумьи около воза, Сухарь отпрягалъ лошадь, бросалъ снопы, телѣгу прямо посреди улицы, и шелъ домой спать. «Шутъ-те возьми, — завтра ужъ навѣрно!» И возъ до утра стоялъ на улицѣ, загораживая дорогу. Всѣ его объѣзжали, всѣмъ онъ мѣшалъ, всѣ ругались и на чемъ свѣтъ стоитъ честили Сухарей.

Особенно возмущался Сухарями ихъ ближайшій сосѣдъ, чахоточный мужичокъ, Іона Ѳедоровъ. Его мазанка, вросшая въ землю почти что совсѣмъ съ окнами, стояла рядомъ съ избой одного изъ Сухарей, Никиты Петрова, и Іона Ѳедоровъ каждый день наблюдалъ жизнь сосѣда во всѣхъ подробностяхъ. Самъ онъ былъ голый бѣднякъ, еще бѣднѣе Сухарей, безлошадный, бездѣтный и вдобавокъ больной, но въ немъ кипѣла неистощимая энергія, и онъ изо всѣхъ силъ, самъ-другъ съ женой, старался устроить свою жизнь какъ-нибудь почище, поуютнѣе, покрасивѣе. Въ головѣ у него вѣчно рѣяли самые грандіозные планы, вѣчно онъ что-нибудь придумывалъ, за все брался, все пробовалъ, чтобы выбиться изъ нужды, и если это не удавалось, то не по его винѣ. Свой крошечный надѣлъ, который можно было накрыть рукавицей, онъ раздѣлывалъ съ любовной нѣжностью и сѣялъ на немъ то чечевицу, то подсолнухъ, то рапсъ, мечтая получить когда нибудь колоссальный урожай и выручить отъ него хоть малую толику деньжонокъ на пріобрѣтеніе въ аренду десятинки земли у помѣщика Пчелищева. Но тощая супесь ничего не родила, и всѣ труды Іоны Ѳедорова пропадали даромъ. Подсолнухъ уходилъ «въ дѣтку», рапсъ забивала сорная трава, чечевицы собирали едва-едва на кашу для себя. Іона Ѳедоровъ не унывалъ и въ короткіе зимніе дни, въ долгіе темные вечера, сидя при тускломъ свѣтѣ лампочки за починкой сапогъ для своихъ односельцевъ, хрипя и кашляя, строилъ новые планы, увлекался новыми мечтами, которыя не сбывались никогда. Помѣщикъ Пчелищевъ сдавалъ свою землю по 28 р. за десятину; потомъ нужно было купить лошадь, сѣмянъ, наладить новые сошники, — на все это требовалось никакъ не менѣе 70—80 руб., и заработать такую прорву денегъ починкой сапогъ нечего было и думать. И вотъ годъ уходилъ за годомъ, злая чахотка выѣла у Іоны уже одно легкое и принялась за другое, а онъ все сидѣлъ въ своей мазанкѣ, вросшей въ землю, чинилъ сапоги, ѣлъ по буднямъ картошку съ квасомъ, по праздникамъ чечевичную кашу и, задыхаясь отъ кашля, говорилъ женѣ:

— Погоди, Настасья, вотъ ужъ на тотъ годъ приспособимся! Велики ли деньги — 50 цѣлковыхъ? Красная то — это ужъ вѣрное дѣло, сапогами заработаю, на 15 чечевицы продадимъ, — вотъ тебѣ лошадь, хоша бы лядащая какая-нибудь, а все-таки лошаденка; на сѣмена призаймемъ, и Пчелищевскій баринъ подождетъ до урожая, это ужъ я самолично его попрошу; глядь, у насъ дѣло то и завертится колесомъ! Поднимемся, Настасья, вѣрное слово!

— Дай то Господи! — вздыхала Настасья.

Она сначала вѣрила, но потомъ перестала вѣрить, и хотя мужу не перечила, все поддакивала, а въ душѣ давно уже потеряла надежду когда-нибудь «подняться». Старалась только хоть немного скрасить и поддержать свое убогое хозяйство: мыла, скребла, нанималась поденно мыть полы и стирать у попа, у писаря, на заработанныя деньги покупала чайку, сахарку, табачку для Іоны, Единственное ихъ богатство былъ самоваръ, который Іона называлъ «желтой коровой», и оба любили «попарить брюхо» чайкомъ, а когда его не было, — мятой или душицей. Горячее пойло и шумящій на столѣ самоварчикъ создавали призракъ благополучія; меньше манило на ѣду, пріятнѣе бесѣдовалось, мысли пріобрѣтали особенную мягкость. Поэтому супруги Ѳедоровы очень дорожили самоваромъ и предпочитали лучше сидѣть безъ хлѣба, чѣмъ разстаться съ «желтой коровой». Это было послѣднее, что еще поддерживало ихъ связь съ лучшей жизнью, о которой мечтали они оба, и потерять самоваръ — значило для нихъ безповоротно и навсегда опуститься на дно самой безвыходной, самой безпросвѣтной нищеты.

Неутомимо-дѣятельный, неистощимо-изобрѣтательный, вѣчно кипящій и волнующійся іона Ѳедоровъ видѣть не могъ равнодушно полусоннаго прозябанія Сухарей и часто ругался съ своимъ сосѣдомъ, Никитой, наблюдая изъ окна мазанки, какъ онъ запрягаетъ лошадь, рубитъ дрова, поитъ скотину, возитъ снопы.

— Лѣшій ты, а не мужикъ! — кричалъ онъ ему. — Ну чего ты ей въ морду то зря тычешь? Кнутъ потерялъ, а лошадь виновата… Дура, право, дура!.. Эй, ты!

— Ча-во? — лѣниво откликался Никита.

— Лошадь, говорю, зачѣмъ бьешь?

— Кто? Я-то?

— А кто же еще? Свинья что-ль? Долго-ль этакъ скотинѣ глазъ вышибить… Тетеря сонная! Да возжу то, возжу то выправь, ишь за лѣвую ногу захлеснулась!

Никита глядѣлъ на возжу, долго думалъ и махалъ рукой.

— Ничего… Сойдеть и такъ…

— Сойдеть-сойдетъ… Фу ты, остолопина! Да какъ же ты безъ возжи то поѣдешь?..

Иногда Іона не выдерживалъ, бросалъ сапогъ, выскакивалъ на улицу, и прежде, чѣмъ Никита могъ сообразить что ему надо дѣлать, Іона поправлялъ сбрую, прилаживалъ чеку, мазалъ дегтемъ колеса и, кашляя, отхаркивая кровавую мокроту, возвращался жъ своему дѣлу. А Никита долго еще ходилъ кругомъ телѣги, что то ощупывалъ, билъ лошадь кулакомъ по мордѣ и сонно бубнилъ въ пространство:

— Бу-бу-бу… Ишь ты!.. Чека то она чека… А кнутъ идѣ?.. Какъ я безъ кнута поѣду?.. У-у, стерьва…

Какъ всѣ Сухари, онъ былъ тощій, облѣзлый и вдобавокъ хромой, — въ дѣтствѣ свинья ногу повредила; спасибо, во-время увидѣли, отбили, а то бы такъ и отъѣла начисто! Дѣтей у него было много, но всѣ какъ-то разстрялись. Одинъ сынъ безъ вѣсти пропалъ въ Ростовѣ; другого взяли въ солдаты; остался одинъ младшій, Яфанка, да двѣ дочери, — одна замужемъ, другая невѣста, дома. Яфанка былъ весь въ отца: сонный, нескладный, весь какой то сѣрый, онъ вѣчно ходилъ съ ломтемъ въ рукахъ и никакъ не могъ наѣсться. Поэтому уже съ самаго ранняго утра на Никитиномъ дворѣ только и слышались возгласы:

— Яфанка! Ты опять съ кромой? Яфанка! Да когда ты натрескаешься, идолъ? Да чтобъ тебя рбзарвало, утроба ненажорная!..

Дочь, Аленка, пошла въ мать: здоровенная, крикливая, но лѣнивая, какъ отецъ, она больше всего любила посудачить, поругаться съ сосѣдками, погорланить и поплясать въ хороводѣ и на засидкахъ. Когда жива была мать, старуха дѣятельная и серьезная, хозяйство у Никиты еще кое-какъ шло, потому что она всю жизнь билась и старалась наладить дѣло «по-людски». Но это ей такъ и не удалось Умерла она въ самый разгаръ полевыхъ работъ отъ рака и до послѣдняго дня, истекая кровью, бродила по двору, стряпала, кормила скотину, ругала Яфанку за обжорство, Аленку — за лѣнь и легкомысліе. Наконецъ, свалилась и стала помирать. Распредѣлила все свое, каторжнымъ трудомъ нажитое, бабье добро, — кому холсты, кому прядиво, чулки, волну, юбки, — все, что хранилось и копилось въ теченіе долгихъ лѣтъ въ завѣтной укладкѣ. Себѣ оставила только смертную рубаху, саванъ, да новые липовые лапти, въ которыхъ ее должны были положить въ гробъ, да еще потихоньку отъ всѣхъ сунула попу, когда соборовалъ и причащалъ, пятирублевый золотой «на поминъ души». Окончивъ всѣ эти послѣднія земныя дѣла, она сложила руки крестъ-на-крестъ на груди и впала въ агонію.

Никита зашелъ къ Іонѣ Ѳедорову, поглядѣлъ на огромный сапогъ, подъ который тотъ подкидывалъ подметку, и равнодушно сказалъ:

— А старуха то моя… того… помираетъ…

— Врё! Да она еще вчерась корову мимо насъ хворостиной гнала?

— Помираетъ… Въ отдѣлку!.. Особоровали и пріобщили.

— Скажи пожалуйста!.. То-то я слышу, Аленка воетъ. Думалъ, побили ее. Надо пойтить, проститься, — хорошая старуха была, серьезная…

Когда пришли въ сѣни, — тамъ было биткомъ набито бабъ. Охали, вздыхали, соболѣзновали. Аленка сидѣла на рундукѣ, раскачивалась и притворно выла. Ей какъ то еще не вѣрилось, что мать умираетъ, но сосѣдки сказали, что надо голосить для приличія, и она голосила, хотя никакой печали у нея въ душѣ не было. Старуха лежала на полу, — въ избѣ было душно, и безпокоили мухи; на ней была чистая рубаха и кубовый сарафанъ; въ головахъ стоялъ образокъ, и передъ нимъ теплилась тоненькая, восковая свѣчечка. Лицо было уже совсѣмъ мертвое, но въ груди что-то еще скрипѣло и ворочалось. Баібы подходили къ умирающей, смотрѣли на нее, крестились и, тихонько перешоптываясь, отходили. Вдругъ одна изъ нихъ всплеснула руками и и о окликнула въ ужасѣ:

— Родимая моя, да никакъ она безъ сподницы? Ахъ, матушки, да что же это ты сподницу то не надѣла? Вѣдь когда душенька то выходить будетъ, — андели святые подъ ручки схватятъ и понесутъ къ престолу Божію. Какъ же она передъ Господомъ представится въ одной рубахѣ то, безъ сподницы? Не слѣдъ, родименькая, вздѣнь!..

Мертвое лицо старухи дрогнуло, съ страшнымъ усиліемъ она открыла тусклые глаза, уже не видѣвшіе солнечнаго свѣта, и пробормотала костенѣющими губами:

— Аленка!.. Надѣнь на меня сподницу!..

Аленка бросилась исполнять приказаніе матери и едва только успѣла надѣть и завязать юбку, — старуха пошевелила губами и умерла. Тутъ, наконецъ, Аленка повѣрила въ смерть матери и заголосила уже по-настоящему.

На другой день были похороны и поминальный обѣдъ. Аленка напекла блиновъ, купила дюжину селедокъ, покрытыхъ ржавчиной, и четверть водки. На поминкахъ Никита напился и какъ будто впервые ясно сознавалъ, что старухи уже нѣтъ и никогда не будетъ, что безъ нея начнется что-то новое, можетъ быть, страшное. Такъ всегда дѣйствовала водка на Сухарей. Она будила ихъ дремлющіе мозги и вызывала изъ темной глубины сознанія смутные образы, смутныя мысли, пугавшія своей неожиданностью, потому что были непривычны. Вся мерзость, все неустройство жизни, вдругъ, выступали наружу, какъ ржа на желѣзѣ. Становилось обидно за себя, за свою нескладность, за свою темноту, за свои житейскія неудачи. Закипала темная, глухая злоба; хотѣлось кого-то бить, проклинать, обвинять… И душила дремучая тоска… А потомъ, когда пьяный угаръ проходилъ — сонная одурь снова обволакивала мозгъ сумрачною пеленою, гасла мысль, точно искра подъ пепломъ, воспрянувшій на мгновеніе духъ погружался въ омутъ привычныхъ словъ, привычныхъ ощущеній, привычныхъ дѣлъ… и, было все равно!..

Покуда старуху обмывали, обряжали, отпѣвали въ церкви и зарывали въ могилу — Никитѣ было «все равно», и мысли его тяжело и тупо, какъ мельничные жернова, вращались вокругъ самыхъ обыденныхъ предметовъ. Обтесывая доски для граба, онъ думалъ о гвоздяхъ; рылъ могилу — и ворчалъ на тупой заступъ; на кладбищѣ больше всего заботился о томъ, чтобы кто-нибудь не укралъ полотенецъ, на которыхъ несли грабъ. Но когда сѣли за поминальный столъ, Никита выпилъ за «упокой души» чайный стаканъ водки. — передъ нимъ вдругъ точно раздернулась какая-то завѣса, и сквозь черную щель онъ увидѣлъ одиночество и пустоту своей жизни безъ старухи. «Нѣтъ старухи-то!» — съ удивленіемъ подумалъ онъ, посвѣтлѣвшими глазами, оглядывая столъ, за которымъ сидѣли, жевали и шили гости. «Нѣту… Померла». А послѣ второго стакана онъ уже плакалъ пьяными слезами и, пережевывая ржавую селедку, бормоталъ: «Старуха-то… не покушаетъ селедочки!.. Нѣ-ѣтъ… Теперича ужъ не покушаетъ!» И такъ горька была мысль, что старуха уже никогда больше не приметъ участія во всѣхъ событіяхъ Сухариной жизни, такъ противны показались и гости, красные, потные, жующіе, и самъ онъ, и все темное будущее, что въ порывѣ слѣпого гнѣва Никита ударилъ кулакомъ по столу и въ безсвязныхъ словахъ началъ изливать всѣ свои обиды, жалобы, угрозы, всю тоску своей темной, дремлющей души.

— Что?.. Жрать пришли, черти окаянные? Ну… нате… жрите, жрите, пропади вы пропадомъ… Старуху мою стрескали, трескайте и меня… Сухарь-Сухарь… Что-жъ!.. Ну… я — Сухарь… Хромой дьяволъ… А отчего, я такой, а?.. То-то… небось, не знаешь… А я знаю… Всѣ дерутъ! Всѣ трескаютъ!.. Всѣ съ Сухаря три шкуры дерутъ… Попы дерутъ… земскій деретъ… управитель деретъ… Оттого я и высохъ… И старуху мою сожрали… Эхъ, вы!..

Подъ конецъ онъ такъ разбуянился, что полѣзъ драться и чуть было не раскровянилъ носъ своему свояку. Но такъ какъ для Сухарей это было дѣло обычное, и всѣ ихъ семейныя торжества почти всегда кончались дракой, то никто не обидѣлся. Сообща навалились на Никиту, спутали его кушакомъ и положили на тримостьѣ, а сами продолжали тризну, благодушно приговаривая: «Ничего!.. Дѣло бывалое. Выспись маненько… небось, прочухается»…

Проснулся Никита уже поздно вечеромъ. Въ избѣ никого не было. По стѣнамъ шуршали тараканы. Пахло ладаномъ и селедкой. Въ головѣ у Никиты кружилось; сердце билось крѣпко и неровно. Онъ поднялся на примостьѣ и долго глядѣлъ на лавку, гдѣ обыкновенно сидѣла старуха за прядкой. И ему казалось, что она все еще сидитъ тамъ, и безшумно вертится колесо прялки, и тянется изъ кудели длинная, тонкая нить.

— Старуха! А старуха!.. Сидишь?

Никто не отвѣчалъ. Только хмѣль еще шумѣлъ въ головѣ. и сердце колотилось быстро и неровно. Никитѣ стало жутко.

— Старуха-а!.. Что-жъ ты молчишь, а?.. Гдѣ ты?

Колесо какъ будто все вертѣлось… Тянулась сѣрая, длинная нить. Никита всталъ и, шатаясь, ощупью, подошелъ къ лавкѣ. Пусто. Нѣтъ старухи. Боязливо онъ пошарилъ кругомъ — и вспомнилъ. Нѣтъ старухи — и не будетъ. Онъ одинъ… Аленка — глядитъ не въ домъ, а изъ дому. Яфанка — дурачекъ. Не съ кѣмъ поговорить, некому позаботиться о немъ, когда и по его душу придетъ смерть. Ушла старуха и какъ будто унесла съ собой всю сердцевину жизни. А когда жива была — онъ объ ней и не думалъ. Все равно, какъ колесо въ телѣгѣ: ѣдешь, — объ немъ не думаешь, а соскочило, — стой, слѣзать надо…

Никита сѣлъ на лавку, на старухино мѣсто, и заплакалъ. Звалъ, называлъ разными ласковыми именами, какими никогда не называлъ при жизни. Вспоминалъ, какъ ругалъ ее, какъ обманывалъ… нѣсколько разъ билъ… И отъ мысли, что ничего этого уже не поправить, ни вернуть нельзя, рыдалъ сухими рыданьями, отъ которыхъ разъѣдало глотку, и кого-то проклиналъ… кого? Онъ и самъ не зналъ…

А на утро проспался — и опять ему было все равно, ѣздилъ за снопами и ругалъ Яфанку за то, что пропалъ кнутъ. Потомъ начали молотить, и онъ чуть было не пробилъ цѣпомъ голову Аленкѣ. Послѣ молотьбы всѣ трое молча обѣдали и заваливались спать. И спали крѣпко, безъ сновъ, храпя на всю избу.

Но колесо жизни соскочило, и хозяйство Никиты начало понемногу распадаться. Аленка потихоньку таскала куръ, яйца, пряжу и вымѣнивала ихъ на платки, бусы и коты съ подборами. Яфанка походя жевалъ и часто забывалъ убрать скотину. Осенью продали корову, а потомъ и овецъ. И, когда завыли на дворѣ мятели, изба Сухарей погрузилась во мракъ, потому что было не на что купить «часу», и старухина прялка, мертвая и молчаливая, торчала въ углу, какъ скелетъ. Оставалось одно — спать…

У Іоны было веселѣй. Коптила и дымила крошечная лампочка, часто заходили мужики, кто — подметку подкинуть, кто — набить новыя головки. Курили, разсказывали разныя новости, — и далеко за полночь изъ окна іоновой мазанки въ сѣдую мглу мятели глядѣлъ желтый, веселый огонекъ. Онъ какъ будто смѣялся надъ злою вѣдьмой-вьюгой и поддразнивалъ ее: «что, старая, не осилишь? Мы еще поживемъ»… И жилъ, и теплился, и изо всѣхъ силъ боролся съ холодной тьмой зимнихъ деревенскихъ ночей.

Однажды, Никита слѣзъ съ печи, надѣлъ валенки и пошелъ къ Іонѣ. Перекрестился, сѣлъ и сталъ смотрѣть, какъ онъ ловко дѣйствуетъ шиломъ и дратвой.

— Что, скучно безъ старухи-то? — спросилъ Іона.

— М-м!.. Бяда!.. жуть!..

— Да то-то я и гляжу. Стало быть, и сонъ не беретъ?

— Сонъ-то?.. — Никита долго думалъ, подыскивая нужныя слова. — Сонъ, это точно… Да что-й-то ужъ и не того… не спится что-то. Переспалъ, что-ли?..

— Еще бы не переспать! — согласился Іона насмѣшливо. Какъ ни поглядишь, — у васъ ни въ одномъ окнѣ свѣту нѣту. Изба-то — чисто гробъ!

— Гробъ!.. Истинно. Да вѣдь кому свѣтъ-то жечь? Бывало, старуха… Сидитъ, прядетъ… А теперича кому? Аленка на загадкахъ — хлыщетъ. Яфанка — дрыхнетъ. Одинъ, я… жуть!..

Іона поглядѣлъ на его безжизненное, точно деревянное лицо, хотѣлъ что-то сказать и закашлялся. Кашлялъ долго, съ переливами съ захлебываніями, силясь отхаркнуть густую мокроту.

— Фу ты, забилъ проклятый кашель! Только табакомъ, и спасаюсь. Выкуришь чортову ножку — и полегчаеть.

Онъ свертывалъ крючокъ, затягивался и давалъ затянуться Никитѣ.

— Вотъ лѣто придетъ, — брошу я все. Уйду. Продамъ избу, землю сдамъ — и уйду.

— Куда?

— Въ теплыя страны. Задумалъ, малый, я дѣло одно. Вижу, что съ бариномъ Пчелищевымъ у насъ дѣло не выйдетъ. Ну-ка! Аренду-то они подняли — 30 рублевъ десятина? Нешто справишься? Ну, и того… хочу на Ташкентъ подаваться;

— Ташке-ентъ? Это чего-й-то- Ташкентъ?

— Губернія такая. Не доѣзжа Сибири. Былъ я намедни въ чайной, тамъ мужичокъ одинъ разсказывалъ. Шуринъ у него въ Ташкентѣ, на желѣзкѣ служитъ. Ну, и письмо писалъ, зоветъ, стало быть, туда. Тамъ, малый,. земля-я!.. Палку воткни, — на тотъ годъ зацвѣтетъ, ей-Богу. Ягоды, фрукты всякой — не впроворотъ. Замѣсто поскони — вата растетъ.

— Вата?

— Во-во! А то еще такой червякъ есть, шелкъ изъ себя выпущаетъ. Его, стало быть, морятъ, а потомъ шелкъ выпрядаютъ и холсты изъ него ткутъ бабы ихнія. Мужики въ шелковыхъ рубахахъ ходятъ, — ей-Богу! Вотъ только одно, — дождя никакъ нѣту!

— Нѣту? Какъ же безъ дожжа?

— А такъ. Колодцы роютъ и по канавамъ воду пущаютъ. Зимы тоже нѣту, тепло завсегда. Занятное дѣло! Это бы мнѣ какъ разъ, для груди-то хорошо. Вотъ дай, Господи, дожить до весны, — сейчасъ уйду.

Іона одушевлялся, на землистыхъ щекахъ его разгорался лихорадочный румянецъ, глаза блестѣли, въ груди становилось легко и свободно. И вдали уже мерещилась ему сказочная страна, безъ вьюгъ и тумановъ, вся въ цвѣтущихъ садахъ, съ знойнымъ солнцемъ надъ головой, съ тучной почвой, щедро расточающей свои богатства въ награду за человѣческій трудъ.

— Я бы тамъ раздѣлалъ!.. — мечтательно хрипѣлъ Іона. — Люблю, вѣдь, я это!.. Мнѣ бы хоть махонькій шматочекъ. я бы за нимъ, какъ за сыномъ роднымъ, ходилъ. Сейчасъ бы, Господи, благослови, садъ развелъ и пчельникъ поставилъ. А потомъ пшеничку посѣялъ… И былъ бы у меня и хлѣбъ, и цвѣтъ, и медъ… А жить въ шалашѣ можно, — потому теплынь. Одежи тоже не надо, — сшилъ рубахъ и портокъ двѣ смѣны — и ходи круглый годъ. Одно слово жители!

Никита глядѣлъ на возбужденное лицо Іоны, потомъ говорилъ лѣниво:

— Не дойдешь… Помрешь!

Но слова Іоны западали куда-то, въ самую глубь мозга, и, проснувшись иногда среди глухой ночи, Никита ловилъ смутные обрывки странныхъ и пестрыхъ сновъ, которыхъ раньше онъ никогда не видѣлъ. Мужики въ красныхъ шелковыхъ рубахахъ, огромные красные яблоки, цвѣты ростомъ съ подсолнухъ, пшеница выше роста человѣческаго. Живутъ же, черти!.. И что то вродѣ зависти шевелилось въ душѣ. Но странныя видѣнія скоро блѣднѣли, расплывались, погружались въ тьму. Кругомъ чернѣла ночь, бока ныли отъ лежанья на голыхъ кирпичахъ печи, съ палатей слышался Яфанкинъ храпъ, внизу, на примостѣ, бредила и смѣялась во снѣ Аленка. А утромъ надо будетъ вставать, натягивать на плечи рваный полушубокъ, идти по сугробамъ за кормомъ на гумно, доставать изъ колодца обледенѣлую воду и потомъ, стуча зубами отъ стужи, продрогнувъ до костей на вѣтру и на морозѣ, долго отогрѣваться въ темной, грязной, дымной избѣ.

— Шутъ-те — что! Быва-аетъ… Никогда этого не бы ваетъ. Брешутъ все. Ну ихъ въ болото… не наше дѣло…

И, повернувшись на другой бокъ, Никита снова погружался въ тяжелый, мрачный сонъ, похожій на смерть.

Передъ Рождествомъ Никита неожиданно получилъ письмо отъ сына-солдата. Долго вертѣлъ въ рукахъ сѣрый конвертъ, захватанный грязными пальцами, припечатанный коричневымъ сургучемъ съ оттискомъ солдатской пуговицы — и пошелъ къ Іонѣ. У Іоны было полно народу. Ѣдкій махорочный дымъ столбомъ стоялъ въ мазанкѣ; мужики — кто сидѣлъ на лавкѣ, кто прямо на полу, на корточкахъ; разсказывали анекдоты про барина Пчелищева и его француженку, про старшину, и утлыя стѣны мазанки сотрясались отъ хохота. Никита долго слушалъ, потомъ, когда наступила минута затишья, сказалъ:

— А я вотъ письмо получилъ… Отъ своего солдата, что-ль… Прочитать бы!

Всѣ съ любопытствомъ уставились на письмо, а Іона отложилъ въ сторону сапогъ и протянулъ къ конверту руку.

— Давай, давай!.. Почитаемъ. Писать не гораздъ, не удосужился, а грамоту разбираю.

Письмо распечатали. Солдатъ писалъ, что ихъ полкъ выгоняютъ на китайскую границу для охраны, и что должно быть будетъ война. Начальство ничего не сказываетъ, а похоже, безъ войны никакъ не обойдешься: взбунтовалась какая-то японка, не хочетъ нашей вѣры принимать и Бѣлому царю не покоряется. По этому случаю солдатъ просилъ родительскаго благословенія, навѣки нерушимаго, и деньженокъ «хоть сколько бы да нибудь» — перевернуться на чужой сторонѣ.

Когда Іона кончилъ, всѣ сразу оживленно загалдѣли.

— Вотъ оно что!.. То-то въ волости намедни болтали, что запасныхъ переписывать будутъ… Какая-то лебезація… Вотъ же и лебезація!..

— Какая это такая, братцы, японка? Царица, что-ль.

— Сказалъ, — «царица»! Кабы царица, у ней бы свое царство было. А то видишь вѣдь, — пишетъ солдатъ-то, — подъ нашей державой она, да взбунтовалась, въ нашего Бога не хочетъ вѣрить.

— Ишь ты, подлая! Она бунтуетъ, а мужикъ отдувайся. И безъ войны все черёво подвело, а ужъ коли война еще, это прямо говори — мужику крышка!

— Да ужъ это извѣстно, — мужикъ завсегда и въ дѣлѣ и въ отвѣтѣ! Тамъ, въ Питерѣ у кого-нибудь въ носу зачесалось, а чихать мужику!

Долго судили-рядили и ругали невѣдомую японку, которая всѣмъ представлялась въ видѣ сказочной бабы-яги, живущей гдѣ-то на краю свѣта, въ избушкѣ на курьихь ножкахъ. Никита слушалъ и тупо соображалъ, изъ какихъ статей домашняго обихода извлечь нѣсколько цѣлковыхъ, чтобы послать сыну на чужую сторону. И рѣшилъ, что не иначе, какъ придется продавать лошадь.

— Чего тутъ толковать!.. Японка — не японка, шуты ее знаютъ, кто она, не наше дѣло, а деньги подавай… Бя-да!..

Ночью ему опять снились сны. Пришла будто старуха, вся черная, какъ земля, а сарафанъ на ней красный, и платокъ красный. Погрозила пальцемъ и говоритъ: «ты Мишкѣ денегъ не посылай, онъ все равно въ землю зароетъ, пряниковъ, пряниковъ лучше купи»… Никита хотѣлъ было спросить, — зачѣмъ пряники, но старуха опять погрозила подьцемъ, засмѣялась и ушла, оставивъ впечатлѣніе ледяного холода и могильнаго смрада. Никита проснулся съ тягостнымъ чувствомъ непонятнаго страха и безпокойства. «Что такое… къ чему это? Должно, и вправду къ войнѣ!.. Убьютъ Мишку-то». Захотѣлось кому-нибудь разсказать про чудной сонъ; вспомнилъ про старуху и ясно представилъ себѣ, какъ она лежитъ теперь въ гробу, подъ землей, черная, какъ во снѣ ее видѣлъ, вся промерзла небось, глаза провалились… Стало страшно. Въ избѣ было холодно и темно; Яфанка и Аленка храпѣли на разные голоса. Дрыхнутъ, имъ и горя мало. Не съ кѣмъ посовѣтоваться…

Утромъ Никита во время завтрака неожиданно заговорилъ:

— А Мишку-то нашего на войну гонятъ. Вчерась письмо прислалъ.

Аленка равнодушно поглядѣла на отца и продолжала шумно хлебать тюрю, думая о чемъ-то своемъ. Яфанка засмѣялся.

— На войну-у? Ишь ты! Мишка-то!..

Никитѣ стало досадно и почему-то обидно за Мишку.

— Чего ты… щеришься? Можетъ, убьютъ его тама… а тебѣ смѣхъ…

Но Яфанкѣ стало еще смѣшнѣе, и онъ прыснулъ.

— Убью-ютъ… Чудно!.. Енъ самъ убьетъ… Мишка — удалый… Гы-гы-гы!..

— У-у… балда!

Вылѣзъ изъ-за стола, перекрестился, хотѣлъ было лѣзть на печь, но раздумалъ и пошелъ къ Іонѣ.

Съ этого дня сталъ ходить къ нему каждый день. Дома не сидѣлось, тянуло къ людямъ, томили сны, тосковала проснувшаяся душа. Изба опротивѣла, дѣти казались далекими и чужими. Яфанка или ѣлъ и спалъ, или, самъ не зная чему, смѣялся. Аленка, какъ вечеръ, наряжалась, надѣвала на себя разноцвѣтныя ожерелки, заплетала въ жиденькую косичку ленты и до полуночи пропадала неизвѣстно гдѣ. А по утрамъ ходила, пошатываясь, не то сонная, не то пьяная, улыбалась и напѣвала пѣсни.

— Тебѣ бы ее замужъ, — говорили Никитѣ Іона и Настасья, — когда онъ, тяжело ворочая языкомъ отъ непривычки говорить, жаловался на дѣтей. Дѣвка въ соку, семнадцатый годъ, долго-ль до грѣха.

— Да вѣдь… гдѣ они, женихи-то!… Нынче они не больно… женятся. Бывало, отецъ съ матерью велятъ жениться, — ну и того… хоть не хоть, женись. А нынче поди-ка… Кабы старуха была жива, а то безъ старухи-то…

— Да, малый, мужичье житье стало теперича, — надо бы хуже, да некуда… — соглашался Іона. — Ослабѣлъ народъ во всѣхъ статьяхъ. Послушаешь стариковъ, — какъ прежде-то жили? Все было: и меды, и браги, и маслице конопное, и убоинка.

— Да когда это было? Небось, все врутъ… зря болтаютъ.

— Нѣтъ, малый, не зря… И народъ допрежде другой былъ. Здоровый, крѣпкій, по 100 лѣтъ жили. А нынче, поглядѣть хотя бы на насъ съ тобой, — нешто мы жители? Соплей перешибешь! Вотъ хоть бы моего отца взять, — эхъ, и старикъ могутный былъ…

Іона хрипѣлъ, задыхался и разсказывалъ, какъ его отецъ куль муки въ 8 пудовъ подымалъ одной рукой, а дѣдъ еще сильнѣе былъ, — нагруженный пшеницей возъ изъ грязи вытянулъ. Лошадь не брала, а онъ налегъ грудью. — возъ и подался. Никита слушалъ, смотрѣлъ на свое тощее, нескладное тѣло и думалъ: куда же дѣвалась эта могучая, мужицкая сила, кто высосалъ у нихъ мозгъ изъ костей, крѣпость изъ тѣла, веселье изъ души? И лѣнивая, тусклая мысль складывалась въ привычныя слова: «не наше дѣло»…

Иногда, пошабашивъ, Іона выпрямлялъ свою скрюченную спину, потиралъ больную грудь и говорилъ женѣ:

— А ну-ка, Настасья, взбодри-ка намъ «желтую корову!» Попьемъ китайской травки, — дюже она грудь мягчитъ. Забилъ проклятый кашель.

Настасья ставила самоваръ, заваривала щепотку чаю и выдавала каждому по крошечному кусочку сахару. Изба принимала привѣтливый видъ; «желтая корова» пыхтѣла во всю, отъ горячаго пойла по жиламъ разливалась бодрящая теплота, и мысли пріобрѣтали необыкновенную ясность и легкость. Все казалось такъ просто, такъ достижимо, все окрашивалось въ розовый цвѣтъ. У Іоны точно крылья выростали, и фантазія его орломъ летѣла но поднебесью.

— Эхъ, Настасья, вотъ только дай до весны дожить! Уйдемъ съ тобой въ Ташкентъ — тамъ наше дѣло попретъ! Садъ разведу, будемъ подъ яблонькой сидѣть и чай съ медомъ пить. Какъ зацвѣтетъ это все, — ахъ ты, мать моя родная, до чего жъ хорошо! Вишенье, груша, малинка, а для душу можно сирень пустить, — рай, да и только… Пчелы гудутъ, птица тебѣ всякая запѣваетъ, воздухъ вольный, легкій, — дыши сколько влѣзетъ, деньги не плачены… Никита, айда съ нами? Чего здѣсь въ Яругинѣ проѣдаться? Аленку замужъ, Яфанку жени, сдай все хозяйство, да и валяй на теплыя воды. А?

Никита, возбужденный чаемъ, разомлѣвшій въ теплѣ и уютѣ чужой избы, тоже начиналъ нелѣпо улыбаться и бормоталъ безсвязно:

— А что-жъ?.. А ты думаешь?.. Да ей-Богу… И о-очень даже просто…

Но когда въ самоварѣ изсякала живительная влага, и пора было уходить домой, въ пустую разоренную избу, духъ его падалъ, и вмѣсто красивой мечты, освѣтившей на мигъ тьму его души, жизнь снова представлялась ему въ видѣ черной, холодной ямы.

— Не дойдешь… помрешь…

— Ну, вотъ и толкуй съ вами! — добродушно смѣялся Іона. — Эхъ вы, Сухари! оттого-то и зачаврѣли мы всѣ, что одна у насъ пѣсня: не тово, да не тае… А коли такъ, то и шутъ съ вами, я одинъ уйду.

— Гдѣ ужъ тамъ уйтить? — зѣвая, бормоталъ Никита. — Намъ бы какъ-нибудь, а бы какъ… а не то чтобы… Ты, малый, вотъ чего скажи: къ чему это я сны сталъ видѣть? Кажную ночь, кажную тебѣ ночь…

— Пошелъ ты къ шутамъ и со снами своими!..

Передъ масляницей въ воскресенье, когда Микита съ Яфанкой «сумерничали» у себя въ избѣ, т. е., по-просту спали, къ нимъ шумно ворвался Іона.