Россия и Англия в Турции в 1876—1877 гг.

Front matter

44

45

В первой книжке «Revue d’histoire diplomatique» за 1896 год появилось начало исторического очерка, озаглавленного «Англия и Россия на Востоке 1876—1877 гг.» Редакция обозрения не сочла возможным сообщить имени автора этого очерка, умершего ныне дипломата (как она заявляет). Обстоятельство это, однако, нисколько не умаляет значения самого труда, обнаруживающего, в авторе близкое знакомство с предметом и, в особенности, с деятельностью ближайших участников событий, предшествовавших русско-турецкой войне.

I.

Банкротство Турции. — Беспорядок в администрации. — Турецкая конституция. — Низложение султана Абдул-Азнса. — Восшествие на престол Мурада

Известно, что беда беду родит и бедой погоняет. В эпоху 1876 и 1877 годов, катастрофы обрушивались на Турцию одна за другою. Их легко мог предвидеть всякий, кто обратил бы внимание на главные причины волнений и смут, охвативших всю империю.

Главнейшею из них, было финансовое расстройство. Уже с давних пор чрезвычайный источник государственного кредита, став источником обыкновенным, порождал самые прискорбные злоупотребления и беспредельно увеличивал дефицит. Накопление займов, заключенных на тяжелых условиях, уплата по которым процентов и погашения поглощала более 1 мил. турецких лир на 18 мил. общего дохода, — довело государственную казну до полного истощения и вызвало возвышение налогов и сборов, подрывавших все отрасли производительности в их источнике. Земледелие было угнетаемо, промышленность и торговля парализованы. Беспокойство и волнения обнаруживались во всей империи; недовольство проникало во все слои общества и проглядывало все яснее и яснее.

К расстройству финансовому вскоре присоединилась неурядица в управлении. Введенные в разные эпохи реформы не только не доставляли населению благоденствия, но, наоборот, лишь расшатали старый порядок вещей, и турецкие чиновники или не хотели, или не умели согласовать своего образа действия с требованиями новых учреждений. Отсюда двойственность, роковая для интересов управляемых. Можно сказать, что чем реформы были радикальнее и глубже, тем большую смуту они вносили в обязанности должностных лиц, тем бессвязнее были получавшиеся результаты управления. Для примера возьмем крупную реформу, известную под именем „закона о вилаэтах“. Закон этот должен был возродить империю осуществлением столь усердно рекомендованной державами децентрализации. И что же? Единственным последствием он имел то, что центральная власть была заменена властью в а л и (генерал-губернатора области), ставшего независимым от всяких учреждений, чем-то в роде проконсула, преспокойно заносившего в избирательные списки имена тех лиц, которые должны были войти в состав областного совета. Поэтому, эти члены совета, вместо того, что быть умеряющим элементом необычайно обширной власти, делались податливыми сотрудниками, порою даже настоящими соумышленниками.

Прочие реформы в разных отраслях управления не имели лучшей участи. Преподавать советы было легко послам и консулам; их расточали и в столице, и в провинции. Для выработки законов был создан государственный совет; советы министерств должны были наблюдать за начальниками ведомств, т. е. за министрами; совет префектуры направлял деятельность городских советов столицы. Наконец, переустройство судов всех инстанций должно было завершить эту обширную сеть реформ. Осуществлением желания держав полагали даровать населению империи все благодеяния хорошего управления и увеличить общее благосостояние.

Но и тут, к несчастью, события не оправдали ожиданий. Законодатель мог преобразовать учреждения, но не мог создать судей разумных, образованных и бескорыстных, деятельных и просвещенных администраторов. Человек ускользал от влияния законодательства; он оставался, так сказать, продуктом нравов и обычаев, а нравы не переделаешь, как законы, одним почерком пера. Поэтому суды, с их медлительностью и сложною процедурою, вызывали всеобщие жалобы.

Требуя исполнения массы формальностей и прохождения через бесчисленные иерархические ступени, администрация как бы находила удовольствие в том, что ставила препятствия пользованию самыми священным правами и воздвигала затруднения для самых законных ходатайств.

Если прибавить к этому, что внешний вид законности часто служил лишь прикрытием для величайшей продажности, то не трудно будет убедиться в том, что реформы, не достигнув цели, породили лишь развитие недовольства, глухого, но глубокого и готового проявиться при первом благоприятном случае.

Это еще не все. Положение осложнялось враждебностью отношений мусульман к христианам.

Со времени уничтожения буйной милиции янычар и до Парижского трактата (1866 г.) нравы правоверных существенно смягчились, и религиозный фанатизм значительно ослабел. Турки как будто поняли, что политическое существование их находится в зависимости от проявляемой ими терпимости; что они не могут требовать преобладания над христианскими народами империи, а должны предоставить им, на совершенно равных условиях, пользоваться всеми правами и выгодами, даруемыми новыми учреждениями. Равенство между победителями и побежденными с важным днем приобретало почву и, если не считать некоторых отдельных вспышек фанатического усердия и насилия над христианами, можно было думать, что взаимная терпимость между мусульманами и христианами была довольно искренна, и что они могли жить вместе, под одним скипетром и под управлением одних законов.

Но, странное дело! Европа, долгими и тяжелыми усилиями счастливо добившаяся некоторого умиротворения, побудила, сама того не сознавая, сынов ислама вернуться к старым порядкам. и оставить тот хороший путь, на который они ступили.

В числе благодеяний западной цивилизации, преподнесенных Турции, допущенной в европейский концерт, находилась печать. С ее ежедневными вызовами, с ее неоспоримым влиянием на общественное мнение, печать является могучим рычагом и обоюдо-острым оружием.

Была ли она благодеянием для Турции? Не знаем. Как бы ни было, она не замедлила быстро развиться, облюбовать в коллекции современных утопий принцип национальностей и сделать его предметом особого изучения с точки зрения ислама. Она указала на солидарность и узы, порождаемые в народах общностью крови и веры и обеспечивающие, при объединении всех сил, национальное величие и сохранность политического и церковного принципа. Почему рядом с славизмом, германизмом и эллинизмом не занять место на солнышке и исламизму? По численности в империя он превосходит все остальные. Постепенно увлекаясь, редакторы турецких газет, по их собственному признанию, незнавшие до последнего времени общего числа мусульман на земном шаре, приняли и возвестили с гордостью цифру в 240 миллионов; число это больше действительного на 100 миллионов, но таковы уже были настроение и степень увлечения. Что касается самой религии, то, опираясь на хвалы и симпатию некоторых выдающихся писателей Франции и Англии, они давали понять, что с очей их спадала завеса: — читатели турецких газет нередко находили в них угрозы какой-то отместки, какой-то борьбы на жизнь и смерть, какого-то сокрушительного задора по адресу христианства со стороны ислама, объединенного и неумолимого. Этот поход усилился настолько, что некоторые серьезные люди поверили существованию организации, уже действующей, на подобие франкмасонству, насчитывающему в своих ложах изрядное число мусульман.

Думали, что шла подземная работа, направленная к объединению и слиянию правоверных в разных частях света к общему и одновременному восстанию против властителей.

Нашлись поэтому люди, которые прокричали „янгин вар“ (пожар!).

Достоверно то, что турки продолжали содержать многочисленных эмиссаров в странах ислама.

Этим объясняется готовность, с которою мусульманские царьки Кокана, Кашгара, Бухары и Кабула посылали приветствия халифу, о существовании которого как будто не знали в течение целых веков. Отправляя к нему специальных послов, они ясно доказывали, что примыкали к святой лиге. Во всяком случае, для нас нет сомнения, что среди сынов пророка неожиданно пробудились патриотизм и приверженность к вере.

Такое расположение и такие чувства в мусульманах Турции, бредивших исламизмом, позволяли предвидеть, что правоверные отныне сбавят терпимости по отношению к христианскому населению или встанут к нему в недоброжелательные отношения.

Какая же степень ответственности в смуте и печальном положении империи выпадала на долю ее повелителя?

В последние годы своего царствования султан Абдул-Азис не был популярен в своем народе, и до некоторой степени — заслуженно. Он пренебрегал обрядами религии и даже по пятницам, за полдневной молитвой, не нагибался, не преклонял колен и не делал всех требуемых движений головой и руками.

В извинение приводили тучность монарха, опасность прилива крови к голове. Но это касалось одних правоверных. Но как правоверные, так и гяуры (христиане) единодушно упрекали его в расхищении казны и в накоплении в подвалах громадных, по народному представлению, запасов денежных ценностей и драгоценных металлов. Его упрекали, наконец, рядом с ненасытной алчностью, в безумных расходах, которые он считал возможным производить на украшение многочисленных дворцов, па зверинец, которым он лично занимался, на всякого рода вооружения, на броненосные корабли, построенные в Лондоне, на пушки, заказанные в Германии, и на ружья всяких образцов, сотнями тысяч закупаемые в Америке и Бельгии.

Вооружения эти, признаваемые тогда излишними, стоили громадных денег, благодаря установленным поставщиками ценам, и нанесли окончательный удар турецким финансам.

По убеждению многих лиц, страсть султана к редким животным всяких пород была очевидным доказательством действительного безумия.

Непопулярность Абдул-Азиса такова, что о сдержанности в отзывах о нем не было и речи. Мусульмане, менее христиан за себя опасавшиеся, не стеснялись, при проезде султана, громко произносить на улицах, в кофейнях, во всех публичных местах самые оскорбительные о нем отзывы и посылать ему проклятия, — многозначительный признак недовольства, которое, очевидно, должно было прорваться при первом благоприятном случае или даже при пустом предлоге.

Такой предлог скоро представился.

К концу лета 1876 года, назначение Махмуд-Недима-паши великим визирем возбудило среди без того уже сильно раздраженных мусульман всех классов волнение, принявшее угрожающие размеры.

Султан, действительно, не мог сделать более несчастного выбора. Слывя за человека, проданного России, новый великий визирь имел за собою прошлое, не симпатичное для турок: своеволие, с которым он, за время прежнего бытия у дел, сокращал число чиновников разных министерств, ради облегчения бюджета.

Невежественный и недальновидный Махмуд понимал лишь коренные и суровые меры, ни мало не заботясь об их последствиях. Честность его была более чем сомнительна. Его обвиняли, между прочим, в присвоении 100 тыс. турецких фунтов, внесенных „Оттоманским Кредитом“ в счет сделанного государственного займа. Как бы то ни было, но ему следует отдать справедливость, что он был редкой твердости характера и большой личной храбрости, которую проявлял неоднократно, пренебрегая народным гневом и между прочим, по случаю своего увольнения. Приняв в Порте посланного султана, которому поручено было отобрать у него государственную печать, Махмуд, менее удивленный своею отставкою, чем раздраженный слабостью, проявленною султаном по отношению к мятежникам, быстро спустился во двор; здесь, увидев, что его карета еще не запряжена, он смело пошел пешком, пройдя твердым шагом между шпалерами вооруженных солдат, высокомерно оглядывая последних и зная при этом, что его сместили по их требованию и что они легко могли произвести над ним кровавую расправу.

В эпоху, когда приходилось постоянно усмирять бунты янычар, во времена Солимана I или Мурада IV, Махмуд был бы, благодаря своим особым качествам, выдающимся государственным человеком; но в критическую пору, переживаемую Турциею в эту минуту, назначение подобного министра не могло не вызвать катастрофы. Так и случилось.

Декрет 6-го октября, — в силу которого отсрочивалась уплата половины процентов по государственному долгу, временно консолидированному ради того, чтобы отложить платеж на пять лет, — изданный без обсуждения его в совете министров, без совещания с кредиторами, и в неведении о том, наступит ли вообще возможность выполнить новые обязательства — декрет этот в конец раздражил общественное мнение против монарха и его первого советника. Ошибку эту поспешили, конечно, приписать генералу Игнатьеву.

Кому же другому! Тем не менее мы утверждаем ради установления истины, что декрет этот не только не был издан по совету генерала Игнатьева, но что последний ничего не знал о подобном проекте. Действительно, на другой день после обнародования декрета, великий визирь отправился в Буюкдере извиниться перед русским послом в том, что он его предварительно не известил; Махмуд сослался на султана, распорядившегося без ведома своих министров. Но Махмуд не был ни откровенен, ни добросовестен. Если, действительно, совет министров спрошен не был, то, с другой стороны, по приказанию султана, опасавшегося сопротивления со стороны Англии, к одному именитому дипломату — представителю королевы Виктории — обратились с просьбою дать свое мнение. И сэр Генри Эллиотъ — факт ныне установленный — получив соответствующие приказания графа Дерби, заявил Порте от имени своего правительства, что мера сама по себе чрезвычайно важна, по что Англия, верная своим принципам и договорам, „ни в каком случае не вмешается в вопрос внутреннего управления и в отношения султана к его подданным“.

„Вопрос внутреннего управления“, когда англичане были заинтересованы на 80 миллионов фунтов стерлингов!

Англия не хотела вмешиваться в „отношения султана к его подданным“, когда большинство займов было заключено в Англии, с английскими компаниями и капиталистами!

Султан не без основания опасался рекламаций этих капиталистов и вмешательства британского правительства, но граф Дерби успокоил его величество и объявил, что англичане, ссужая свои деньги, подчинились декретам турецкего правительства, не заботясь о заключенных контрактах!

Очевидно, документы, относившиеся до этого дела, в „Синюю книгу“ не попали; в эту знаменитую книгу включают лишь то, что с руки министерству, и то после тщательной переборки. Что удивительного в том, что лондонский кабинет не желал принять перед публикою ответственности за меру, причиняющую разорение английских владельцев ренты и капиталистов! Он поэтому тщательно скрыл документы, могущие доказать его преступное потворство в этом деле.

Тем не менее, несмотря на влияние, которым он пользовался в Диване, сэр Генри Эллиот не без озабоченности взирал на значение, которое он приписывал своему русскому коллеге, и близость отношений великого визиря к генералу Игнатьеву все более и более омрачала представителя Англии. Близость была несомненна, и сердечное соглашение между русским послом и Махмуд-пашою приобрело вскоре, в глазах сэра Генри Эллиота, размеры Весьма важного обстоятельства. Когда, благодаря разоблачениям врагов Махмуда, Эллиот получил, как ему казалось, доказательства того, что великий визирь служил посредником между султаном и генералом Игнатьевым, убеждавшим Абдул-Азиса, в выгодах русско-турецкого союза и сердечного соглашения между Россией и Турцией, соглашения, которое неминуемо подчинило бы последнюю первой, в ущерб интересам Запада, — представитель королевы Виктории пришел в сильное беспокойство. Влияние его страны столько же, сколько и его служебный кредит, не говоря уже о его личном тщеславии, казались ему подорванными; явилось опасение, что в недалеком будущем они потерпят окончательное крушение. Следовало во что бы то ни стало положить предел фальшивому и невыносимому положению английской дипломатии в Турции, а в виду важности обстоятельств, не было времени думать о выборе средств. Эллиот показал себя, к великому изумлению публики, выдающимся заговорщиком и любителем государственных переворотов.

Недовольные из высших сфер были многочисленны и нетерпеливы. Недовольство их на султана и на Махмуда, без того уже значительное, возросло еще более при мысли, что последние действуют в согласии с Россиею. Так как посол Англии искренно верил в существование такого соглашения, то им не трудно было привлечь на свою сторону Эллиота, который стал союзником Мидхата-паши, Халиль-Шериф-паши, Ахмеда-паши и еще нескольких других, менее выдающихся личностей.

Вся зима 1876—1876 года прошла в совещаниях о том, как спасти империю от губящих ее султана и его великого визиря. Остановились на проекте конституции, приспособленной к политическому положению страны, и редакцию поручили французскому адвокату Вардану (Bardant). Целью было наложить узду на своеволие султана, на его расточительность, на растрату им казенных денег и, заодно, положить предел постоянным требованиям России о введении реформ. Реформаторы и не подозревали, что эта конституция в широкой мере содействовала тому, что Россия решилась взяться за оружие, несмотря на конференции, протоколы и на согласие кабинетов на все ее, России, взгляды, требования и желания. — Но вернемся к рассказу.

Для осуществления задуманного предприятия необходимо было, за отсутствием министерского почина, располагать народом или, по крайней мере, каким-либо из его элементов. Оказалось не трудным заручиться содействием молодых людей, известных под именем софтов или учеников богословия, имевших всегда претензию быть официальными органами народа и прирожденными защитниками веры. Решили воспользоваться политическим и религиозным возбуждением софтов, подговорив их потребовать смещения великого визиря и великого муфти — что было для вожаков движения главною целью. — От себя они прибавили iupm desideratuin — отозвание генерала Игнатьева.

Манифестация эта, какою бы мирною она ни была, должна была быть исполненной людьми вооруженными, иначе она не имела бы должного значения и не достигла бы цели. В несколько дней, как по мановению волшебника, у софтов оказалось оружие всевозможное, старое и новое, всяких размеров и форм. Оружейники столицы и пригородов продали весь товар по баснословным ценам молодым людям в белых и зеленых чалмах, которые всегда слыли за голяков, содержались на счет мечетей и ходили оборванцами.

Этот захват оружия, произведенный воинственными студентами, произвел в Пере, в Галате и во всех кварталах, населенных христианами, полную панику. Сомнений не было: мусульмане готовились к резне христиан. Объятые ужасом н опасающиеся быть захваченными врасплох, христиане кинулись к оружейникам и разобрали по еще более баснословным ценам всякие залежавшиеся остатки. По самому умеренному исчислению можно определить в 15.000 число ружей и пистолетов, купленых за эти дни паники. Но особенное удивление вызывало то обстоятельство, что в руках софтов было золото, и что они платили по 7, 8 и 10 фунтов стерлингов за револьвер. Откуда же эти молодые оборванцы брали деньги, которые оказывались в их карманах? Всеобщее любопытство было вскоре удовлетворено.

С некоторого времени в Константинополе проживал некий англичанин, обнаруживавший пылкие симпатии к Турции и к туркам. Он, естественно, весьма скоро завел многочисленные знакомства среди выдающихся мусульман. Ахмед-Вефик-еффенди, сделавшийся потом председателем палаты депутатов, был в то время одним из главарей партии недовольных. Он взялся обучить англичанина религии и посвятить в знание гражданских и политических учреждений ислама. Монроэ-Боттер-Джонстон, новопосвященный, не желал терять ни одной минуты в деле приобщения к таким же чувствам своих соотечественников; в серии писем, изданных впоследствии в одной брошюре, он делает сравнение между Евангелием и кораном, между христианскою семьею и гаремом и между государственными учреждениями главных европейских стран и Турции. Вывод его заключается в пожелании всяких благ „славному мусульманскому племени“.

Начало было прекрасное, и останавливаться на полпути не следовало. Посвященный во все проекты заговорщиков, он узнал о совершенном недостатке денежных средств и, счастливый сознанием, что принимает участие в движении, имеющем возродить этот достославный народ, взялся достать необходимые на вооружение софтов фонды. Прежде всего он сам внес на это доброе дело сумму в 4.000 фунтов стерлингов, затем открыл подписку в Лондоне и в Константинополе, что и дало нужные деньги, поступавшие прямо в карман счастливых софтов.

В то время, как шли деятельные подготовления к этой революционной манифестации (начало апреля 1876 г.), консулы в Салониках настойчиво извещали послов в Константинополе о признаках возрастающего среди местных мусульман возбуждения против христиан и иностранцев. И тех и других обвиняли в разорении страны, благодаря поглощению большей части доходов казны уплатою процентов по их ссудам. Им же приписывали нравственное падение страны, так как их наущения и советы клонились к требованию таких реформ, которые бесследно уничтожили бы политико-церковные учреждения империи. Кроме того, эти консулы, вынуждаемые быть особенно бдительными, указывали на одно из обстоятельств, могущее дать повод к кровавой расправе, а именно — на похищение богатым мусульманином болгарской девушки, родители которой собирались требовать ее возврата с оружием в руках.

Созванным генералом Игнатьевым, старейшиною дипломатического корпуса, послам было тотчас же предложено обсудить форму, в которой надлежало обратить внимание Порты на опасность, угрожавшую общественному спокойствию в Салониках, и пригласить ее действовать. На власти, которые были о том предупреждены, возлагалась ответственность за могущие произойти беспорядки. Один, из всех коллег, сэр Генри Эллиот отказался присоединиться в такому шагу: он сослался на то, что английский консул Блёнт сообщил ему самые успокоительные сведения, и что ходящие по этому предмету слухи имеют целью лишь вызвать скандал и обесславить администрацию Порты. Послы ограничились тем, что оффициозно обратились к турецкому правительству, указав ему на необходимость принять меры предосторожности.

Несколько дней спустя телеграф принес известие об убиении французского и германского консулов. Старейшина дипломатического корпуса снова созвал своих коллег, и старый барон Вертер, германский посол, с живостью, которой в нем доселе не подозревали, обратился к Эллиоту со словами: „ну, что, господин посол, полагаете вы теперь, что опасность, на которую мы указывали, была действительная?“ Сэр Генри Эллиот, сначала несколько сконфуженный, не счел себя побежденным и политики своей не изменило. Действительно, когда Порта учредила над виновными чрезвычайный суд (с участием консулов), тот же Блёнт взялся за оффициозную защиту обвиняемых; он приложил все усилия к тому, чтобы уменьшить строгость наказаний и кончил тем, что добился смягчения для главного виновного, Мехмет-Рифаэть паши, который был приговорен лишь к смещению и к временному заключению. Чтобы дать некоторое удовлетворение возмущенному обществу, повесили, вместе с двумя неграми гораздо менее других виновными, пять человек из числа приговоренных к вечной каторге, и поплатившихся жизнью за преступления, совершенные лицами влиятельными. Последние находились под покровительством мусульманского общества и английского консула, хотя одна из жертв, германский консул Аббот, был великобританским подданным!

В Константинополе все еще находились под впечатлением этой кровавой драмы, когда в один из майских дней 1876 г. софты, в числе от 5 до 6 тысяч, показались на главной улице, ведущей от моря к зданию Порты. Под их лохмотьями видно было оружие, умышленно плохо скрываемое. Вслед за тем они отправили своих делегатов, которым поручено было изложить их желания. На встречу им поспешили выслать камергера. Требования их уже нам известны; они добавили лишь, что требуют, чтобы Мидхат-паша заместил Махмуда, а Хайрулла-эффенди был назначен шейх-уль-исламом. Камергер обещал передать их желания султану. По вопросу о высылке русского посла камергер заметил, что это дело весьма щекотливое, что монархи сами назначают своих представителей, и было бы осторожнее не настаивать, чтобы не вызвать международных осложнений. Софты великодушно с этим согласились и отказались от означенного desideratum’а.

С своей стороны султан, из осторожности ли, или по слабости, не счел нужным противодействовать мятежу и пошел на сделку. Действительно, уже на другой день он издал указ о смещении Махмуда-паши и назначении на его место Мехмеда-Рушди, вместо Мидхата, которого требовали мятежники; но он делал им уступку, назначив Хайрулла-эффенди на должность шейх-уль-ислама.

По каким причинам Абдул-Азис пошел на сделку? Не зная их, трудно оценить принятое им решение. Но нам известно, что он быстро сознал всю важность манифестации и значение вырванной у него с оружием в руках уступки; утверждают, что он с совершенною ясностью усмотрел все последствия своего положения.

Выросший, как все прочие мусульманские принцы, внутри гарема, в среде женщин и евнухов, Абдул-Азис тем не менее невеждою не был. Знакомый с литературою Востока, он слыл, по изяществу слога, за лучшего редактора в официальной сфере. Кроме, того, он был богато одарен тем царственным здравым смыслом, который во многих случаях предпочтительнее блеску ума и дает возможность угадывать то, чего не знаешь. К этому следует прибавить, что в нем было глубокое чувство личного достоинства, как человека и как монарха, чему отдавали справедливость даже мало расположенные к нему дипломаты. Тем же, которые обвиняли его в недостатке патриотизма, приходится ныне молчать, при виде того почтенного сопротивления, которое Турция оказала русским войскам, благодаря, главным образом, громадным запасам всякого оружия, накопленным султаном за пятнадцать лет царствования путем значительных расходов. Верно то, что он постоянно помышлял о доставлении стране возможности самой защищаться, на случай, если бы, при нападении одного из соседей ее, союзники ее покинули.

Но у всякого смертного — свои недостатки. Алчность Абдул-Азиса доходила до безумия и затмевала его качества. По его низложении, в его бумагах нашли чек на 2 миллиона пиастров, подписанный английскими финансистами, которым была поручена конверсия государственного долга. Тем не менее предполагаемых сокровищ, число которых в представлении толпы доходило до невероятных размеров, вовсе не оказалось. Вместо 50 миллионов турецких фунтов (около 450 милл. рублей), которые думали найти в подвалах сераля, нашли лишь 80 тысяч фунтов золотом и 7 миллионов бумагами государственного долга, приблизительной ценности в 2 миллиона фунтов. Обстоятельство это, конечно, греха не умаляет, в особенности, если вспомнить, что это накопление ценностей производилось всемогущим главою государства и притом за время безденежья в казне.

Понятно, что Абдул-Азис отдавал себе ясный отчет в значении мятежа софтов. Его личной власти, до сей поры абсолютной, нанесен был тяжелый удар, и бунт породил новую власть, с которою отныне приходилось считаться. Легко догадаться, что султан испытал резкое чувство злобы и имел, как говорят, неосторожность неоднократно упоминать, что, как отец его, который уничтожил янычар, и он порешит с беспокойными софтами, собирающимися похитить часть верховной власти. Речи эти, истолковываемые и видоизменяемые, смотря по степени страстности недовольных, внесли беспокойство в ряды заговорщиков. Задавали себе вопросы, на кого рассчитывает султан, если он действительно думает привести в исполнение предпринятое им дело. Полагали, что за него не окажется ни армия, ни народ; и на кого, в самом деле, рассчитывать для уничтожения столь чтимого сословия законников, прирожденных защитников веры? Тем не менее решительный характер султана и цена, которую он придавал неприкосновенности своей власти, в данное время порядочно поколебленной, укрепляли слух, который распространялся все более и более. Министерство заволновалось и вскоре, как великий визирь, Мехмед-Рушди-паша, так и Хайрулла-эффенди перешли на сторону заговорщиков. Им не трудно было привлечь и главных должностных лиц сераля. С этой минуты султан очутился окруженным шпионами и доносчиками, каковыми стали все те, кто к нему был близок и на кого он, как ему казалось, мог рассчитывать.

Пока министерство пыталось выяснить истинные намерения султана относительно софтов, но столице султана распространились слова, приписываемые на этот раз русскому послу и доверительно сказанные, как говорили, проживавшему еще в столице Махмуду-паше. Генерал Игнатьев будто бы сказал бывшему великому визирю, что если только султан пожелает упрочить свою власть и избавиться от мятежных студентов-богословов, император Александр будет рад предоставить для этой цели в его распоряжение 40.000 солдат.

В словах этих нашли полную разгадку: султан, для истребления своих законоведов, рассчитывал на Россию. Полагали, что русский царь охотно займется полицейским надзором у своего соседа, чтобы вместе С тем укрепить за собою преобладающее влияние на Востоке.

Вскоре о соглашении Абдул-Азиса с Россиею стали говорить с такою положительностью, что общественные толки превратились в уверенность. Опасность показалась неминуемою, и сочли долгом придти к какому-либо решению, не теряя времени.

В числе признаков, наиболее существенных и важных в глазах вожаков государственного переворота, признаков, имевших значение самых блестящих доказательств, было сооружение дороги в Азию, между Бейкосом и Ривою, предназначаемой для перевозки русских войск к Босфору. На деле, дорога эта уже два года как строилась на счет Абраам-паши, агента египетского вице-короля. Она должна была соединить приобретенные им в этой местности имения. И вот в чем заключалось наиболее веское доказательство приписываемого султану проекта прибегнуть к оккупации страны русскими войсками. По этому можно судить, каковы были другие доказательства.

Как бы то ни было, но опасность казалась неминуемою, и с этой минуты свержение Абдул-Азиса было решено, ради спасения государства, расшатанного, благодаря личной алчности монарха и произведенным им безумным расходам на постройки и вооружения. Неужели мыслимо было допустить его нанести последний удар империи призывом чужеземца для укрепления поколебленной своей власти?

Сэр Генри Эллиот, не желая навлекать на себя упрека в том, что не устранил своевременно опасности, по телеграфу просил свое правительство прислать флот в Безикскую бухту, близ Дарданелл. Он уверил, что предстоит занятие Босфора русскими войсками и что было необходимо не дать себя захватить врасплох. Английский кабинет поверил на слово своему послу, и флот, собранный сначала в Пирее, с двойным экипажем на каждом судне для того, чтобы выставить, в случае нужды, турецкие броненосцы, прибыл в Безикскую бухту.

Но, одновременно с этим, граф Дерби потребовал от Эллиота доказательств предполагаемого занятия русскими турецкой территории, в виду необходимости оправдать перед парламентом появление английских морских сил у входа в Дарданеллы.

На этот раз посол королевы Виктории оказался в большом затруднении. В подтверждение ожидавшейся оккупации не оказывалось никакого документа, и он не имел возможности привести никаких других данных, кроме смутных толков, не имевших в глазах людей серьезных никакого значения. Он обратился, тем не менее, к Халиль-Шерифу-паше, который первый уверил, что проект соглашения существует. Чтобы вывести из затруднения даром попавшегося в просак британского дипломата, паша взялся за составление мемории о секретных переговорах султана с генералом Игнатьевым.

Но представленная мемория показалась графу Дерби столь пустою, что отправление флота к Безцку он объяснил парламенту как меру предосторожности, имеющую целью оградить соплеменников от насилий, которым они могли подвергнуться со стороны фанатически возбужденных мусульман. Действительно, во время паники, когда софты скупали все наличное оружие, английская колония в Константинополе просила прислать военные суда для оказания ей действительного покровительства. Любопытно, что Эллиот ответил тогда своим соотечественникам самыми успокоительными уверениями относительно настроения мусульман и не обязался вызывать броненосного флота для охраны колонии.

Нужно ли говорить, что не в „Синей книге“, а в архивах министерства иностранных дел следует искать документы, относящиеся до этой странной мистификации. Как бы то ни было, но, приняв в принципе решение свергнуть султана с престола, министры сочли нужным поспешить исполнением затеянного ими дела, вследствие необычного положения, принятого монархом. Действительно, на аудиенции, на которую они были созваны (15) мая, министры заподозрили, что Абдул-Азис узнал о заговоре, направленном или против него самого, или против его власти. В этот день султан, более озабоченный, чем обыкновенно, положением империи, проявил чрезвычайное недовольство своими советниками и без удержу порицал все их распоряжения. Взор его был гневен; голос, движения, — все выдавало столь сильное волнение, что министры, по словам одного из них, опасались быть тут же арестованными.

Выйдя из сераля, они вздохнули свободно, довольные тем, что очутились на воле; но, подозревая измену, они решили, что терять времени нельзя, что они зашли слишком далеко, чтобы отступать или колебаться в нанесении решительного удара.

Легко понять, что в такую минуту они очень мало помышляли о спасении государства; соображения личного свойства внушили им необходимую твердость идти далее по намеченному пути.

Тем не менее надо было предусмотреть всякие случайности и, чтобы оградить себя от них, необходимо было заручиться содействием войска. Потому ли, что в казармах Стамбула и Перы не было достаточно солдат, или, что офицеры их не внушали доверия — военный министр, Гуссейн-Авни паша, потребовал несколько полков из казармы Селимиэ, находившейся близ Скутари, на азиатском берегу. Полки эти, на нескольких барках, должны были переправиться через Босфор лишь с наступлением темноты; но, по ошибке, барки тронулись в путь ранние назначенного времени. Султан увидел их из окна своего дворца и, не зная причины такого перемещения скутарского гарнизона без его разрешения, послал за военным министром. Гуссейн-Авни, как не трудно догадаться, не решился явиться: он отговорился внезапным нездоровьем. На другой день (17 мая) два посланца из дворца, отправленные за министром, принесли Абдул-Азису новые извинения: сераскир ссылался на этот раз на горячее дело, которое шло в данную минуту в Герцеговине, за которым он внимательно следил, выражал надежду, что мятежники будут окончательно раздавлены, и заявил, что явится к его величеству за приказаниями, лишь только получит возможность донести об успехе дел. Очевидно, он этого не сделал и, с наступлением ночи, министр занялся совсем иным делом.

Уполномоченный своими коллегами единолично принять меры к обеспечению успеха задуманного предприятия, Гуссейн-Авни провел день в размещении войск, смотря по тем чувствам, которые он предполагал в тех или других начальниках частей, никому, впрочем, ничего не поверяя, даже и тем, которые внушали ему наибольшее доверие. Только один Сулейман-паша, отличившийся в последнюю войну, а тогда директор военной школы в Пере, — был посвящен в тайну министров. Ему поручили занять с учениками (около тысячи человек) холм, господствующий над дворцом Долма-Бахче, с которого несколько орудий могли бы, в случае сопротивления, обстреливать дворец и защищающие его войска. С противоположной стороны, вдоль набережной, барки, нагруженные солдатами, пополняли военную обстановку дела. Рассчитывали навести ужас на султана и его окружающих, сделать напрасною Всякую попытку его обратиться к преданности войска и тем избегнуть кровавого столкновения.

Собравшиеся к вечеру в сераскериате, одна из комнат которого была обращена в тронный зал, министры принялись за обсуждение способа исполнения опасного предприятия. Условившись о ходе дела, они поручили Гуссейну-Авни взять в свою карету принца Мурада и привезти его в военное министерство. Благодаря своим сношениям с лицами близкими султану, он мог пройти в комнаты принца, который, удивленный и взволнованный, не решался ехать в сераскериат; но после уверений Гуссейна в действительности всех мер, принятых для воспрепятствования всякому сопротивлению со стороны Абдул-Азиса, Мурад подчинился просьбам и, дрожа всем телом, сел в карету. Принц смутился еще более, когда не нашел у дворцовой пристани Долма-Бахче парадной лодки, которая должна была, как того требовал обычай, отвезти его к пристани Сиркеджи. Разыгравшаяся буря в конец расстроила Мурада; дождь шел ливнем, раскаты грома не прекращались, молния крестила во всех направлениях, и морские волны с бешенством разбивались о мол, на который вступил Мурад по выходе из кареты. Вскоре, промокший до костей, в безумном страхе при мысли, что его дядя, уведомленный об его отъезде из сераля, может обращением к войску разрушить планы заговорщиков, принц, думая, что он попал в западню, и чувствуя, так сказать, что голова уже не держится на плечах, пришел в неописуемое волнение. Он бросился к ногам Гуссейна и с рыданиями воскликнул: „что я вам сделал, чтобы вы желали меня погубить!“