РБ 1902 (ДО)

I.

Стремительно прорѣзывая ночной воздухъ, загадочно сверкая круглыми глазами, вытянувъ гибкое, длинное тѣло, поѣздъ несся къ городу шумно, гордо и бурно. Потомъ, замедливъ плавный и вѣрный ходъ, лязгая и громыхая буферами, онъ остановился у станціи. Темная масса людей волною хлынула на платформу, заполнила выходы и разсѣялась на улицахъ. На вокзалѣ опять на время стало пусто и тихо. Ослѣпительный электрическій свѣтъ заливалъ обширный Wartsaal, освѣщая художественную рѣзьбу колоссальныхъ стѣнъ и живопись высокаго, куполообразнаго потолка.

Этотъ высокій потолокъ, казалось, поднялся еще выше, а его стѣны отодвинулись еще дальше, когда въ нихъ вступила маленькая фигурка мальчика, а можетъ быть, и юноши въ странномъ длинномъ кафтанѣ, болтавшемся почти до пятъ, съ рукавами, покрывавшими кисти рукъ. На ходу онъ махалъ руками, и отъ этого казалось, будто это легкое существо носится съ помощью крыльевъ, — особенно, когда, растерянный и ослѣпленный свѣтомъ, мальчикъ болѣзненно щурился и метался отъ одной затворенной двери къ другой. Ища выхода, онъ положительно напоминалъ какую-то темную ночную бабочку, залетѣвшую въ яркій фонарь. Усталый, отчасти испуганный, онъ остановился и, случайно бросивъ взглядъ на потолокъ, весь точно замеръ въ созерцаніи. Такъ смотритъ на живопись только художникъ, а воспринимать такъ сильно и ярко даже художникъ можетъ лишь въ ранней юности…

И точно, Сендеръ — художникъ. Не отрывая глазъ отъ нарисованной на потолкѣ картины, выгнувъ свои длинныя, темныя крылья, это тихое, странное существо долго стояло-бы съ закинутой кверху головой, если-бы неожиданный грохотъ вновь принесшагося поѣзда не заставилъ его вздрогнуть… Онъ опять заметался по залѣ… Дверь открылась и онъ быстро шмыгнулъ въ нее. Въ другомъ залѣ его подхватила хлынувшая съ поѣзда толпа, онъ закружился, точно въ водоворотѣ и, какъ бы подхваченный свѣжей струей воздуха, очутился на улицѣ.

Толпа увлекала его за собою. Сендеръ радостно смѣшивался съ нею, но невольно остановился, пораженный стремительностью, съ какою толпа наполняла подъѣзжавшіе и отъѣзжавшіе трамваи, весело уносившіе ее по разбѣгающимся во всѣ стороны улицамъ. А по краямъ этихъ улицъ въ синеватомъ сумракѣ ночи такъ заманчиво тянулись безконечныя нити золотыхъ огоньковъ!

Одинъ вагонъ еще стоялъ, готовясь двинуться. Съ сильно бьющимся сердцемъ мальчикъ поднялся на ступеньки. Всѣ мѣста были заняты; кондукторъ, проведя его черезъ туго набитый и уже заколыхавшійся вагонъ на площадку трамвая, молча остановился передъ нимъ.

— Къ Галеви! — рѣшительно сказалъ Сендеръ, стараясь укрѣпить свое положеніе на раскачивавшейся площадкѣ.

— Десять пфенинговъ!.. Прошу, — лаконически отвѣтилъ кондукторъ.

Юноша сначала изумленно посмотрѣлъ на него, потомъ, сообразивъ, вынулъ кошелекъ и отдалъ кондуктору взятую наугадъ монету.

Какъ хорошо было на этой двигавшейся площадкѣ! Правда, было нѣсколько прохладно, вѣтеръ дулъ въ спину, но за то какъ плавно скользилъ мимо чудный городъ! Какъ восхитительны были освѣщенныя окна, какъ фантастично прекрасны казались женщины, внезапно попадавшія въ полосу свѣта и такъ же быстро утопавшія въ тѣни…

Между тѣмъ, трамвай, все удаляясь отъ освѣщенныхъ и нарядныхъ улицъ вступилъ въ темные, невзрачные кварталы. Сендеръ, закрывъ глаза, отдался очарованію плавнаго движенія трамвая. Ему казалось, что онъ плыветъ въ воздухѣ, окруженный розовымъ свѣтомъ, сотканнымъ изъ розовыхъ улыбокъ и мелькающихъ чудныхъ фигуръ…

— Чортъ возьми! Пора, однако, когда-нибудь и выдти изъ вагона, сударь! — раздался надъ нимъ грубый голосъ кондуктора.

Сендеръ встрепенулся. Что это? Темно, трамвай неподвиженъ и пустъ, какъ пуста и неподвижна улица съ теряющимися во мглѣ домиками и эта уснувшая площадь, пересѣкающая и ее, и рельсы.

— Боже мой, гдѣ-же я? — съ изумленіемъ спросилъ юноша.

— Что такое? — рѣзко переспросилъ кондукторъ.

— Но вѣдь мнѣ нужно къ Галеви!

— Здѣсь предмѣстье Швабингенъ.

— Но мнѣ нужно къ Галеви, — настойчиво повторилъ юноша, продолжая оглядываться съ изумленіемъ… Прямо изъ лавочки отца-букиниста въ маленькомъ захолустномъ городишкѣ онъ попалъ въ Мюнхенъ, о которомъ мечталъ, какъ о странѣ волшебной сказки. Въ каждой изящной женской фигурѣ на освѣщенныхъ улицахъ ему чудились жены и вдохновительницы художниковъ; среди подвижной толпы онъ искалъ жаднымъ взглядомъ типическія фигуры самихъ художниковъ, съ золотистыми кудрями… И вотъ передъ нимъ темная, глухая улица и кондукторъ, который на вопросъ о Галеви, величайшемъ изъ художниковъ этого художественнаго города, отвѣчаетъ съ полнымъ равнодушіемъ: — Такой улицы не существуетъ.

— Боже мой, — воскликнулъ юноша въ отчаяніи. — Но я говорю не объ улицѣ, а о великомъ художникѣ Галеви… Галеви, который написалъ Мендельсона и Спинозу.

— Не знаю… — И кондукторъ равнодушно пожалъ плечами.

Сендеръ съ изумленіемъ поглядѣлъ въ лицо человѣку, живущему въ Мюнхенѣ и не знающему Галеви. Это удивленіе, въ свою очередь, озадачило кондуктора, и нѣкоторое время они молча стояли другъ противъ друга.

— Прошу, однако, сойти! — вдругъ, нахмуривъ брови, крикнулъ кондукторъ. — Вагонъ не идетъ дальше.

Его голосъ былъ внушителенъ и рѣзокъ, лицо сурово и, при свѣтѣ фонаря, блеснули металлическія пуговицы. Это испугало юношу, и онъ поспѣшилъ сойти съ трамвая.

Онъ очутился одинъ среди пустынныхъ улицъ. И сѣрое, холодное утро застало его уже не мечтательнымъ, не возбужденнымъ и восхищеннымъ, а угрюмымъ и съежившимся отъ сырости и холода.

II.

Протяжный гудокъ раздался надъ городомъ, за нимъ другой. Въ ту-же минуту двери маленькихъ домиковъ стали раскрываться, изъ нихъ выбѣгали люди и, стуча деревянными башмаками, торопливо неслись всѣ по одному направленію въ ту часть города, которая возвышалась въ туманной дали своими громоздкими зданіями. Онъ провожалъ ихъ глазами, слѣдя, какъ силуэты мужчинъ, женщинъ и дѣтей лентой тянутся къ городу, который, точно раскрывъ свою пасть, поглощаетъ ихъ одного за другимъ.

— Куда они? Точно въ школу! — подумалъ Сендеръ, чувствуя себя нѣсколько бодрѣе при видѣ людей. — Сколько народу! У каждаго своя забота… И никто тебя не трогаетъ… И никому… — Ай, какъ красиво! — громко воскликнулъ онъ, глядя въ восхищеніи на городъ, загорѣвшійся въ первыхъ лунахъ восходящаго солнца… Въ его памяти встала невзрачная картина родного мѣстечка съ его лачугами, пустырями и заборами. При этомъ воспоминаніи онъ вздохнулъ глубоко и съ облегченіемъ.

— Вырвался таки! — сказалъ онъ, слегка откачнувшись назадъ, точно въ самомъ дѣлѣ отрываясь отъ чего-то.

— Я въ Мюнхенѣ, въ Мюнхенѣ! Я художникъ и иду къ художникамъ!

Широко улыбнувшись, Сендеръ засунулъ озябшія руки въ рукава и бодро пошелъ туда, куда тянулись кучки людей…

Надъ просыпающимся городомъ, какъ разорванная завѣса, подымался туманъ, быстро таявшій подъ лучами солнца… Люди забѣгали по улицамъ, загремѣла труба трамвая, точно возвѣщая торжество свѣта надъ мглой, зашумѣли, застучали лошади, экипажи, тачки съ фруктами, мальчики выкрикивали газеты, на подоконникахъ раскрытыхъ оконъ бѣлѣли подушки и перины, свирѣпо выколачиваемыя чистоплотными нѣмками. Начиналось какъ-бы второе утро, не мертвое, сѣрое утро фабричнаго люда, а веселое солнечное утро прислуги и мелкихъ чиновниковъ, студентовъ, школьниковъ…

Чаще всѣхъ встрѣчалась молодежь съ папками или подрамками подъ мышкой, съ ящиками, а то и прямо съ палитрами въ рукахъ. Эта молодежь шла въ одиночку или группами и всегда съ оттѣнкомъ вольности, не спѣша, характеризуя свой родъ занятій частыми остановками для наблюденій и громкими замѣчаніями по поводу промелькнувшей формы или пятна.

Одна изъ такихъ группъ, состоявшая изъ четырехъ человѣкъ, остановилась на улицѣ, въ жару оживленнаго спора. Молодые люди жестикулировали, перебивали другъ друга, слова: «реализмъ, тенденціонное искусство, идеалы чистаго искусства» — скрещивались въ воздухѣ, когда съ ними поровнялся не высокій, широкоплечій брюнетъ съ энергичнымъ смуглымъ лицомъ.

— А, вотъ и Леви, — крикнулъ одинъ изъ спорившихъ. — Стой, Леви, на какую это сходку ты несешься, какъ африканскій самумъ?.. Разрѣши вотъ нашъ споръ… Ты за чистое искусство или противъ?

— А что такое чистое искусство? — остановившись и повернувшись рѣзкимъ движеніемъ къ нимъ, спросилъ молодой человѣкъ.

— Да кто-же этого не знаетъ? Не уклоняйся и отвѣчай прямо на вопросъ!

— И все-таки: что такое чистое искусство? — спросилъ брюнетъ спокойно и, не дожидаясь отвѣта, быстро зашагалъ впередъ, сопровождаемый доносившимися до него насмѣшками товарищей.

Онъ проходилъ улицу за улицей, прямо и твердо глядя предъ собой, какъ человѣкъ, не знающій ни колебаній, ни сомнѣній. Его голубые глаза казались черными въ тѣни выдающагося лба и темныхъ почти смыкающихся бровей; его взглядъ былъ прямо устремленъ въ лица прохожимъ, которые при встрѣчѣ съ этимъ взглядомъ почти всегда отводили свой въ сторону, а пройдя мимо, часто оглядывались.

— Но, господинъ Леви, чортъ возьми, вы изломаете тротуаръ! — снова окликнулъ его голосъ за спиной.

Оглянувшись, Вольфъ увидѣлъ себя лицомъ къ лицу съ маленькой горбатой фигуркой своего учителя, г. Эпша, и къ немалому своему удивленію почти у самыхъ воротъ школы.

— Здравствуйте, г. Эпшъ, — сказалъ онъ, снимая шляпу, и сдѣлалъ движеніе, чтобы продолжать прерванный путь.

— Те-те-те, г. Леви, куда? Вы уже дней десять не являетесь въ школу… Что такъ залѣнились… Э? Хе-хе! Ну, ничего, ничего! Что же дѣлать, молодость, красавица жена, не правда-ли? Хе! Да, да, замѣчательная красота, удивительная красота, рѣдкая красота! Это… это…

— Вотъ мы подошли къ школѣ. До свиданья, господинъ Эпшъ.

— Те-те-те! Какъ-бы не такъ! Я хочу вамъ кое-что показать! Если ужъ вы не работаете сами, то должны, по крайней мѣрѣ, видѣть и знать, что такое настоящая, истинноевропейская школа. Пойдемте, только пойдемте!

— Что же, — интересная группа или модель? — спросилъ Вольфъ, неохотно слѣдуя за нимъ.

— Терпѣніе! вотъ увидите.

Пройдя дворъ, они вступили на узенькую, длинную дорожку, извивавшуюся между двумя заборами и упиравшуюся въ небольшой дворикъ, вѣрнѣе — садикъ, прижавшійся къ небольшому одноэтажному дому, построенному въ древне-русскомъ стилѣ. Говорятъ, какой-то русскій князь обучался когда-то въ Мюнхенѣ живописи и построилъ это ателье, съ окномъ во всю стѣну. У него было намѣреніе писать историческую картину, но, внезапно принявъ рѣшеніе поучиться еще новѣйшей французской техникѣ, онъ продалъ домъ за безцѣнокъ и укатилъ въ Парижъ. Съ тѣхъ поръ, по капризу судьбы, водворилось въ этомъ зданіи изъ тесанныхъ бревенъ съ изящной русской рѣзьбой настоящее французское искусство съ его утонченной техникой въ лицѣ маленькаго горбатаго нѣмца, г-на Эпша, шестнадцать лѣтъ проработавшаго въ Парижѣ подъ руководствомъ всѣхъ его свѣтилъ до Констана, Коллэна, Каролюсъ-Дюраца включительно. Чуждый художественнаго творчества, онъ, однако, превосходно развилъ въ себѣ технику, тонкую критику техники другихъ, и былъ недурной преподаватель.

Ученики всѣхъ націй быстро наполнили его ателье.

— Ну, что, — есть на что посмотрѣть? — торжественно воскликнулъ Эпшъ, снимая пальто и ища свободный гроздь на стѣнѣ, густо увѣшанной верхнимъ платьемъ учениковъ. Онъ закурилъ сигару и, бросивъ взглядъ въ-зеркало, вытащилъ изъ бокового кармана своего пиджака уголокъ краснаго шелковаго платочка. Этотъ обворожительный шелковый кончикъ неизмѣнно украшалъ его грудь и нѣкоторыхъ вводилъ въ заблужденіе, издали напоминая орденскую ленточку. Свѣтло-сѣрые штаны съ широкими черными полосами по швамъ довершали эффектъ изысканной фигуры.

При входѣ учителя, въ мастерской водворилось нѣкоторое подобіе тишины и прилежанія. Повернувшись къ своимъ холстамъ, ученики ревностно принялись пестрить ихъ штрихами, то стирая, то снова накладывая ихъ, или, вытянувъ впередъ руку, съ помощью отвѣса или линейки устанавливали и соизмѣряли положеніе и соотношеніе линій раскинувшагося на подставкѣ обнаженнаго тѣла натурщицы.

Видя, съ какимъ вниманіемъ Вольфъ остановилъ свой взглядъ на послѣдней, Эпшъ сказалъ торжествующимъ тономъ:

— То-то же! Вѣдь правду я вамъ сказалъ? Поищите-ка такую натуру въ академіи! Какъ бы не такъ! Тамъ банальность, итальянщина. Все скучно, академично, да. Тамъ никто не заботится, чтобы пріохотить ученика, чтобы, такъ сказать, вдохновить его. А такая натура, такая поза возбуждаетъ, оживляетъ, привлекаетъ къ работѣ. Посмотрите-ка на это розовое тѣло поросенка, — какъ оно переливается, ласкаетъ глазъ. Э? А эти рыжіе волосы во вкусъ Рубенса… Э? То-то-же!

Послѣ этой тирады профессоръ развернулъ свертокъ нѣжно сиреневаго шелковистаго газа.

— Вотъ, господа, я принесъ вамъ фонъ. Нарочно разыскалъ въ магазинѣ. Что, заботились бы такъ о васъ въ академіи… а? Тамъ о такихъ тонкостяхъ и не думаютъ! Выкрашена стѣна въ коричневую краску, — recht, пусть будетъ коричневая краска! Имъ все равно, что рисуется на этомъ фонѣ: старая карга, грубая мужская мускулатура или пикантный, тонкій прозрачный кусочекъ, какъ вотъ этотъ! Вымазалъ маляръ стѣнку коричневой краской… Отлично! Пусть будетъ коричневый фонъ!.. Ну, а какъ вамъ, господа, нравится вотъ этотъ лиловый тонъ къ рыжимъ волосамъ… э? То-то-же! Ха… Ну, теперь помогите мнѣ устроить всю эту исторію…

Нѣсколько человѣкъ съ живостью бросили работу и побѣжали къ учителю. Ширма была передвинута и моментально задрапирована газомъ.

— Восхитительно! — послышались голоса учениковъ.

— Хе… хе… то-то-же — вотъ! Смотрите, — отодвигаясь подальше и заслоняясь ладонью отъ свѣта, щурился Эпшъ, — смотрите, это настоящій французскій шикъ! Желтоватые, сиреневые, розовые тоны нѣжно переливаются, играютъ, исчезаютъ другъ въ другѣ, ни начала, ни конца! Все это ласкаетъ взоръ, стушевывается, закругляется, играетъ… — Э, г-нъ Леви! Что скажете?

Повернувшись на каблукахъ, онъ остановилъ свой взглядъ на Вольфѣ и окинулъ торжествующимъ взоромъ весь классъ.

— Вотъ это я называю шикъ!

— Да, да, восхитительно, безподобно, — вторили ученики.

Эпшъ подошелъ къ одному изъ мольбертовъ.

— Ну, на что это у васъ похоже? — вознегодовалъ онъ. — Къ чему эти грубыя линіи? Рисовать надо такъ, чтобы воздушность и легкость чувствовались уже въ наброскѣ.

Смахнувъ замшей рисунокъ, онъ взялъ уголь. Ученики быстро сгруппировались вокругъ учителя, восхищаясь легкостью, съ какой изъ-подъ ловкой руки мастера возникали изящныя формы молодого тѣла.

— Вотъ какъ надо работать! — сказалъ онъ, оставляя уголь. — Прищурьте глаза и сравните! Только прищурьте глаза — это главный принципъ! Линію надо брать въ ея цѣломъ, схватить ея изгибъ, какъ это дѣлаютъ французы, поняли? Не копаться, не топтаться, не царапать на одномъ мѣстѣ. Одинъ, два удара и готово — отъ начала до конца! Вотъ это — французскій методъ. Что за дѣло до мелочей? Было бы вѣрно въ общемъ! Такъ-ли я говорю?

Ученики восторженно соглашались, толкаясь на перебой у мастерски набросаннаго рисунка.

— Главное, прищурить глаза и сравнить, — твердилъ Эпшъ, переходя отъ одного мольберта къ другому. — И не спать! Художникъ долженъ быть всегда въ возбужденномъ состояніи, это главный принципъ. Въ другихъ школахъ объ этомъ не заботятся, а я считаю это первымъ условіемъ… Ну, господа, кажется… съ своей стороны я дѣлаю все, что могу, — съ усмѣшкой прибавилъ онъ. — Не такъ-ли?

Дружный смѣхъ встрѣтилъ шутливый вопросъ учителя.

— Пауза, — сказалъ кто-то.

Эпшъ взглянулъ на часы.

— Да, пора. Модель позируетъ лишнихъ десять минутъ. Пауза, — повелительно сказалъ Эпшъ.

Натурщица потянулась, расправляя онѣмѣвшіе члены, и медленно поднялась.

— Стой, Бетти, не трогаться! — восхищенно скомандовалъ Эпшъ уже готовой соскочить съ подставки натурщицѣ. — Вотъ поза! Сколько ни устанавливай натуру, никогда не придашь ей той граціи, какую она иной разъ найдетъ сама. Смотрите-ка, смотрите! Вѣдь это сочно, какъ у Рубенса, и шикарно, какъ у французовъ. Кромѣ меня, только французы понимаютъ, что такое шикъ.

Натурщица стояла неподвижно. Классъ упивался ея красотой.

— Можно мнѣ сойти? — спросила она, взглянувъ черезъ плечо на профессора.

— Еще минуточку… Приподними немного руку… вотъ такъ. Браво! Ну, теперь сходи!

Натурщица, какъ кошка, спрыгнула съ высокой подставки между тѣсно сдвинутыми мольбертами, медленно раздвигаемыми передъ нею, прошла въ уголокъ, гдѣ въ безпорядкѣ разбросаны были ея вещи, и, накинувъ на себя темную шаль, спряталась за ширму. Тамъ быстро сгруппировалась большая часть молодыхъ жрецовъ чистаго искусства. Тихое хихиканье, прерываемое сдержанными взвизгиваніями или крѣпкимъ словцомъ, покрываемымъ громкимъ хохотомъ, во все время паузы доносились изъ-за ширмы.

— До свиданья! — повернувшись къ Эпшу, сказалъ Вольфъ.

— Постойте, постойте, пойдемте вмѣстѣ! Мнѣ нужно вамъ кое-что сказать, подождите! Я вотъ покажу только этому несчастному, какъ надо рисовать.

— Господинъ Эпшъ, — почтительно сказалъ недавно поступившій юноша съ тонкимъ польскимъ лицомъ, — пришли натурщики.

— А, это кстати: мнѣ нужно приготовить модель къ будущей недѣлѣ, пусть войдутъ.

Въ комнату вошли сгорбленная старушка, два подростка: бѣлокурая дѣвочка десяти и смуглый мальчуганъ двѣнадцати лѣтъ, и молоденькая, кудрявая дѣвушка, которая сразу завладѣла общимъ вниманіемъ.

— Ба! Нинетта, ты опять къ намъ?

— Нинетта, Нинетта пришла!

Молодую дѣвушку моментально окружили.

— Ахъ, ты, колибри! Ты опять у насъ? А мы о тебѣ соскучились, Нинетта!.. Какъ ты поживаешь, Нинетта?!. не притупился ли еще твой носикъ, Нинетта, твой язычекъ, Нинетта, и твои зубки?.. — забрасывали ее со всѣхъ сторонъ.

— Что ни говори, а больше всѣхъ соскучился о тебѣ я, моя обожаемая Нинетта, — съ серьезнымъ видомъ сказалъ протискавшійся къ ней долговязый американецъ и, обнявъ, поцѣловалъ ее прямо въ губы. Сдѣлавъ это, онъ съ тѣмъ же серьезнымъ лицомъ вернулся на свое мѣсто.

Эпшъ разсмѣялся.

— О, эти американцы практичный народъ!

— Такъ что же, Нинетта, взять тебя, что ли? Ты плохо сидишь и вертишься… — нерѣшительно раздумывалъ вслухъ Эпшъ.

— Ахъ, г. Эпшъ, я буду стоятъ хорошо, вотъ увидите, г. Эпшь, — вертясь на своихъ маленькихъ ножкахъ и поворачивая кудрявую головку, щебетала дѣвушка. — Я буду сидѣть хорошо, — твердила она.

— Какъ мышь въ западнѣ! — сказалъ кто-то.

— Или тигренокъ въ клѣткѣ, — прибавилъ другой.

— Или чертенокъ.

— Или колибри на вѣткѣ…

— Колибри, колибри! Вотъ это вѣрно!

— Такъ какъ же, господа, — прервалъ этотъ шумный потокъ Эпшъ, — взять ее, что ли?

— Взять, взять, конечно, взять! — раздалось отовсюду.

— Рѣшено: ты остаешься, Нинетта,

Нинетта поклонилась и, стрѣльнувъ глазами направо и налѣво, вышла, увлекая за собою цѣлый хвостъ молодежи.

Маленькая, сморщенная старушка съ тоскливой, почти безнадежной улыбкой выдвинулась впередъ.

— Нѣтъ, старая, ты не годишься, — улыбаясь, сказалъ Эпшъ. — У насъ, слава Богу, Деннеровъ нѣтъ, чтобы вырисовывать твои морщины.

— Для act’а бы ее! — пошутилъ кто-то.

— Бабушка, раздѣвайтесь!

— Не понадобится ли кому… на дому? — безнадежно заглядывая въ глаза окружающимъ, проговорила старушка. Но ей никто не отвѣтилъ.

Со вздохомъ она повязалась платкомъ и вышла изъ мастерской.

— Итакъ, мнѣ сейчасъ нужно еще поискать натуру для сегодняшняго вечерняго act’а. Гмъ… Впрочемъ, не поставить ли кого-нибудь изъ этихъ? — указалъ онъ на скромно выдвинувшихся впередъ дѣтей. — Дѣвченка недурна, а вы мало штудировали дѣтское тѣло… Или лучше поставить ихъ въ группу, а? Контрастъ темнаго и нѣжно-розоваго тѣла можетъ дать недурное пятно. Какъ вы думаете, господа?

— Г-нъ Эпшъ, — еще натурщики!

— Прекрасно, пусть войдутъ. А… Г-мъ… Эти…

Въ мастерскую вошелъ высокій, крѣпкій мужчина въ крайне потертомъ пиджакѣ и брюкахъ съ такимѣ обиліемъ заплатъ, что, казалось, эта важная часть его костюма только и составлена изъ аккуратно сшитыхъ кусковъ болѣе или менѣе одноцвѣтной матеріи. Не лучше выглядѣла сопровождавшая его женщина.

— Г-мъ… г-мъ… Это нѣсколько скучно, — отводя отъ нихъ глаза, проговорилъ, наконецъ, Эпшъ. — Женщина мало интересна, мужчина же не нуженъ: у насъ вторую недѣлю на вечернихъ классахъ стоитъ мужская модель. Впрочемъ, такъ какъ уже поздно и врядъ-ли кто-нибудь еще придетъ, то я, пожалуй, предложилъ бы слѣдующее: на сегодня взять кого-нибудь изъ нихъ, а на будущей недѣлѣ поставить группу дѣтей… Э?

— Это вѣрно.

— Ну, такъ кого же, господа: мужчину или женщину?

— Мужчину? Ни за что! Вы сами сказали: «двѣ недѣли!»

— Разнообразіе — «главный принципъ».

— Что касается меня, то я принципіально и всегда за женщину, — сказалъ протяжно чей-то голосъ.

— Чортъ возьми! Только не за эту, — пробормоталъ другой.

— Какъ знать? — шепнулъ третій.

— Хорошо, — рѣшилъ Эпшъ, — раздѣвайтесь, мы васъ посмотримъ.

Женщина поблѣднѣла, не менѣе ея поблѣднѣлъ и мужъ.

— Я думала, — запинаясь, сказала она, — я думала, не пригодится ли вамъ моя голова?

— Да вы не бойтесь! У насъ тепло, сквозняковъ нѣтъ, не такъ, какъ въ другихъ мастерскихъ, которыя… — началъ Эпшъ.

— Нѣтъ, видите ли, — смущенно перебила его женщина, — Я, видите ли, собственно, не натурщица по профессіи.

— Не бѣда! Вы думаете, надо этому учиться. Вонъ маленькія дѣти, и тѣ знаютъ эту науку.

— Г. Эпшъ! мнѣ кажется… она стыдится, — конфузливо вмѣшался молодой полякъ.

— Стыдится? Вотъ-те и на! Такъ зачѣмъ и идти въ натурщицы? Фу! Только время отнимаютъ. Дѣти, раздѣвайтесь для группы!

Дѣти проворно стали раздѣваться. Женщина, не двигаясь съ мѣста, переглянулась съ мужемъ, и Эпшъ случайно подмѣтилъ этотъ взглядъ.

— Вотъ если бы вы все время позированія могли сохранить такое выраженіе, какъ сейчасъ, то я оставилъ бы васъ для головы, — съ добродушной шутливостью замѣтилъ онъ.

Женщина, сохраняя то же выраженіе на лицѣ, смотрѣла на него.

— Зачѣмъ вы не ищете себѣ другой работы? — съ оттѣнкомъ участія спросилъ Эпшъ.

— Мы теперь безъ работы, — отвѣтилъ мужъ, — рабочіе нашей фабрики уже двѣ недѣли бастуютъ, хозяева не поддаются. У насъ дома четверо дѣтей, господинъ профессоръ.

— Что дѣлать, за то горькій опытъ научитъ васъ не повторять глупостей. Мнѣ васъ жаль, мнѣ нуженъ act.

— Спросите въ другихъ мастерскихъ, не понадобится ли тамъ? — снова вмѣшался чей-то робкій участливый голосъ.

— Уже спрашивали. Нигдѣ не принимаютъ.

— Фридрихъ! — сказала женщина, и вдругъ осѣклась.

Мужъ взглянулъ на нее.

— Фридрихъ, я буду стоять, какъ потребуетъ господинъ профессоръ.

Фридрихъ слегка отвернулся.

— Это невозможно… — съ усиліемъ вымолвилъ онъ.

— А дома… Вѣдь ждутъ же!.. Господинъ Эпшъ, я буду стоять! — громко и рѣшительно сказала она.

Фридрихъ, молчалъ. Эпшъ посмотрѣлъ на часы.

— Черезъ пять минутъ кончается пауза. Я васъ поставлю въ позу, которой вы должны держаться вечеромъ. Господа, сегодня вечеромъ я не приду. Вы установите ее сами, прошу запомнить позу.

Женщина сняла платокъ.

— Фридрихъ, ты лучше уйди.

— Нѣтъ ужъ… я останусь… пока не кончится…

И онъ сталъ напряженно смотрѣть на свою медленно раздѣвавшуюся жену. Дѣти, совсѣмъ голенькія, съ огорченіемъ и упрекомъ уставились на забывшаго ихъ профессора.

— А мы?.. — наконецъ, выговорилъ мальчикъ.

— Ахъ, вы, поросята!.. — смѣясь, обратился къ нимъ Эпшъ. — Одѣвайтесь снова! Я поставлю васъ на будущей недѣлѣ.

— Ну, да… «на будущей!» Вы забудете…

Это замѣчаніе, сказанное жалобнымъ дѣтскимъ тономъ, вышедшимъ изъ наивно надувшихся губокъ, почему-то разсмѣшило всѣхъ.

— Ахъ, вы, поросята! — хохоталъ Эпшъ. — Это вы всегда норовите обмануть. Условишься съ вами, назначишь день, часъ, ждешь — анъ, глядь, вы уже гдѣ-нибудь и договорились въ другомъ мѣстѣ. Ха-ха-ха… Тоже протестанты нашлись! Однако, поторопись, поторопись, — добродушно обратился онъ снова къ женщинѣ. Скорѣй, пожалуйста! Что тамъ еще, право, за церемоніи! Ты вовсе не такъ красива, милая! При томъ, тутъ все люди свои: видали и не такіе виды.

Женщина перевела духъ. Она сняла юбку и теперь стояла передъ толпой мужчинъ въ одной рубахѣ. Взглядъ ея съ выраженіемъ отчаянія остановился на мужѣ, но этотъ сильный, крѣпкій товарищъ, на котораго она привыкла опираться, не выдержалъ испытанія. Онъ задрожалъ и вдругъ, пошатнувшись, схватился за грудь и выбѣжалъ вонъ.

Вольфъ Леви бросился вслѣдъ за нимъ.

III.

Новый взрывъ смѣха и громкіе апплодисменты потрясли стѣны мастерской.

Въ мастерскую входилъ торжественномъ шагомъ молодой человѣкъ, невысокій и полный, за золотистыя, вьющіяся колечкомъ кудри и румяное лицо прозванный товарищами Aengelchen. Онъ сохранялъ искусственную серьезность. За нимъ слѣдовало странное существо въ длиннополомъ кафтанѣ, болтавшемся почти до земли, и съ длинными рукавами, закрывавшими кисти рукъ. Цѣлый градъ вопросовъ, замѣчаній и шутокъ посыпался на обоихъ.

— Ура, Aengelchen, браво! Изъ какого звѣринца ты привелъ намъ такой экземпляръ?

— Господи Іисусе, вѣдь это — жидъ, вѣдь это же настоящій нашъ польскій жиденокъ, — искренно обрадовался соотечественнику полякъ.

— Хо-хо! Что за костюмъ, что за фигура, famos!

— Прелестная находка, чудесная модель, — воскликнулъ и Эпшъ. — Гдѣ вы откопали ее, господинъ Фелихратъ?

Aengelchen не выдержалъ роли и покатился со смѣху.

— Ну, вотъ, я такъ и зналъ!.. Ей Богу, честное слово, я не сомнѣвался, что всѣ примете его за модель. Я былъ увѣренъ. Я шелъ сюда и думалъ: вотъ отворю дверь, и всѣ закричатъ: «Aengelchen привелъ модель»! — Ну, да въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго. Я подумалъ бы то же самое. Представьте: иду сюда и вижу вотъ это… Вотъ такъ модель, думаю. Подхожу ближе, и онъ подходитъ ближе, я смотрю на него, и онъ смотритъ на меня. И вдругъ говоритъ: «извините, вы художникъ? Я, говоритъ, тоже художникъ.»

— Такъ и сказалъ? Ха-ха-ха!

— Такъ и сказалъ. «Вы, говоритъ, художникъ? Я, говоритъ, тоже художникъ.» Ну, честь имѣю представить господа: С-сендеръ Блюменталь, господинъ т-тоже х-художникъ!

Апплодируя и хохоча, всѣ тѣснымъ кольцомъ окружили нашего юнаго знакомаго. Апплодисменты, шутки и смѣхъ нисколько не озадачили Сендера, напротивъ, онъ отвѣчалъ на этотъ пріемъ радостной, привѣтливой улыбкой. Онъ не былъ оскорбленъ. Смѣются надъ его костюмомъ?.. Что же тутъ удивительнаго? Онъ и самъ смѣется надъ нимъ. Но вѣдь костюмъ легко перемѣнить, и тогда не надъ чѣмъ будетъ смѣяться. Вѣдь теперь все начнется сызнова, — вся жизнь съ самаго начала!

Къ тому же, — что за дивное зрѣлище открылось передъ нимъ въ этой комнатѣ: мольберты, этюды, статуи, картины, художники! Настоящіе живые художники, люди, которыхъ доселѣ онъ видѣлъ только въ мечтѣ. Вотъ они — шумной, веселой толпой окружаютъ его съ палитрами, кистями и рейсфедерами въ рукахъ! Они любуются имъ, восхищаются его глазами, оваломъ, улыбкой, даже зубами… Во снѣ это или на яву?

Любовно, довѣрчиво и радостно встрѣчая обращенные къ нему взгляды, онъ извлекъ изъ-за пазухи какой-то обернутый въ газетную бумагу свертокъ и сталъ развязывать узелъ красиво связывающей его старенькой шелковой ленты.

— Halt! Что это такое? Неужели же ка-артины?

— Это Aengelchen отдалъ ему на храненіе свои любовныя письма.

— Т-ссъ… Не пачка-ли это фальшивыхъ бумажекъ?

— Не средство-ли противъ мозолей?

— Онъ походитъ на миніатюрнаго алхимика.

— Счастье его, что я не Торквемада. Какъ охотно привязалъ бы я его къ столбу и развелъ бы подъ нимъ костеръ. Темная фигура, блѣдное лицо и пламя костра… Да, это такое пятно, такое… Прямо — Рибейра.

— А я нахожу, что онъ совсѣмъ во вкусѣ Галеви. Помнишь его «Христосъ отрокъ»?

— Галеви, вы знаете Галеви? — встрепенулся Сендеръ. — Гдѣ онъ живетъ?

Этотъ стремительный вопросъ, на грубомъ еврейскомъ жаргонѣ, отдѣльныя слова котораго онъ старался германизировать, произнося на а, хоть и былъ понятъ всѣми, но вызвалъ такой взрывъ смѣха, что Сендеръ впервые смутился и, слегка поблѣднѣвъ, изумленно расширилъ глаза.

— Ну, ну, покажи-ка, что ты тамъ сталъ развертывать? — добродушно сказалъ Эпшъ. Ему любопытно было взглянуть на работы самобытнаго художника. Переглянувшись кой съ кѣмъ изъ улыбающейся молодежи, онъ случайно бросилъ взглядъ на подставку для моделей.

— Ба! — воскликнулъ онъ съ живостью, — гдѣ же натурщица?

— Въ самомъ дѣлѣ… Ну-ка за ширмой? Да нѣтъ, и тамъ ея нѣтъ!

— Куда же она дѣвалась? Посмотрите-ка въ передней!

— Не ходите! Она ушла. Минутъ пять тому назадъ вернулся ея мужъ, что-то ей сказалъ, она вскочила, одѣлась и побѣжала съ нимъ. Я самъ видѣлъ, хотѣлъ даже сказать, но…

— Вотъ те и на! Сбѣжала? Вы сами видѣли?.. Экіе прохвосты! Вотъ видите, господа!.. Чортъ возьми! Что же дѣлать?.. Да, у насъ есть еще эти дѣти. Ну, ребята, ваше счастье, раздѣвайтесь опять, да скорѣе, попроворнѣй! Заболтался я тутъ!

И покуда Эпшъ устанавливалъ группу, всѣ забыли о Сендерѣ, бросаясь къ своимъ мольбертамъ, поднимая ихъ на воздухъ или волоча за собой, чтобы поскорѣй захватить наивыгоднѣйшія мѣста.

Одинъ изъ учениковъ, имѣвшій привычку работать стоя, то отодвигаясь отъ мольберта, то приближаясь къ нему, зашелъ слишкомъ далеко и наступилъ на одинъ изъ рисунковъ Сендера, которые тотъ для удобства разложилъ на полу. Остановившись и разсѣянно взглянувъ на испуганное лицо автора, онъ поглядѣлъ на картонъ подъ своимъ сапогомъ, фыркнулъ, отодвинулъ его носкомъ и, наклонивъ голову на бокъ, снова сосредоточенно зашагалъ къ своему станку.

Сендеръ съ ужасомъ провожалъ глазами его удаляющуюся спину… Потомъ наклонился, осторожно стеръ полой кафтана пыльное пятно, оставшееся на бумагѣ отъ подошвы художника, постоялъ еще съ минуту въ неспокойномъ раздумьи и, вдругъ оглядѣвшись кругомъ, торопливо собралъ свои рисунки, свернулъ ихъ въ рулонъ и, крадучись какъ кошка, выскользнулъ изъ мастерской.

— Надо разыскать Галеви, — шепталъ онъ помертвѣвшими губами. — Ничего… Прежде всего — ему! Я вѣдь знаю, гдѣ академія… Мы съ этимъ Энгельхеномъ проходили, кажется, сюда… ну да, это направо! Я пойду туда! Тамъ на площадкѣ такъ много людей… все натурщики… стоятъ на показъ, какъ лошади на базарѣ! Сами они порой одѣты очень смѣшно! Какъ въ циркѣ… Они не засмѣютъ меня… И они знаютъ… Конечно, не могутъ они не знать, гдѣ живетъ Галеви!

Радуясь своей мысли, Сендеръ припалъ губами къ крану, изъ котораго текла вода, съ тѣмъ самымъ восточнымъ движеніемъ, съ какимъ это дѣлали его прапрадѣды въ пустынѣ, досталъ изъ кармана сухарь и, грызя его на ходу, прошелъ черезъ калитку на улицу.

IV.

А не болѣе десяти минутъ назадъ изъ этой же калитки вышелъ Вольфъ Леви, который лучше натурщика могъ бы и понять и удовлетворить его. Бросившись изъ мастерской за убѣгающимъ рабочимъ, онъ, правда, скользнулъ взглядомъ по фигурѣ, которая въ другое время поглотила бы все его вниманіе, но потрясенный однимъ образомъ, онъ настолько слабо воспринялъ другой, что тотчасъ же и забылъ о немъ. Отозвавъ рабочаго въ уголъ двора, онъ что-то съ волненіемъ говорилъ ему, совѣтовалъ, далъ ему какой-то адресъ и, сунувъ ему въ карманъ нѣсколько монетъ, стремительно направился къ калиткѣ.

— А, Леви, ты пойманъ на мѣстѣ преступленія! — въ догонку закричалъ ему товарищъ. — Я видѣлъ, какъ ты давалъ этому человѣку деньги, и разскажу объ этомъ классу! Послушай, ты уже домой?

— Да.

— Принеси мнѣ вечеромъ твои замѣтки по анатоміи.

— Я не приду.

— Ну, завтра.

— До конца мѣсяца я буду работать у себя. Зайди ко мнѣ, если хочешь.

— Отлично. Я пойду съ тобою сейчасъ.

— Зайди лучше завтра: я хотѣлъ бы сегодня поработать.

— Ты великолѣпенъ… Но постой, я все же провожу тебя немного… Сейчасъ…

Онъ поплелся въ уборную, схватилъ шляпу, манжеты и трость и со всѣхъ ногъ бросился въ догонку за Леви.

— Постой, невѣжа! — крикнулъ онъ, смѣясь. — Нагрубилъ и даже подождать не хочешь. А я отъ тебя нынче не отстану. Ты мнѣ долженъ разъяснить загадку: что ты такое въ самомъ дѣлѣ?

— Обыкновенный человѣкъ. А ты?

— «Человѣкъ, человѣкъ», ты слишкомъ человѣкъ, я тебя знаю; вотъ это-то и погубитъ тебя: художникъ не долженъ быть человѣкомъ или онъ рискуетъ остаться диллетантомъ. Запомни мои слова: ты потерянъ для искусства.

— Буду утѣшаться надеждой, что искусство потеряетъ кое-что и во мнѣ, — улыбнулся Леви. — Но объясни мнѣ, чѣмъ же, по твоему, долженъ быть художникъ?

— Только художникомъ, актеромъ, способнымъ переживать, не проникаясь… А у тебя, братъ, все «прочувствовать, выстрадать»… Вздоръ! Ты помнишь Рембо? Создавая свою «добродѣтель», онъ развращалъ натурщицу, позировавшую для нея, и вмѣстѣ со славой его ждетъ скандальный процессъ. Рафаэль, ха-ха-ха, божественный Рафаэль умеръ отъ разврата. А ты думаешь, — неожиданно прибавилъ онъ, — твой Галеви не актеръ?

— Галеви?!

— Да, да, Галеви, каждое произведеніе котораго, какъ ты думаешь, написано кровью сердца и сокомъ нервовъ, это хорошій актеръ, подмостки котораго — холстъ, мимика — линія, пафосъ — краски и ничего больше. Брошена кисть, — сыграна роль, пролиты слезы надъ Гекубой, и артистъ стоитъ, раскланиваясь, оглушенный апплодисментами. Огни потушены… и великій человѣкъ плыветъ по мостовой на англійскихъ рессорахъ такъ плавно, такъ ровно, что даже нечаянный толчокъ производитъ лишь звонъ, сладкій золотой звонъ въ его выпуклыхъ карманахъ. Ну-съ, а затѣмъ его встрѣчаютъ швейцаръ, камердинеръ, жена, онъ улыбается имъ, они улыбаются ему, и для нихъ онъ — такой обыкновенный, маленькій, крохотный человѣчекъ…

— Нѣтъ генія для его лакея, — это извѣстно.

— Ни для его жены, да я еще прибавляю, ни для его товарищей. Кто успѣлъ побывать на кухнѣ искусства, среди этихъ поваровъ, кухонныхъ мальчишекъ и кухарокъ…

— Тотъ признаетъ только соусы?

— Не иронизируй! Ты свои первые уроки получилъ въ Россіи, вѣроятно, среди аркадскихъ пастушковъ, которые краснѣютъ, какъ дѣвушки, поступая къ намъ. А я съ двѣнадцати лѣтъ дышу воздухомъ мастерскихъ! Добродѣтель?.. Покажи мнѣ ее! Ты? Э, да ты еще молодъ… Галеви? Ха-ха! Этотъ мизантропъ, этотъ индѣйскій пѣтухъ, этотъ прозванный уже Мефистофелемъ насмѣшникъ, издѣвающійся и надъ художниками, и надъ самимъ искусствомъ! Ты самъ признаешь: онъ мало образованъ, ничѣмъ не интересуется, а я еще знаю, что онъ плохой семьянинъ, грубъ, золъ, завистливъ…

— Ты слишкомъ много знаешь… Кому же онъ завидуетъ, скажи, пожалуйста?