РБ 1913 (ДО)

МУТЬ.

Повѣсть.

I.

Вася Ступицынъ ѣхалъ на каникулы домой, въ деревню, гдѣ не былъ около трехъ лѣтъ. Учился онъ въ Москвѣ, въ реальномъ, жилъ у бабушки, потомъ поступилъ въ Технологическій институтъ, и началась кипучая петербургская жизнь съ лекціями, театрами, студенческими балами, рефератами, однимъ словомъ, со всѣмъ тѣмъ, что кажется такъ ново и такъ интересно зеленому юношѣ, только что вышедшему изъ-подъ опеки мудрыхъ и благопопечительныхъ наставниковъ. Это было похоже на пробужденіе отъ крѣпкаго, безмятежнаго сна. Еще вчера сидѣлъ мальчикъ у бабушки въ мезонинѣ, зубрилъ, тихонько покуривалъ въ отдушину и надувалъ учителей, отвѣчалъ уроки по шпаргалкѣ; еще вчера самыми жгучими интересами его жизни были коньки, велосипедъ, игра на билліардѣ, посѣщеніе запрещенныхъ мѣстъ, а сегодня, — сегодня все другое, и онъ самъ другой, и жить надо не такъ, какъ жилъ, потому что онъ уже не мальчикъ, онъ — гражданинъ, онъ — рядовой работникъ въ общемъ строительствѣ жизни. На первыхъ порахъ у Васи закружилась голова. Тысячи вопросовъ встали передъ нимъ, и всѣ ихъ надо было рѣшить, во всемъ разобраться, ко всему стать въ опредѣленныя отношенія. А, между тѣмъ, пристально приглядываясь и прислушиваясь ко всему, что кипѣло вокругъ него, Вася съ ужасомъ увидѣлъ, что самъ то онъ рѣшительно ничего не знаетъ. Не знаетъ исторіи и политической экономіи, крестьянскаго хозяйства и самоуправленія, не знаетъ даже самого народа, — онъ, помѣщичій сынъ, который родился и выросъ въ деревнѣ, среди народа!

Это было открытіе, которое особенно поразило Васю. Среди своихъ товарищей, изъ которыхъ многіе и въ деревнѣ никогда не были, онъ почувствовалъ себя жалкимъ невѣждой. Они читали, спорили, писали рефераты, иногда обращались къ нему, какъ къ деревенскому человѣку, съ разными недоумѣнными вопросами, а онъ ничего не могъ имъ отвѣтить, потому что ничего не зналъ. Задумался Вася и сталъ вспоминать. Вспомнилъ Савелія-садовника, и Пантюху, и скотника-Лаврентія, и людскую кухарку Матрену Кривошею, и рабочихъ мужиковъ въ отцовской усадьбѣ… Всѣ они стояли передъ нимъ, какъ живые, и всѣ были «народъ», о которомъ такъ много говорятъ и пишутъ, и все-таки Вася объ этомъ «народѣ» ничего не могъ сказать. Зналъ только, что Савелій — пьяница и ругатель, что Пантюха — страстный рыболовъ, дѣвушникъ и чудесно играетъ на дудкѣ, что овчаръ-Лаврентій — силачъ, волка кулакомъ убилъ, но какія у нихъ чаянія, какое міросозерцаніе, какой строй мыслей — объ этомъ никогда не думалъ и даже не подозрѣвалъ, что нужно думать. А оказывается, было нужно, потому что и Савелій, и Пантюха, и Лаврентій были не просто Савелій, Пантюха и Лаврентій, а могучая страшная сила, отъ которой зависѣли всѣ начала и концы, побѣды и пораженія, красота и безобразіе жизни.

Вася съ жаромъ началъ учиться. Бѣгалъ на разныя засѣданія: и въ «литературку», и въ частные клубы и кружки, посѣщалъ Государственную Думу, читалъ и народниковъ и марксистовъ, познакомился со всѣми программами и платформами, смотрѣлъ, слушалъ, искалъ, наконецъ, съ головой погрузился въ забастовочное движеніе учащейся молодежи и совсѣмъ не замѣтилъ, какъ промчалась зима. Изъ дому ему писали отчаянныя письма съ предостереженіями и предупрежденіями; московская бабушка аккуратно каждый мѣсяцъ высылала 50 руб. и справлялась о его успѣхахъ, — онъ даже не отвѣчалъ ничего, — было некогда. И только въ концѣ мая, когда надъ Петербургомъ протянулись душныя облака пыли, а съ небесъ мертво улыбались тоскливыя бѣлыя ночи, Вася вспомнилъ о родной деревнѣ, которую не видѣлъ такъ давно. И потянуло его туда не одно лишь желаніе отдохнуть и повидаться съ родными; нѣтъ, теперь у Васи были другіе, болѣе серьезные планы, заставлявшіе его торопиться въ деревню. Онъ сталъ дѣятельно готовиться къ отъѣзду. Но на этотъ разъ и готовился онъ совсѣмъ не такъ, какъ бывало прежде, когда былъ еще реалистомъ. Въ тѣ времена Вася первымъ дѣломъ бѣжалъ въ магазинъ охотничьихъ принадлежностей и накупалъ всевозможныхъ удочекъ, поплавковъ, песокъ, сѣтей для ловли птицъ, пороху и дроби. Теперь же ни о чемъ подобномъ онъ и не думалъ. И, укладывая въ новенькій чемоданъ, вмѣстѣ съ книгами для собственнаго чтенія, кучу популярныхъ брошюръ въ яркихъ обложкахъ, онъ немножко стыдливо, немножко благоговѣйно говорилъ себѣ, что насталъ, наконецъ, и его часъ быть не ловцомъ птицъ и разной мелкой лѣсной и водяной твари, а ловцомъ людей…

Вечеромъ наканунѣ отъѣзда къ нему зашелъ товарищъ-второкурсникъ, парень серьезный и начитанный, эсъ-эръ по убѣжденіямъ. Онъ оставался въ Петербургѣ и очень завидовалъ Васѣ, что тотъ ѣдетъ въ самую глубь Россіи и своими собственными глазами увидитъ, чѣмъ живетъ и какимъ богамъ молится русскій мужикъ послѣ великой разрухи послѣднихъ лѣтъ, когда на него возлагалось сначала столько надеждъ, и потомъ сыпалось столько проклятій и заушеній. Товарищъ преподалъ ему нѣсколько совѣтовъ, какъ держаться, на что обратить особенное вниманіе, и снабдилъ его небольшой программой вопросовъ, на которые Вася долженъ былъ датъ отвѣтъ.

— Ты, главное, наблюдай побольше, старайся вникнуть въ самую суть! — серьезно и немного торжественно говорилъ товарищъ. — Главное, насчетъ землестроительства, охотно ли садятся на отруба, какое отношеніе къ выдѣламъ, интенсивно ли идетъ разслоеніе деревни, это, братъ, очень важно видѣть воочію, не въ книгѣ, а въ жизни; лучше голая, хоть и безобразная правда, чѣмъ красивая ложь. Ну и пиши, только безъ лишняго, — не для дѣла, а для души, понимаешь?

— Разумѣется! — также серьезной нѣсколько восторженно отвѣчалъ Вася.

На другой день Вася Ступицынъ въ новомъ жителѣ, самъ такой же весь новенькій и свѣжій, съ сумочкой черезъ плечо и съ томикомъ чеховскихъ разсказовъ въ карманѣ отъѣзжалъ отъ Петербурга. Грузно гремѣли въ путаницѣ рельсъ тяжелые, пахнущіе краской вагоны, тысячами глазъ провожали ихъ враждебно грозныя стѣны домовъ, потомъ замелькали фабрики, заводы, цѣлый лѣсъ трубъ дымился надъ ними, и, выбравшись, наконецъ, изъ желѣзнокаменной паутины, поѣздъ бодро загрохоталъ по унылой, сѣрой равнинѣ. Но долго-еще виднѣлась ядовитая желтая муть надъ громаднымъ городомъ…

II.

Всю дорогу Вася съ волненіемъ думалъ о деревнѣ и о томъ, что его ждетъ тамъ. Онъ чувствовалъ себя такъ, какъ-будто вновь родился, все ему было ново, все интересно, и съ рбостреннымъ вниманіемъ онъ всматривался и въ окружающія поля, и въ лица пассажировъ, вслушивался въ ихъ разговоры, старался все отмѣчать, все запомнить. За Рязанью на каждой станціи вагоны осаждались нищими, чаще всего бабами и дѣтьми. Робко ходили они подъ окнами и просили на хлѣбъ, озираясь, не стоитъ ли гдѣ жандармъ, а когда поѣздъ трогался, они долго еще бѣжали за нимъ, и сквозь грохотъ колесъ жалобно звучали ихъ протяжные стоны: «Христа р-ради»!.. Дѣти продавали цвѣты и совсѣмъ еще зеленыя ягоды и, какъ голодные волчата, ссорились между собою изъ-за какого-нибудь объѣдка, выброшеннаго изъ окна, или изъ-за копейки, кинутой въ толпу сердобольнымъ пассажиромъ.

Около Козлова въ вагонѣ уже опредѣленно послышалось слово «неурожай».

О неурожаѣ говорили и торговые люди въ чуйкахъ и пиджакахъ, и мужики, и сельскіе батюшки. Разсказывали, что озимое совсѣмъ не взошло, и его пересѣвали вторично на яровое, что весеннимъ морозомъ убиты и яровыя, а потомъ началась засуха и пожгла то, что уцѣлѣло отъ мороза. Сокрушались, вздыхали и смотрѣли въ окна. А тамъ, дѣйствительно, было что-то страшное. Чернѣли, какъ уголь, ржаныя поля, тощими островками желтѣли овсы, надъ ними съ карканьемъ носились сердитыя, несытыя, вороны. Солнце садилось въ мутно-багровыхъ туманахъ, а ночью въ прозрачномъ свѣтѣ зеленой неугасающей зари, чудилось, какая-то сумрачная тѣнь съ воплемъ рѣетъ надъ землею. И тогда Вася вспоминалъ «Слово о полку Игоревѣ», и казалось ему, что это древняя дѣва-Обида возстала изъ мрака временъ И плачетъ-горюетъ вѣковѣчнымъ русскимъ горемъ.

На одной изъ большихъ узловыхъ станцій Вася увидѣлъ цѣлую толпу переселенцевъ. Они, вѣроятно, дожидались дешевки и расположились прямо на землѣ между вагонами, на кучахъ разнаго домашняго скарба. Дѣти безпечно бѣгали у самыхъ колесъ, собирали апельсинныя корки, конфектныя бумажки, окурки папиросъ; старики сидѣли, задумчиво понурившись и облокотившись на тощія, черныя, землистыя руки; бабы кормили грудью ребятъ. Вася вышелъ на площадку и застѣнчиво спросилъ, откуда они ѣдутъ.

— Курскіе мы! — уныло прохрипѣлъ одинъ изъ стариковъ съ разъѣденными трахомой глазами. — Дома измытарились въ отдѣлку, ну и задумали старинку бросать, ѣдемъ туда, незнамо куда, шукать то, не знамо што!

— Ну чего каркаешь? — перебилъ его молодой мужикъ, вылѣзая изъ-подъ вагона съ чайникомъ кипятку. — Что будетъ, то и будетъ, а ужъ хуже то не будетъ, это вѣрно!

Онъ старался говорить бодро и самоувѣренно, но видно было, что и у него на душѣ невесело. Глаза безпокойно бѣгали, на правой щекѣ безпрерывно дергалась, и трепетала какая-то жилка.

Изъ окна высунулся грузный старый шибай съ обвислыми щеками и сытой лѣнью въ желтыхъ собачьихъ глазахъ. Пошлепалъ губами и сказалъ:

— Чего будетъ? По этапу домой пригонятъ, то и будетъ. Сидѣли бы лучше смирно, а то шляются, чисто восца въ нихъ сидитъ, да пра!.. Работать не хотца, по дармовому хлѣбу брюхо скучаетъ, вотъ васъ и носитъ окаянная сила. И-и-хъ!

Мужикъ обернулся къ нему, глаза его налились мутной злобой… Но шибай уже исчезъ, вмѣсто него изъ окна вылетѣла сальная бумага, и ребятишки съ пискомъ бросились на нее.

На другой станціи ихъ поѣздъ что то долго задержался. Вася выглянулъ въ окно и увидѣлъ, что рядомъ съ ихъ поѣздомъ стоитъ другой. Прямо противъ Васина вагона былъ товарный вагонъ; внутри, точно селедки въ боченкѣ, кишѣли люди. Слышались крики, хохотъ, ругань, женскій визгъ. Одинъ мужикъ умывался; баба сидѣла на краю, свѣсивъ ноги наружу, и баюкала ребенка; другая, рядомъ съ ней, грызла сухую баранку. Всѣ они были черные, обгорѣлые, покрытые пылью, которая разрисовала на ихъ потныхъ лицахъ чудовищные узоры. Опять завязались разговоры; куда, откуда.

— Съ Линіи! — крикнули изъ товарнаго вагона. — На косьбу найматься ходили, да назадъ вертаемся!

— Что такъ?

. — Народу дюже много наперло! Думали, хоть тамъ уродилось, а тоже ничего нѣту. Все до чиста повыжгло!

На полотно выпрыгнулъ бойкій мужикъ, съ веселымъ лицомъ, въ шапкѣ набекрень, и, подбочась, закричалъ проходившему смазчику:

— Что же это вы нашъ первый классъ задержали? Скажи тамъ, чтобы живо дорогу ослобонили, — енаралы, молъ, ѣдутъ!

Всѣ захохотали, но смазчикъ ничего не отвѣчалъ и прошелъ мимо.

Ребенокъ, котораго укачивала баба, жалобно запищалъ. Она развернула тряпки и вынула оттуда страшное, красное тѣльце сплошь покрытое бѣлыми водяными пузырями. Въ Васиномъ вагонѣ заохали.

.. — Господи Боже, что это у тебя съ ребенкомъ то?

— Солнцемъ опалило! отвѣчала баба съ малороссійскимъ акцентомъ. Дуже жарко тамъ, кажу, якъ у пекли! А мы тридцать верстъ пишки ишлы, вотъ его и сожгло. Ой, ты моя рыбонька, ой, серденько золотое!

Въ окнѣ показался давешній жирный шибай и тупо уставилъ въ ребенка свои собачьи глаза.

— И чего шляются, сукины дѣти, чего шляются, а?

— Та хліба, кажу, нема, вотъ и пійшлы! — кротко отвѣчала баба, возясь съ ребенкомъ, издававшимъ едва слышные стоны.

Ея сосѣдка доѣла крендель, собрала съ подола крошки, всыпала ихъ въ ротъ и сказала, ни къ кому не обращаясь:

— Небось, пойдешь, когда черевья подведетъ! Да скажи мнѣ теперича: Матрена, иди назадъ, каши дадутъ, — сейчасъ пошла бы! И ей-богу, хвостъ въ зубы, такъ и полетѣла бы, не гляди, что всѣ пятки до мословъ протерты. А ты говоришь — чего шляются! Издыхать то тоже никому не хотца!

— А тебѣ здѣсь нѣту чтоль работы?

— Да гдѣ она? У тебя, можетъ, есть? Такъ давай, хошь сейчасъ пойду! Ну что-жъ ты рыло прячешь? Нанимай что-ль?

Шибай скрылся. По вагонамъ пронесся дружный хохотъ.

— То то! — продолжала выкрикивать баба. — Напакостилъ, да и въ кустъ!

Васинъ поѣздъ тронулся, и вагонъ съ веселымъ мужикомъ, сердитой бабой и сожженнымъ на солнцѣ младенцемъ остался позади.

Поѣздъ неторопливо погромыхивалъ мимо черныхъ выжженныхъ полей и пришибленныхъ деревушекъ, и чѣмъ дальше на югъ, тѣмъ чаще слышалось страшное слово «неурожай», тѣмъ гуще были впечатлѣнія, и темнѣла отъ нихъ Васина душа, и странно путались мысли. Въ стремительномъ потокѣ смятенныхъ, куда-то бѣгущихъ и чего-то ищущихъ людей, голодныхъ, злыхъ, отчаявшихся, все петербургское блѣднѣло, таяло, какъ давно когда то видѣнный, пестрый и красивый сонъ, а самъ Вася въ своемъ бѣломъ кителѣ съ иголочки, съ новенькой сумочкой и чемоданчикомъ, съ чеховскими разсказами въ карманѣ, казался себѣ смѣшнымъ и никому не нужнымъ. И было ему стыдно…

III.

Въ четыре часа вечера поѣздъ пришелъ въ губернскій городъ, гдѣ Вася началъ свое ученье и провелъ самые беззаботные и счастливые годы жизни. Уѣзжая изъ Петербурга, онъ не писалъ ничего роднымъ, поэтому не ожидалъ, что его кто-нибудь встрѣтитъ, и былъ очень удивленъ и обрадованъ, когда въ толпѣ встрѣчающихъ увидѣлъ отца. Еще на ходу онъ выскбчилъ изъ вагона и бросился къ нему. И тотъ въ свою очередь изумился и обрадовался.

— Васюкъ, откуда это ты? Вотъ сюрпризъ! Отчего же не предупредилъ?

Они расцѣловались, причемъ Вася замѣтилъ, что отъ отца пахнетъ виномъ.

Это его непріятно кольнуло, и непріятно было также видѣть, что за два года отецъ сильно постарѣлъ и опустился. Лицо его обрюзгло, во рту не хватало переднихъ зубовъ, волосы и борода посѣдѣли и неряшливыми космами торчали во всѣ стороны. Одѣтъ онъ былъ тоже неряшливо — въ заношенную лѣтнюю пару съ пятнами на груди и животѣ и полосатую ситцевую рубаху съ грязными обшлагами и воротомъ. Но Вася съ чувствомъ нѣжной жалости еще разъ поцѣловалъ его въ колючія щеки и спросилъ:

— Ну, а вы то какъ сюда попали?

— Да вотъ провожалъ одного человѣчка и думаю, — дай, подожду московскаго поѣзда. Точно предчувствіе, право…

— А въ городѣ зачѣмъ? По дѣлу?

— Да… было тутъ одно дѣльце… — отецъ замялся и махнулъ, рукой. — Ничего не вышло. Что же, поѣдемъ, меня тутъ извозчикъ дожидается.

— А изъ деревни вы на своихъ?

— Нѣтъ… впрочемъ, сюда то на своихъ, а отсюда на почтовыхъ поѣдемъ.

— Ну зачѣмъ, папа? — поморщился, Вася. — Непроизводительный расходъ… тратиться на почтовыхъ, когда есть свои!

Отецъ добродушно разсмѣялся.

— Вотъ нашелъ о чемъ толковать! И все равно, овесъ дорогой, сѣно тоже, и вышло бы такъ на такъ!

Вася взялъ свой чемоданчикъ, вышли на подъѣздъ и сѣли въ ободранную пролетку. И трясясь по мостовой, Вася разспрашивалъ отца:

— Ну что, какъ тамъ наши? Мама здорова?

— Всѣ здоровы! Люличка тоже недавно пріѣхала изъ института. Кончила отлично! Ну, а ты какъ?

— Я ничего… — уклончиво сказалъ Вася.

— Экзамены сдалъ?

— Н-нѣтъ… вѣдь, мы бастовали.

— Н-ну, это… нехорошо, Васюкъ. А я читалъ въ газетахъ, многіе держали. Отчего же ты уклонился?

— Это, папа, старшіе курсы… и то не всѣ. Карьеристы и… черносотенники. А вообще рѣшено было провести забастовку до конца.

— Хм… — промычалъ отецъ. — Напрасно… Ну, а къ бабушкѣ въ Москвѣ заѣзжалъ?

— Тоже нѣтъ… Не хотѣлось задерживаться… торопился къ вамъ.

— И тоже нехорошо! Она въ тебѣ души не чаетъ… будетъ огорчена. И все таки ты отъ нея зависишь… нѣтъ, неловко, Вася, право!

— Ничего, папа! — старался его утѣшить Вася, хотя и самъ чувствовалъ, что сдѣлалъ неловко. — Напишу ей изъ деревни, разсыплюсь мелкимъ бѣсомъ, — проститъ! Она — милая и добрая.

— Да, а вотъ мы-то добрыхъ и милыхъ обижаемъ! — Вздохнулъ отецъ.

— Ну, папа, ей-богу, я постараюсь загладить! — сказалъ Вася и, какъ бывало въ дѣтствѣ, прижался бокомъ къ отцу. — Лучше разскажи, какъ тутъ у васъ, Я слышалъ, неурожай ожидается?

— И не говори лучше! Прямо бѣдствіе! Выѣдешь въ поле — глядѣть жутко! Ужь и теперь мужики лишнюю скотину продаютъ. Былъ я намедни въ нашемъ Песчанскѣ, весь базаръ коровами и жеребятами подлѣтками запруженъ. За полцѣны продаютъ, кормить нечѣмъ. Трава погорѣла, на парахъ — ничего, и соломы не предвидится. По базару стонъ стоитъ!

«А я на Шаляпина по 5 цѣлковыхъ за билетъ платилъ» — подумалъ Вася."

— Тяжелый годъ будетъ! — продолжалъ между тѣмъ отецъ. — Такой тяжелый, не знаю, какъ и переживемъ!

Извозчикъ остановился у подъѣзда дворянскихъ номеровъ Балалаева, на Базарной улицѣ. Ступицыны слѣзли, и пока сынъ дожидался на подъѣздѣ, отецъ что-то очень долго рылся по карманамъ, разыскивая мелочь. Наконецъ, расплатился, и оба вошли въ номера.

— Тутъ еще кое-кто изъ нашихъ есть, — пыхтя говорилъ Ступицынъ-старшій. — Вотъ въ шестомъ номерѣ сосѣдъ нашъ по имѣнію стоитъ. Молдавановъ, — помнишь?

— Это высокій такой? худой?

— Во-во, онъ самый! Египетская мумія мы называемъ. То же дѣлишки его ой-ой-ой! На краю пропасти…

Онъ отперъ дверь номера и приказалъ корридорному подавать самоваръ. Въ номерѣ было душно, грязно; пахло мочалкой и клопами; на столѣ въ бумажкѣ, облѣпленная мухами, валялась колбаса, на тарелкѣ краснѣла скорлупа отъ раковъ.

— Уфъ! — вздохнулъ отецъ, опускаясь на диванъ. Одышка… вотъ на лѣстницу тяжело подниматься! Ожирѣніе сердца, говорятъ… Ну, садись, Васюкъ… Хоть и огорчилъ ты меня, я радъ, что ты пріѣхалъ. А мать-то обрадуется!.. Только и разговоровъ, что о тебѣ! Ну, за забастовку то же не похвалитъ!

— Да вѣдь нельзя же было, папа, нарушать постановленіе…

— Какое тамъ постановленіе? Молоды вы еще постановлять. Ваше дѣло учиться, а постановляетъ власть.

— Ну, папа, мы уже не дѣти! Черезъ пять лѣтъ сами будемъ полноправными гражданами. А забастовка была необходима, какъ протестъ противъ незакономѣрныхъ дѣйствій правительства. Мы должны были протестовать, разъ общество не реагируетъ.

— Батюшки мои, слова-то какія! — добродушно разсмѣялся Ступицынъ. — Да тебя хоть сейчасъ депутатомъ въ Государственную Думу посылай! Ну, только все это вздоръ, Васюкъ! Чертъ ли правительству ваша забастовка! Она какъ была, такъ и осталась, а вотъ вы «реагировали» — и наказаны: цѣлый годъ пропалъ!

— Ахъ, папа, пусть пропадаетъ, но мы не можемъ оставаться индифферентными! Нужно же что-нибудь дѣлать, чтобы выйти изъ этого тупика!

— Тупикъ-то тупикъ, это вѣрно! — согласился Ступицынъ и шумно зѣвнулъ. — А только ничего не подѣлаешь… ужъ очень мы всѣ засѣли, — тройкой лошадей не вытащишь!

Корридорный внесъ самоваръ.

— Что, Петръ Архипычъ никуда не выходилъ? — спросилъ Ступицынъ.

— Никакъ нѣтъ-съ, у себя въ номерѣ!

— Поди пригласи его къ намъ чай пить. Скажи, — сынъ ко мнѣ изъ Питера пріѣхалъ.

Черезъ минуту въ номеръ вошелъ длинный, тощій человѣкъ лѣтъ за 50, въ коломянковой парѣ, изъ которой онъ какъ будто выросъ. Панталоны были коротки, рукава лѣзли вверхъ и обнажали костлявыя волосатыя руки съ торчащими наружу мослами, лицо у него было желчное, морщинистое и злое; когда онъ говорилъ, оно все дергалось, а правый глазъ какъ-то зловѣще подмигивалъ. Тонкія губы, носъ, брови — все было опущено книзу съ выраженіемъ крайней брезгливости и отвращенія; видно было, что этотъ человѣкъ чѣмъ-то глубоко обиженъ въ своей жизни и поэтому золъ на всѣхъ и на все. Это и былъ сосѣдъ Ступицына, Молдавановъ.

Войдя, онъ нервно и какъ-то на ходу пожалъ Васину руку и сердито пробурчалъ: «очч… ррадъ!» — причемъ глазъ его такъ и запрыгалъ. Потомъ брезгливо оглядѣлся, поднялъ фалды пиджака и сѣлъ..

— Ну-съ? Чѣмъ порадуете, молодой человѣкъ? — иронически сказалъ онъ.

Вася затруднился отвѣчать.

— Вѣдь, у васъ тамъ, я думаю, все проекты, реформы, какъ бы насъ облагодѣтельствовать да осчастливить?

Его глазъ запрыгалъ еще сильнѣе, точно совсѣмъ хотѣлъ выскочить.

— Я, право, не знаю… Какія же реформы? Вѣроятно, вы слѣдите по газетамъ за работами Государственной Думы…

— Хо… Вотъ, вотъ… именно Государственная Дума! Великолѣпно! Работаетъ, работаетъ..! Мы въ восторгѣ! И то, и се: и меліорація, дешевый кредитъ, но до тѣхъ-то поръ, молодой человѣкъ, до тѣхъ поръ что мы будемъ дѣлать, а? Вѣдь мы раззорены, вѣдь не сегодня-завтра всѣ съ молотка пойдемъ, вѣдь намъ ѣсть, ѣсть надо, а что мы будемъ ѣсть, а?

Послѣднія слова онъ выкрикнулъ пронзительно и даже всхлипнулъ; неподдѣльное отчаяніе исказило его изсохшее лицо. Васѣ стало жаль его.

— Крестьянство! Народъ! Мужичекъ!.. Все о мужичкѣ… объ его рваныхъ порткахъ заботятся!… Ну а мы-то, мы-то, дворяне-то, исконные хранители и собиратели земли русской, — мы-то причемъ, а? Скажите, причемъ мы?

— Какъ причемъ? — сказалъ озадаченный Вася, не замѣчая предостерегающихъ знаковъ, которые давно дѣлалъ ему отецъ. — Дворянство, во всякомъ случаѣ, въ лучшемъ положеніи. Оно пользуется особымъ покровительствомъ, — вся политика нашего правительства направлена къ поднятію престижа и благосостоянія дворянства…

— Поздно-съ! Поздно! Мы раззорены! Мы послѣднія крохи доѣдаемъ! Намъ хуже мужика! Мужикъ, коли у него хлѣбъ не родился, лебеду будетъ жрать — и живехонекъ, а мы-то можемъ кушать лебеду? Вашъ папаша — можетъ? Вы сами — станете лебеду ѣсть?

— Ну до лебеды вамъ еще далеко! — уже съ досадой возразилъ Вася. — Мужика малоземелье душитъ, а у васъ, слава Богу, земли достаточно.

— Заложена! Заложена-съ!.. Проценты платить -нечѣмъ!..

— А все-таки выходъ есть. Законъ 9 ноября…

— Законъ-съ? Вотъ гдѣ онъ у меня сидитъ, этотъ законъ!.. Вѣдь это что такое? Революція-съ? Дворянина, вѣрнаго слугу царя и отечества, хотятъ выжить съ его дѣдовскаго гнѣзда, лишить земли, на священныхъ могилахъ его предковъ нарѣзать отруба и насажать на нихъ. безпортошныхъ мужиковъ! Вотъ что такое этотъ вашъ законъ! Покорно васъ благодарю!.. Я лучше пулю себѣ въ лобъ пущу, а не дойду до такого позора, чтобы какой-нибудь сопливый Ванька или Сидорка пакостили на могилѣ моего отца!.. Помѣщикомъ прожилъ, помѣщикомъ и умру! — вопилъ Молдавановъ, выбрасывая изъ себя слова, какъ митральеза, и ничего не давая говорить другимъ.

Въ эту минуту вошелъ новый гость, тоже сосѣдъ Ступицыныхъ по имѣнію, Павелъ Родіонычъ Рѣшеткинъ, толстый и красный, добродушнаго вида человѣкъ.

— О чемъ шумите вы, народные витіи? — густымъ, хриповатымъ басомъ возгласилъ онъ, суя всѣмъ свою потную и мягкую, какъ подушка, ручищу.

— Да вотъ Петръ Архипычъ съ сынишкой моимъ вздумалъ спорить!

— Охота въ такую жарищу! Я просто дѣться не знаю куда, — ужь пилъ-пилъ, и квасъ, и лимонадъ, и пиво, — не легчаетъ! Купаться два раза ѣздилъ!

Сопя, онъ бухнулся на диванъ такъ, что пружины зазвенѣли, за что-то задѣлъ, что-то уронилъ и обратился къ Молдаванову:

— Вы, Петръ Архипычъ, вѣчно какъ на иголкахъ! Ну чего вамъ? Вѣдь не на земскомъ собраніи? Ей-богу, васъ когда-нибудь кондрашка хватить!

— Это васъ скорѣй хватитъ! — огрызнулся Молдавановъ.

— Можетъ, и хватитъ, да, по крайности, я не злюсь. А вѣдь вы только и знаете, что ругаетесь. Смотрите, нехорошо будетъ, если такъ съ бранью и къ Господу Богу отойдете!

— Тамъ разсудятъ!.. Разсудятъ-съ!.. И вы не Господь Богъ!.. А молчать не могу-съ… Довольно!

— Ну что, Павелъ Родіонычъ, — сказалъ Ступицынъ, разливая чай по стаканамъ. — устроили свои дѣла?

— Ни въ ротъ ногой! Да ну ихъ къ чорту, надоѣло! Я бы давно съ этимъ имѣньемъ проклятымъ развязался, да вотъ моя Катерина великая не хочетъ. Впилась, какъ клещъ въ собачій хвостъ, и держится.

— И прекрасно дѣлаетъ! — пробурчалъ Молдавановъ, съ остервененіемъ хлебая чай. — Истинная дворянка, хранительница дѣдовскихъ завѣтовъ!

— А чего тамъ хранить-то, о Господи? Всѣ въ долгу, какъ въ шелку, — однѣ развѣ дворянскія грамоты, да и тѣ мыши поѣли! Вотъ молодой человѣкъ, — обратился Рѣшеткинъ къ Васѣ, — вотъ наша жизнь помѣщичья! Чисто каторжники, ей-богу! Привязали тебя къ этой землѣ, какъ къ пушечному ядру, — и никакого ходу! Вѣрите ли, удралъ я въ прошломъ году въ Парижъ, ну хоть забыться немного, — такъ что же: не даютъ покою и тамъ! Я на Эйфелевой башнѣ сижу, тутъ эдакія панорамы, понимаете, весь Парижъ у моихъ ногъ, гремитъ Марсельеза, «Vive la République» — и вдругъ что же! Телеграмма: «Поль, ради Бога, надо вносить проценты»!.. Фу ты чортъ, да что мнѣ ваши проценты? Я наслаждаюсь, я въ небесахъ, а меня опять въ преисподнюю тащатъ! Сѣлъ и написалъ только одно слово: «отстань»…

— Ну и что же? — съ улыбкой спросилъ Вася.

— Ну и ничего. Жена гдѣ-то достала, внесла. И вотъ такъ каждый годъ маемся. Да мнѣ, впрочемъ, плевать!

Молдавановъ что-то прошипѣлъ. Вася поглядѣлъ на нихъ обоихъ. И насколько Молдавановъ весь насквозь былъ пропитанъ желчью и злобой, настолько Рѣшеткинъ казался довольнымъ и безпечнымъ. Замѣтивъ Васинъ взглядъ, онъ весело подмигнулъ на Молдаванова и сказалъ:

— Да, молодой человѣкъ, вы видите передъ собой представителей вымирающаго сословія! Я думаю, эдакъ лѣтъ черезъ 50 послѣднихъ изъ насъ будутъ возить по ярмаркамъ, какъ ацтековъ, и хорошія вѣдь деньги заработаютъ, подлецы! Какъ вы полагаете, Петръ Архипычъ?

Но Молдавановъ ничего не отвѣтилъ, наскоро допилъ чай и, ни съ кѣмъ не простившись, вылетѣлъ изъ номера.

— Обиженъ! Прошлый годъ баллотировался въ Предсѣдатели управы, — прокатили! Хотѣлъ въ земскіе начальники попасть, — тоже не выгорѣло! А дѣлишки плохи, имѣнье въ продажу назначено, вотъ и брюзжитъ.

— Забрюзжишь!.. — произнесъ Ступицынъ и вздохнулъ.

— Э, плюньте! Вы когда домой то ѣдете?

— Да завтра надо пораньше.

— Такъ пойдемте сегодня въ лѣтній театръ? «Бѣдныя овечки» идутъ. А вчера я «Веселую вдову» смотрѣлъ. Тамъ есть одна пѣвичка, — препикантный, я вамъ скажу, сюжетецъ! Познакомлю, а?

— Эге-ге-ге! — засмѣялся Ступицынъ. — А что Катерина великая скажетъ?

— Ну, батенька, у насъ съ ней на этотъ счетъ давно эмансипація полнѣйшая! Она мнѣ не мѣшаетъ, а я ей. Ну, пойду. Хоть провѣтрюсь! А то одурь беретъ, — проценты, аукціонъ, фу ты, чортъ! Пойдемте, а?

Но Ступицыны не пошли, и Рѣшеткинъ отправился одинъ, напѣвая фальшиво: «Тихо и плавно качаясь»…

IV.

На другой день Ступицыны поднялись въ 6 часовъ, чтобы выѣхать изъ города «по холодку». Но уже съ утра солнце палило во-всю, и отъ политыхъ троттуаровъ и мостовыхъ подымался тяжелый банный запахъ. Ступицынъ-отецъ былъ озабоченъ, постоянно выбѣгалъ изъ номера и о чемъ то таинственно совѣщался съ корридорнымъ. Вася ничего этого не замѣчалъ. Онъ хорошо выспался, всталъ бодрымъ и свѣжимъ и желалъ только одного — какъ можно скорѣе выѣхать изъ душнаго, пыльнаго города.

— Ну, Вася, готово, поѣдемъ! — сказалъ, наконецъ, Ступицынъ, входя въ номеръ и вытирая несвѣжимъ платкомъ струившійся по лицу потъ.

За нимъ вошелъ корридорный и съ хмурымъ, недовольнымъ лицомъ сталъ выносить вещи.

У подъѣзда ихъ ожидалъ огромный, неуклюжій тарантасъ, запряженный тройкой понурыхъ лошадей съ вытертыми боками. На дугѣ позвякивали колольчики.

— Папа, это, кажется, нашъ тарантасъ? — спросилъ Вася.

— Да. Я своихъ лошадей отправилъ съ подводой.

— Напрасно вы, папа! Мы бы на парѣ могли доѣхать. Дешевле!

— Нельзя, Вася… — смущенно оправдывался отецъ. — Ты знаешь, какой у насъ городишко… Кто-нибудь встрѣтится, сейчасъ замѣтятъ, пойдутъ разговоры… вотъ, молъ, Ступицыны до чего дошли, на парѣ ѣздятъ… Неловко!

Вася промолчалъ, но ему почему то вспомнился Рѣшеткинъ на Эйфелевой башнѣ.

Между тѣмъ вещи были уложены, ямщикъ усѣлся на козлы. Корридорный подсадилъ Ступицыныхъ въ тарантасъ и ждалъ на чай. И опять, какъ вчера при расплатѣ съ извозчикомъ, отецъ очень долго рылся въ карманахъ, разыскивая мелочь. Нашелъ, наконецъ, сунулъ корридорному и торопливо закричалъ: «Трогай»!.. И, отъѣзжая, Вася слышалъ, какъ корридорный, разсматривая полученную монету, иронически бормоталъ: «а еще господа называются!» — «Ахъ, папа, папа»! подумалъ Вася съ горечью.

Но, когда выѣхали за городъ, тарантасъ грузно занырялъ по большаку между хлѣбными полями, а кругомъ во всѣ стороны развернулась знакомая картина — холмы, овраги, безконечное, налитое зноемъ небо, — непріятное впечатлѣніе отъ отцовской непрактичности разсѣялось. Вася жадно пилъ пахучій утренній воздухъ и жадно всматривался въ бѣгущія мимо поля, засѣянныя овсомъ и просомъ.

Но и здѣсь было невесело. Овесъ былъ низокъ и рѣдокъ, просо чуть-чуть жалкими, преждевременно желтѣющими щетинами, выклёвывалось изъ сухой земли, и жутко было видѣть вмѣсто пышной бархатной зелени мрачную голую пустыню. Отецъ-Ступицынъ вздыхалъ.

— Все сгорѣло! Ну, на рожь мы уже рукой махнули, а не дай Богъ еще такая сушь постоитъ, — и безъ каши, и безъ овса останемся…

Сверкнула яркая желтая полоса; потянулись пески. Тарантасъ поѣхалъ тише, лошади фыркали и тяжело дышали. По пригоркамъ лѣпился молодой дубовый лѣсокъ, совершенно безлистый, какъ въ самую глубокую осень.

И среди ослѣпительно яркихъ песковъ, въ нестерпимомъ блескѣ солнца, эта бурая поросль казалась комкомъ свернувшейся крови на груди сожженной земли.

— Что это такое съ деревьями? — спросилъ Вася. — Неужели тоже сожгло?

— Черва поѣла, — отвѣчалъ ямщикъ. — И не приведи Богъ, сколько ее, этой червы, нонѣ шло! Вотъ по веснѣ мнѣ привелось ѣхать, такъ въ Шатровомъ сады тогда цвѣли. Ну и такая же сила цвѣту была, — глядѣть, ровно бѣлымъ сукномъ накрыто! А теперича куда все дѣлось: ни листья этого, ни цвѣту, ни фрукты — ничего, все черва окаянная слопала!

И, нагнувшись съ козелъ, онъ хлестнулъ что то кнутомъ. «У, гадина»!

— Это ты что?

— Да вишь козявка какая-то сигаетъ! Страсть тоже ее сколько развелось! Тоже, небось, она на свой пай чего-нибудь трескаетъ. Ишь, сволочь!

Тарантасъ опять занырялъ и розовыми и голубыми искрами полетѣли изъ подъ колесъ головастые кузнечики. Казалось, кто то невидимый цѣлыми горстями швыряетъ въ воздухъ драгоцѣнные камни.

Навстрѣчу тарантасу сталъ попадаться народъ. Шли и въ одиночку и группами человѣкъ по пяти по шести. У всѣхъ за спинами болтались огромные мѣшки, а въ рукахъ люди несли тщательно обернутыя холстомъ и обвязанныя веревками косы. Были и женщины тоже съ мѣшками, но вмѣсто косъ у нихъ были серпы, заткнутые за поясъ.

— Косари! задумчиво сказалъ ямщикъ. Все на Линію прутъ. Видимо-невидимо ихъ нынче идетъ! Сказывали по 500 человѣкъ на чугункѣ отправляютъ. Голодъ!

— Я встрѣчалъ, многіе назадъ возвращаются.

— Стало быть, и тамъ ничего нѣту?

— Можетъ, и есть, да ужъ очень много рабочихъ нашло!

— Э-эхъ! — крякнулъ ямщикъ. — Какъ и жить будемъ, кто его знаетъ…

А косари все шли и шли, и придорожная пыль пестрѣла тысячами отпечатковъ ихъ лаптей.

Проѣхали станцію безъ особенныхъ приключеній. Но на слѣдующей опять вышла непріятная сцена, которая очень разстроила Васю. Пока перепрягали лошадей, онъ присѣлъ на крыльцѣ, а отецъ ушелъ въ избу расписываться въ почтовой книгѣ. Вдругъ изъ сѣней послышался громкій и раздраженный крикъ. Вася вздрогнулъ и сталъ прислушиваться. Кричалъ содержатель почтовой станціи, кудрявый мужикъ съ красивыми глазами. Онъ грубо требовалъ прогоны за тройку, а отецъ что то говорилъ ему вполголоса и просительно. И чѣмъ больше онъ понижалъ голосъ, тѣмъ громче и нахальнѣе оралъ мужикъ.

— Мнѣ что? Я тройку предоставлю хоть сею минутую, а вотъ вы мнѣ прогоны подайте! Безъ прогоновъ лошадей не отпущу.

— Но послушай…

— Чего тамъ слухать? И слухать нечего! Давай прогоны — и никакихъ… Я вѣдь не погляжу, что вы тамъ…

— Ты обязанъ…

— Ничего я не обвязанъ! Вы мнѣ не начальство! Коль не можешь прогоновъ внести, нечего и на тройкахъ ѣздить. Въ тарантасѣ тоже!.. Его, демона, тройкой то и не сволочешь!.. Ты бы въ него жену свою запрягъ, да и ѣхалъ, она у те, небось, гладкая!..

Вася вскочилъ, какъ ужаленный, и подбѣжалъ къ двери.

— Папа! Папа! — позвалъ онъ, весь дрожа отъ негодованія и обиды.

Ступицынъ вышелъ. Онъ былъ сконфуженъ, на лицѣ выступилъ потъ, на дрожащихъ губахъ блуждала растерянная, безпомощная улыбка. Вася взглянулъ на него почти со злобой.

— Что это у васъ тамъ? Чего онъ ругается?

— Да это такъ… Ты, Вася, не того… не волнуйся… Пустяки, уладится!

— У васъ денегъ нѣтъ? — въ упоръ глядя на отца, спросилъ Вася.

— Да видишь ли… Нѣтъ, Вася; право, ты это…

Но Вася торопливо отперъ свою сумочку, вынулъ синенькую бумажку — все, что осталось у него отъ дорожныхъ расходовъ, — и сунулъ отцу. Онъ чувствовалъ, что еще минута, — и онъ расплачется…

— Ты, Вася… Я тебѣ отдамъ!.; пробормоталъ Ступицынъ

— Да ну ужъ, — идите! рѣзко крикнулъ на него сынъ.

Старикъ быстро-быстро заморгалъ глазами, хотѣлъ что то сказать, но только жалко улыбнулся и ушелъ. «Гадость какая»! презрительно прошепталъ Вася ему вслѣдъ. «Доводить себя до такого… униженія… Возмутительно»!

А къ крыльцу, гремя бубенчиками, уже подкатила тройка, и содержатель почтовой станціи, какъ ни въ чемъ не бывало, съ изысканной вѣжливостью подсаживалъ Ступицыныхъ въ тарантасъ и предупредительно обминалъ подъ Васей подушку, говоря:

— Вотъ такъ, барчукъ, подъ задъ-то, подъ задъ-то ее, сидѣть мякше будетъ! Ну, съ Господомъ, дай Богъ всего!.. Счастливо!

Тарантасъ загрохоталъ по крѣпкой, какъ желѣзо, землѣ, застонали и запѣли колокольчики. Вася сидѣлъ молча, отвернувшись отъ отца. Тотъ въ свою очередь не глядѣлъ на сына. Только когда отъѣхали отъ села, онъ робко сказалъ: