РМ 1887 (ДО)

БЛУДНЫЙ СЫНЪ.

Повѣсть.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава I.

У самой кручи высокаго скалистаго берега раскинулась деревня Барвиновка, бывшая вотчина богатыхъ пановъ Нѣготскихъ. Богъ его знаетъ, кто первый выбралъ это мѣсто, кто первый заселилъ его, — только прошли вѣка, разыгрались цѣлыя историческія драмы, тысячи разъ земля заливалась человѣческою кровью, множество поколѣній сходило со сцены, уступая мѣсто новымъ и новымъ, а Барвиновка стоитъ себѣ, какъ стояла сотни лѣтъ тому назадъ, — стоитъ себѣ, какъ ни въ чемъ не бывало. Такъ же, какъ и прежде, какъ и всегда, выдѣляется на теиномъ фонѣ дубовой рощи ея сѣрая, высокая колокольня, съ каждымъ годомъ наклоняясь только все больше на одну сторону, такъ же кокетливо глядятся въ тихія, спокойныя воды ея бѣлыя хаты, такъ же хорошо поютъ въ ней дивчата… Ничего, кажется, не измѣнилось вокругъ, все осталось попрежнему, какъ остались на небѣ и яркое солнце, и свѣтлая луна, и божьи звѣздочки, точно ни время, ни бури жизни не касались Барвиновки. А, между тѣмъ, чего-чего не видала Барвиновка! Стоило только доброму человѣку поразспросить стариковъ, да не пожалѣть при этомъ «оковитой», — потому что кто же любитъ говорить съ сухимъ горломъ? — и многое-бъ поразсказали ему старики… Услышалъ бы онъ и про запорожцевъ, и про славныхъ гетмановъ, и про унію, и про татарскіе угоны. Узналъ бы, какъ славно бились дѣды за святую волю и родную землю, какъ въ наказаніе вырѣзывали ляхи почти до тла всю Барвиновку, какъ… ну, да многое, многое, узналъ бы онъ!

Внизу подъ кручей течетъ Бугъ, тихо и спокойно, точно сонный. Каждую весну поднимаетъ старикъ свою сѣдую спину, реветъ и мечется, и брызжетъ пѣной, стараясь добраться до Барвиновки, но, еле дотянувшись до половины кручи, падаетъ, точно изнемогая, и снова течетъ весь годъ спокойно.

Разъ только было, разсказываютъ старые люди, что удалось ему добраться до Барвиновки. Еще за гетмановъ, когда козаки запрудили ему дорогу до Чернаго моря панскимъ и жидовскимъ трупомъ, разсердился старый, заворчалъ, что добрый козакъ, и, весь одѣвшись сѣдою пѣной, вырывая столѣтніе дубы, выкинувъ на высокую скалу у Барвиновки множество труповъ, отчего будто бы и зовется та скала съ той поры «панскою могилой». Но это было такъ давно, такъ давно, что и говорить не отбить. Впрочемъ, разное говорятъ дѣды. Иные говорятъ, что «панскою могилой» названа та скала потому, что именно тамъ, а не въ иномъ мѣстѣ закопали барвиновцы «здрадника козака Нѣготу», перваго своего пана. Давнымъ-давно, еще за унію, козакъ Нѣгота, за измѣну своимъ, былъ награжденъ польскимъ королемъ шляхетскимъ званіемъ, «маетностями и хлопами» и, превратившись изъ простаго козака въ родоначальника знатнаго рода пановъ Нѣготскихъ, сталъ, по выраженію древнихъ украпсихъ сказаній, «лютымъ псомъ для людей, которыхъ уважалъ за быдло, осквернителемъ святыхъ храмовъ и гонителемъ вѣры козацкой, аки Іуліанъ Богоотступникъ». Кончилось тѣмъ, что барвиновцы закопали его живымъ въ землю, на томъ самомъ мѣстѣ, какъ говоритъ преданіе, что зовется «панскою могилой», а сами за это всѣ до единаго поплатились правыми ушами, двадцать изъ нихъ — правыми ногами, а десять — чубатыми козацкими головами. Умѣли расплачиваться въ доброе старое время!… Много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, многое измѣнюсь на бѣломъ свѣтѣ. Вмѣсто вольнолюбивыхъ козаковъ, остались мирные крѣпостные пахари, вмѣсто «здрадника» Нѣготы — его потомки, знатные паны Нѣготскіе. Пора бы, кажется, забыть прошлое, покончить старые счеты, такъ нѣтъ же!… Все попрежнему звали паны Нѣготскіе барвиновцевъ «быдломъ» и «схизмой», все попрежнему глядѣли на нихъ барвиновцы изъ на «вражихъ пановъ» и «здрадниковъ». Если съ теченіемъ времени измѣнились формы отношеній и придавленный крѣпостей не рѣшался уже мстить попрежнему, если, съ развитіемъ гукавности, отсѣченіе рукъ, ногъ, головы и т. п. смягчилось до

безпощаднаго сѣченья, отрицанія человѣческаго достоинства и требованія безпрекословной покорности со стороны крѣпостнаго раба пану, то сами отношенія остались, все-таки, прежнія, остались прежнія ненависть и презрѣніе. А что давилъ, презиралъ, топталъ панъ, то, понятно, давилось и презиралось и всѣмъ тѣмъ, что близко окружало пана, всѣмъ полу шляхетствомъ, разными панами экономами, управляющими, даже панскою дворней, даже вольнымъ корчмаремъ Срулемъ. Все, что не одѣвалось въ «свиту», ходило въ костелъ, а не въ церковь, служило на жалованьи у пана, считало себя панствомъ, презирало «барвиновца», презирало его языкъ и вѣру, его нравы, презирало его тяжелый крѣпостной трудъ.

Когда у дьячка барвиновской церкви, Григорія Загайнаго, родился сынъ Андрей, всѣ барвиновцы были еще крѣпостными пановъ Нѣготскихъ. Маленькій Андрійко, какъ «вольный», тоже долженъ бы былъ считаться «панычемъ» и могъ бы по-настоящему играть съ разными Леями и Михасями — дѣтьми разныхъ шляхтичей, но на самомъ дѣлѣ товарищами его дѣтства были одни барвиновскіе Стецьки и Петрики. Въ то время огульнаго презрѣнія къ «хлопству», дьячокъ Григорій, какъ представитель «хлопской вѣры», какъ человѣкъ, говорившій «хлопскимъ» языкомъ, работавшій и жившій, какъ «хлопъ», считался всѣмъ шляхетствомъ тѣмъ же «хлопомъ» и «быдломъ», якшаться съ которымъ было униженіемъ. Онъ могъ имѣть значеніе и вѣсъ только въ глазахъ самого «хлопства», конечно, если «хлопы» вѣрили ему, видѣли въ немъ своего друга, своего же брата, только «разумнаго и письменнаго», способнаго помочь каждому изъ нихъ добрымъ словомъ, умнымъ совѣтомъ. И дьячокъ Григорій пользовался особеннымъ почетомъ среди нихъ, считался даже неопровержимымъ авторитетомъ и оракуломъ всѣми барвиновцами. Нуженъ ли былъ кому дѣловой совѣтъ, лѣкарство отъ ломоты и брюха, или что-нибудь другое, — вообще, что бы ни случилось такое, гдѣ одной головы было мало, — всѣ барвиновцы шли къ дьячку Григорію, въ полной увѣренности, что онъ разрѣшитъ всѣ сомнѣнія и вопросы, поможетъ всегда и во всемъ. Во-первыхъ, у барвиновцевъ не было больше никого, къ кому бы они могли обратиться въ такихъ случаяхъ, такъ какъ попъ Паисій жилъ далеко, въ другомъ селѣ, и только пріѣзжалъ по праздникамъ «править службу» въ Барвиновку. Во-вторыхъ, и что самое главное, всѣ были убѣждены, что дьячокъ Григорій — свой человѣкъ, своя душа, что онъ не продастъ, что все его сердце на сторонѣ барвиновцевъ. И въ самомъ дѣлѣ, развѣ могло его сердце, при тогдашнихъ условіяхъ, лежать не на ихъ сторонѣ?

Высокій, смуглый, вѣчно хмурый и угрюмый на видъ, дьячекъ Григорій даже по внѣшности почти ничѣмъ не отличался отъ любаго барвиновца, развѣ болѣе длинными волосами и бородой, которой, по «стародавнему заказу», «козацкому звычаю», не носили барвиновцы. Въ рабочіе будни, когда онъ и пахалъ, и косилъ, и сѣялъ, и молотилъ, онѣ ходилъ въ тѣхъ же, что и всѣ барвиновцы, полотняныхъ широчайшихъ штанахъ, въ той же бѣлой сорочкѣ, въ томъ же соломенномъ «брилѣ», а осенью и зимой — въ томъ же завѣтномъ «кожухѣ» и высокой овчинной шапкѣ. Свою единственную черную рясу, которую, какъ зѣницу ока, берегла дьячиха, надѣвалъ онъ только въ тѣхъ случаяхъ, когда, отрываясь отъ неустанной работы «хозяеванья», шелъ молить Бога о дождѣ и урожаѣ, молить для почившихъ барвиновцевъ вѣчной памяти и жизни безконечной, вѣнчать, крестить и исполнять другія духовныя требы. И, несмотря на это, несмотря на то, что жилъ онъ общею всѣмъ барвиновцамъ жизнью и въ той же обстановкѣ, — въ такой же бѣлой мазаной хатѣ, съ тѣмъ же землянымъ поломъ, въ которой развѣ иконъ было только много, — онъ значилъ для барвиновцевъ неизмѣримо больше, чѣмъ всѣ богатые паны вмѣстѣ, чѣмъ кто бы то ни было. Мало того, что въ ихъ глазахъ онъ былъ и первый ученый, и первый философъ, и лучшій лѣкарь, и снотолкователь, и правовѣдъ, и учитель, — для барвиновцевъ онъ былъ тѣмъ же, чѣмъ «ватажки» для ихъ дѣдовъ-козаковъ, избирая которыхъ тѣ говорили: «иди, атамане, и гдѣ голова твоя ляжетъ, тамъ и наши лягутъ». Какъ и всѣ барвиновцы, относилась къ мужу и сама дьячиха — добрая, простая женщина, глядѣвшая на все его глазами и воспитывавшая дѣтей: дочку Мотрю и сына Андрійка — въ страхѣ Божіемъ и строгомъ почтеніи къ отцу. Съ самыхъ раннихъ лѣтъ пришлось Андрійкѣ слышать кругомъ пожеланія — пойти по слѣдамъ отца, имѣть его голову, его сердце и тому подобное, и онъ привыкъ глядѣть на него, какъ на что-то высшее, недосягаемое, безошибочное, а къ его словамъ относиться какъ къ святому завѣту. А отецъ, чуть ли не съ той поры, какъ маленькій Андрійко сталъ крѣпко держаться на своихъ рѣзвыхъ дѣтскихъ ножкахъ, когда ему такъ страстно хотѣлось бѣгать по огородамъ, пускать змѣя, бороздить Бугъ бабками, сбирать въ лѣсу орѣхи и ягоды, — засадилъ его за азбуку, за Часословъ и Псалтырь и вѣчно долбилъ ему одно и то же: «учись, сынку!»

Крѣпко плакала, потихоньку, крѣпко жалѣла «милаго сынка» дьячиха, глядя на его «лютую муку», на слезы, которыя тихо глоталъ онъ, оторванный отъ дѣтской забавы, игръ и потѣхи, но смѣла ли, могла ли она перечить, не соглашаться, вступаться за сына? Развѣ она, съ ея «простымъ, бабьимъ разумомъ», знаетъ, что дѣйствительно нужно и что не нужно, и развѣ можетъ это знать кто-нибудь, кромѣ этого высокаго, хмураго, такого разумнаго и «всіма поважаемаго» человѣка, «пана дьяка», передъ которымъ такъ низко склоняются шапки всего честнаго, хрещёнаго люда? Онъ одинъ все знаетъ, все понимаетъ, зачѣмъ и какъ, и пусть же такъ будетъ, какъ онъ хочетъ, пусть «мучится» Андрійко, и, плача, дьячиха только молила Бога, чтобъ это мученье легко доставалось ея любимцу.

Могъ ли и Андрійко не слушаться, могъ ли не учиться всѣмъ сердцемъ, когда это приказывалъ ему санъ отецъ, кумиръ всей Барвиновки и самой матери?

И Андрійко пересиливалъ неохоту, плача пересиливалъ стремленіе къ огородамъ, къ лѣсу, куда манили его Стецьки и Кузьки, читалъ Псалтырь, Часословъ, долбилъ ужасную грамматику, корпѣлъ надъ невообразимою ариѳметикой и въ семь лѣтъ уже бойко читалъ Апостола, приводя въ умиленіе всѣхъ барвиновцевъ.

— О-о… — ласково говорили они ему, гладя его черноволосую головку, — будетъ онъ разумный, какъ и отецъ его… Будетъ у насъ кому заступиться и помочь добрымъ словомъ… Дай Богъ ему только отцовскую душу!…

Боже, какія радостныя и гордыя слезы проливала умиленная дьячиха, слыша эти слова!

Одинъ только отецъ не хвалилъ его, не гладилъ по головкѣ за успѣхи, а твердилъ свое неизмѣнное: «учись, сынку!»

— Ты не богачъ, не знатнаго роду, потому тебѣ и надо учиться, — говаривалъ онъ иногда, сажая мальчугана къ себѣ на колѣни и строго, почти сурово заглядывая ему въ глаза. — Учись, чтобы не убиваться такъ работой, какъ мы убиваемся… Будешь умнымъ, — не будешь косить и сѣять, будутъ на тебя глупые работать, — такъ ужь на свѣтѣ ведется.

И Андрійко слушалъ съ трепетомъ и благоговѣніемъ, клялся, что будетъ учиться и станетъ умнымъ, и, дѣйствительно, еще страстнѣе уходилъ въ свое ученье. Разъ только рѣшился онъ какъ-то спросить отца, отчего тотъ самъ и коситъ, и сѣетъ, и живетъ такъ бѣдно, будучи такимъ умнымъ, но старый дьякъ, вмѣсто отвѣта, такъ сурово насупилъ брови, такъ грозна кашлянулъ и зашагалъ по хатѣ, что Андрійко зарекся спрашивать въ другой разъ и такъ и не узналъ никогда: почему.

Одному только Тарасу, мельнику, ближайшему другу дьячка Григорія, удавалось спасать мальчика отъ этой «муки», отрывать отъ неустаннаго зубренья, — одному ему уступалъ дьячокъ и не перечилъ. Тарасъ былъ «вольный», грамотный мужикъ, имѣлъ свою собственную мельницу на Бугѣ, тутъ же у самой Барвиновки, и часто навѣдывался къ дьячку въ гости. Зналъ онъ по опыту, какъ «лютъ» его другъ въ ученьи, — его единственный сынъ, Данилко, раньше учился у дьяка грамотѣ, письму и цыфери, — понималъ онъ тайныя слезы дьячихи и явныя малаго Андрійки, его блѣдность и худобу.

— Гей, пане дьяче! — говаривалъ онъ, качая головой, — что это вы дѣлаете съ парнемъ?… Да онъ у васъ совсѣмъ сталъ на дивча похожъ, а не на славнаго хлопця… Гляньте-ка, какой онъ худой, да блѣдный… Ну, хлопче, кидай къ бісу свои муки, или со мной, пограйся съ Даниломъ, полови рыбы! — добавлялъ онъ, обращаясь въ Андрійкѣ, и дьякъ Григорій, задѣтый ли сравненіемъ хлопця съ дивчиной, самъ ли сознавая, что нужно же въ самомъ дѣлѣ давать ребенку отдыхъ хоть при случаѣ, поворчавъ, да поспоривши немного, отпускалъ сына.

Только на Тарасовой мельницѣ и отдыхалъ Андрійко въ забавахъ со своимъ «любымъ» Данилкомъ.

Андрійкѣ не было еще и десяти лѣтъ, когда отецъ отвезъ его въ бурсу. Страшно стало мальчугану въ городѣ, среди большихъ домовъ, населенныхъ, какъ полагалъ онъ, одними «умными», потому что они не сѣяли и не пахали, среди чуждыхъ ему условій городской жизни, — страстно хотѣлось ему назадъ въ Барвиновку, но боязнь отца и его завѣтъ учиться удерживали Андрійка отъ побѣга.

Чтобъ отогнать отъ себя тяжелое чувство тоски и одиночества, онъ весь ушелъ въ зубренье и на первыхъ же порахъ обратилъ на себя вниманіе бурсацкихъ педагоговъ, пріобрѣлъ въ благосклонность, что спасало его отъ слишкомъ частой «порки», въ которой почти и заключался весь смыслъ тогдашней педагогіи. Мало-по-малу, однако, безотчетный страхъ проходилъ и городъ постепенно втягивалъ мальчика, раскидывая предъ его глазами прелести и соблазны, какихъ нѣтъ въ деревнѣ. Все тѣснѣе сближался Андрійко съ новыми товарищами, все больше увлекался товарищескою жизнью бурсы, съ ея безшабашнымъ. школьничествомъ и живымъ дѣтскимъ весельемъ; а тутъ еще, къ тому же, постоянные уроки, занятія, и, незамѣтно для самого себя, шагъ за шагомъ, Андрійко забывалъ свою Барвиновку.

Глава II.

Прошло нѣсколько лѣтъ. Пока Андрійко, съ отличіями проходя каторгу бурсы, добрался до риторовъ семинаріи, а оттуда въ философію, многое измѣнилось на бѣломъ свѣтѣ.

Со всею крѣпостною Русью вздохнула радостно и Барвиновка въ великій день освобожденія, и свободные барвиновцы ожесточенно гонялись теперь, по лѣсамъ за шляхтой, въ увѣренности, что она бунтуетъ противъ «воли».

Старый дьячокъ, отпраздновавъ съ народомъ долго жданную «волю», умеръ, наказавъ на смертномъ одрѣ передать сыну его благословеніе и завѣтъ: учиться и выходить въ люди.

Мотря, успѣвшая вырости въ высокую, стройную красавицу, вышла замужъ за чернобриваго Данилу, сына Та раса-мельника, и къ ней, въ ея новую бѣлую хату у самой мельницы, перебралась и дьячиха, не перестававшая оплакивать покойнаго мужа. Сильно хотѣлось дьячихѣ обнять любимаго сына, заглянуть въ его «очи ясныя», поглядѣть, каковъ вышелъ изъ него «парубокъ»; сильно хотѣлось и барвиновцамъ повидаться съ нимъ, послушать его рѣчей умныхъ, узнать отъ него, письменнаго человѣка, какъ и что на свѣтѣ Божіемъ, — но никто не пенялъ на него, что онъ ни разу и носа не показалъ въ Барвиновку, потому что и пенять было не за что. Всѣ знали, что онъ учится на славу, а въ свободное время, каждыя каникулы, какъ волъ работаетъ, уча чужихъ дѣтей, добывая этимъ гроши для старухи-матери и родной сестры… Вполнѣ понимала это Барвиновка и вполнѣ одобряла.

— Подождемъ, — говорили они, — придетъ еще часъ, пріѣдетъ онъ къ намъ потомъ, — и гурьбой шли на мельницу къ старой дьячихѣ послушать письмо, — послушать, какъ «складно и розумно» пишетъ Андрійко.

Дрожащею рукой надѣвала дьячиха на носъ свои старыя, тусклыя очки въ мѣдной оправѣ, дрожащею рукой вскрывала драгоцѣнное письмо и, дрожа и глотая глезы, при помощи Мотри и Данила, разбирала святыя ея сердцу строки. Все быстрѣе и быстрѣе капали слезы, все больше и больше волновалась крісавица Мотря, все чаще и чаще вытирала она расшитымъ рукавомъ сорочки свои длинныя рѣсницы; кое-гдѣ и умиленные дѣды начинали моргать сивымъ усомъ, а кто побойчѣе — принимался хвалить Андрійка, утѣшать и ободрять старуху.

— Чего же тутъ плакать, пани-матко, — говорили ей, — хиба тому, что сынъ розумный? — и старуха, какъ бы испугавшись, набожно крестилась и со словами молитвы шептала въ отвѣтъ говорившимъ:

— Отъ счастья плачу, добрые люди, отъ счастья!

Большія надежды возлагали барвиновцы на Андрійка.

Многое измѣнилось за послѣдніе годы въ деревнѣ, и такъ быстро, такъ, казалось, внезапно, что никто и оглянуться не успѣлъ, не успѣлъ дать себѣ отчета, въ чемъ дѣло, не успѣлъ примѣниться. Пока барвиновцы только ликовали и праздновали свою волю, ни о чемъ не думая, не гадая, кругомъ нихъ складывались новыя отношенія, новыя условія, вызванныя ломкой стараго, громаднымъ переворотомъ. Явились новые взгляды, новыя понятія, пошли иные, новые люди… И все это выросло, возникло такъ быстро, такъ нежданно-негаданно, точно въ волшебной сказкѣ.

Имѣніе Нѣготскихъ, конфискованное за участіе пановъ въ матежѣ, было продано на какихъ-то особенно льготныхъ условіяхъ рязанскому выходцу Ѳерапонтову, глядѣвшему на себя какъ на миссіонера, какъ на «культуртрегера» въ этой «мятежной» странѣ. Ѳерапонтовъ на первыхъ же порахъ завелъ золоченую дугу, наборную упряжь съ бубенцами, доселѣ невиданныя въ Барвиновкѣ, сталъ ухорски летать на бѣшеной тройкѣ, а тѣмъ временемъ, пока наивные барвиновцы разѣвали рты и «дывовались», окружилъ ихъ цѣлою сѣтью контрактовъ, неустоекъ, обязательствъ, штрафовъ, — и все «по законамъ», о которыхъ барвиновцы, прожившіе вѣка въ беззаконіи, не имѣли ни малѣйшаго понятія. Больше всего именно донималъ ихъ этотъ «законъ», эти новыя, какія-то неслыханныя доселѣ, права, «пункты», по которымъ всегда выходишь виноватымъ и о которыхъ кричалъ имъ и Ѳерапонтовъ, и его другъ посредникъ, и становой, и писарь, и новый попъ-Дороѳей съ причтомъ, и даже Сруль, старый шинкарь Сруль.

Крѣпко чесали свои чубы барвиновцы, крѣпко кляли «бісова москаля», съ его «паскудною» руганью, — Ѳерапонтовъ звучно ругался, — и волей-неволей опускали руки; не было ни дьяка Григорія, ни попа Паисія, которые помогли бы «добрымъ словомъ», дѣльнымъ совѣтомъ, растолковали бы, куда сунуться, что сдѣлать, и сами стали бы за нихъ грудью. Новый попъ обзывалъ ихъ, какъ и Ѳерапонтовъ, какъ и всѣ другіе, лѣнтяями, «Мазепами», а «пана Ѳерапонтова» звалъ не иначе, какъ примѣрнымъ сыномъ церкви, благодѣтелемъ, указывалъ на его мертвы для благолѣпія храма, а вмѣстѣ съ нимъ въ одинъ голосъ пѣлъ то же самое и весь причтъ церковный.

Туго приходилось барвиновцамъ и они возложили всѣ свои упованія на Андрійка. Онъ превратился для нихъ въ какую-то полусказочную, живую панацею отъ всякихъ золъ, бѣдъ и недоразумѣній: онъ все растолкуетъ, все укажетъ; онъ не продастъ, онъ свой человѣкъ, онъ самъ заступится!".. Лишь бы только Андрійко кончилъ ученье, да «высвятился на попа», тогда они сами, всѣ до единаго, пойдутъ просить для него барвиновскій приходъ, что бы это имъ ни стоило… Выпросятъ, устроятъ и заживутъ съ нимъ по старинѣ, какъ съ Паисіемъ, какъ съ дьякомъ Григоріемъ!

Не менѣе страстно ждала этой минуты и дьячиха. Неужели ея Андрійко, сынъ простой дьячихи, братъ мельничихи, будетъ попомъ, будетъ благословлять народъ, будетъ стоять за царскими вратами, предъ святымъ престоломъ, въ свѣтлыхъ золотыхъ ризахъ?… Да не сонъ ли это? Не сонъ ли эти чудныя картины, которыя услужливое воображеніе рисовало ей одну за другою, въ тихіе вечера, подъ шумъ веретена, когда она видѣла своего Андрійка и въ утро Христова Воскресенія, въ клубахъ ѳиміама, при трепетномъ блескѣ сотенъ свѣчей, — когда она видѣла его на поляхъ, на лугахъ, среди несмѣтной толпы народа, просящимъ у Бога урожая, окропляющимъ все святою водой?… И возлѣ него, ближе всѣхъ къ нему — она, его мать, и ея любимая Мотря!… Одна другой отраднѣе и прелестнѣе проносились картины въ воображеніи старухи; съ ужасомъ гнала она ихъ отъ себя, подозрѣвая въ нихъ дѣло лукаваго, боясь, какъ бы не прогнѣвить Бога гордыней, не «наврочить» Андрійкинаго будущаго, а онѣ, какъ нарочно, все лѣзли и лѣзли, все неотступнѣе осаждали ея любящее сердце. Рыдая, молилась она святымъ иконамъ, налагала на себя строгій постъ, ходила своими старыми ногами въ Почаевъ и страстно молила Пречистую наказать одну ее, только ее, и дать все хорошее сыну.

И какъ же всплеснула она руками, какъ задрожала, когда, въ одно радостное, свѣтлое утро, окруженный почти всѣми барвиновцами, отъ мала до велика, на порогѣ мельницы показался ея сынъ, ея Андрійко. Да полно, онъ ли это — этотъ высокій, красивый юноша, съ черными, какъ смоль, кудрями, съ шелковистыми, недавно пробившимися усами и бородкой, съ такими смѣлыми, гордыми очами, какія бываютъ только у знатныхъ и сильныхъ? Дрожа, рыдая, не вѣря своему счастью, переводила старуха удивленные глаза съ него на стоявшихъ съ разинутыми ртами парубковъ — его сверстниковъ, на строгихъ сѣдыхъ дѣдовъ, на румяныхъ, чернобровыхъ дивчатъ, и снова глядѣла на него… Конечно, это онъ, Андрійко!… Кто же другой могъ такъ сильно душить ее въ объятіяхъ и звать «ненькой», Мотрю — сестричкой, помнить по именамъ каждаго дѣда, каждаго парубка, — къ кому же другому могло тянуть ее такъ, сильно ея любящее сердце?… И, не помня себя отъ восторга и счастья, дьячиха цѣловала ясныя очи своего «сизокрылаго». Страстное ликованіе охватило барвиновцевъ, но не долго продолжалось оно…

— Не пойду я въ попы, — вдругъ отрѣзалъ Андрійко.

Обомлѣла старая дьячиха, заслышавъ эти слова, ахнула, заворчала вся Барвиновка. Страшно страдала старуха, распростившись съ золотыми мечтами, со всѣмъ ожидаемымъ счастьетъ, но она винила во всемъ только себя, свою гордыню, свои «думы», за которыя Господь и наказалъ ее. Тщетно упрашивали ее барвиновцы уломать сына, пригрозить материнскимъ гнѣвомъ, — старуха страдала молча, не показывая своего горя сыну, видя въ случившемся «наказующій перстъ Божій», поднятый на нее за ея прегрѣшенія. Грѣшно было бы роптать, грѣшно было бы идти противъ воли Бога — и она смиренно и грустно отвѣчала барвиновцамъ:

— Какъ ему Богъ на душу положитъ, добрые люди, такъ пусть и будетъ!

— Да онъ Бога гнѣвитъ, что не хочетъ въ попы идти! — убѣждали ее барвиновцы.

— Все отъ Бога, все отъ Него одного, — грустно отвѣчала она.

Пробовали старики сами уламывать Андрійка, уговаривали его остаться хоть волостнымъ писаремъ, но ничего изъ этого не вышло; какъ заладилъ онъ свое: «не пойду въ попы, а въ университетъ хочу», — такъ и стоялъ на своемъ, какъ камень. Не понимали барвиновцы, зачѣмъ ему университетъ, недоумѣвали и осыпали его упреками. Только одинъ Тарасъ-мельникъ покачалъ головой и, вынувъ изо-рта люльку и сплюнувъ на сторону, сказалъ:

— Пускай идетъ, добрые люди, куда его тянетъ… Отъ молодости это… Прежде, говорятъ, когда подростали хлопцы, то шли козаковать, а все же домой вертались… Теперь не то время: въ ученье тянетъ хлопцевъ, — ну, и пусть идетъ, а все же не будетъ ему свѣта, какъ дома!…

Мать страдала молча, барвиновцы громко и явно роптали и сердились, а Андрійко приходилъ въ ужасъ отъ одной мысли остаться въ Барвиновкѣ. Онъ любилъ барвиновцевъ, его доброе сердце готово было на всякое добро для нихъ, но отречься для нихъ отъ міра, отъ кипучей, страстной городской жизни, отъ свѣта, шума, — отречься для того, чтобы помогать имъ только въ ихъ будничной жизни, когда «тамъ», въ этомъ заманчивомъ, неизвѣстномъ, розовомъ «тамъ», онъ можетъ дѣлать такъ много «для всѣхъ»; уложить всю свою жизнь въ узкую колею, когда предъ нимъ открыта широкая, полная жизни и кипучей дѣятельности дорога, казалось ему и абсурдомъ, и даже преступленіемъ. Юность жаждала шумной и страстной жизни; сердце, горѣвшее безпредѣльною вѣрой въ людей и жизнь, искало правды, и свѣта; молодая энергія требовала борьбы и всеобъемлющаго дѣла; пытливый умъ ставилъ сотни вопросовъ и требовалъ удовлетворенія; юношеское честолюбіе толкало выдвигаться, стать замѣтнымъ; вѣра подсказывала во всемъ успѣхъ, а воображеніе рисовало неизвѣданную жизнь въ розовомъ свѣтѣ, — могъ ли онъ остаться въ скромной, сонной Барвиновкѣ, помириться съ будничною, сѣрою жизнью, среди наивныхъ простыхъ пахарей, встававшихъ и ложившихся съ солнцемъ, неспособныхъ даже понять его свѣтлыхъ юношескихъ грёзъ?… Еще въ семинаріи, когда его сердце впервые забилось жгучими вопросами, стоящими обыкновенно на порогѣ юности, а умъ горѣлъ, какъ въ огнѣ, — когда онъ сталъ учиться не по одному только отцовскому приказанію, а добиваясь рѣшенія своихъ сомнѣній, — онъ чувствовалъ себя уже чужимъ барвиновской жизни, рѣшилъ, что ему тамъ нечего дѣлать… Чѣмъ живетъ Барвиновка, кромѣ вопроса о насущномъ хлѣбѣ и возможности отдыха послѣ каторжнаго труда? А онъ тагъ мало думалъ о хлѣбѣ и совсѣмъ не искалъ отдохновенія.

Онъ поступилъ въ университетъ. Жутко пришлось ему на первыхъ порахъ — безъ средствъ, безъ знакомыхъ, трудно было вмѣстѣ и учиться, и добывать кусокъ хлѣба грошовыми уроками, перепиской корректурой, отнимавшими большую часть времени, но молодая энергія, выносливость, пріобрѣтенная еще съ ранняго дѣтства привычка къ упорному труду — брали свое, и онъ не унывалъ. Самымъ тяжелымъ было для него то, что онъ не имѣлъ никакой возможности, какъ ни бился, удѣлять что-нибудь матери и сестрѣ, потому что долго, очень долго, самъ еле еле сводилъ концы съ концами. Только на третьемъ курсѣ улыбнулось ему счастье, выпало хорошее, выгодное мѣсто учителя въ обезпеченной и доброй семьѣ Сошенко, относившейся къ нему, какъ къ родному. И жена, и мужъ Сошенки были, прежде всего, простые, добрые люди, какими кишитъ наша провинція. Она была неглупая, немного вялая женщина, способная на многое доброе, если кто-нибудь наталкивалъ ее на него, но и безъ тѣни даже иниціативы въ характерѣ; онъ — такой же добрый, веселый сангвиникъ, живой, подвижной, сыпавшій преувеличеніями, вѣчно чѣмъ-нибудь восторгавшійся, на что-нибудь негодовавшій, вѣчно пенявшій на среду и окружающія условія, внѣ которыхъ, однако, онъ бы чувствовалъ себя, на самомъ дѣлѣ, какъ ракъ на мели. Андрей тоже привязался къ этимъ добрымъ, безхитростнымъ людямъ и безмятежно зажилъ съ ними, забылъ Барвиновку, ея нужды, желанія, упреки, успокоившись всецѣло на представившейся возможности посылать время отъ времени небольшія суммы денегъ роднѣ.

Глава III.

Стояло лѣто 187* года.

Горячее солнце давно уже закатилось за лѣсъ, обрызгавъ на прощаньи золотомъ и пурпуромъ верхи могучихъ, вѣковыхъ дубовъ, и легкія тучки на западѣ, и синія волны широкаго Днѣпра. Незамѣтно и тихо, точно влюбленный на тайное свиданіе, прокрался нѣжный сумракъ, обволакивая и даль, и лѣсъ, и береговыя горы, и даже чудное, голубое небо Украйны какимъ-то мягкимъ фіолетовымъ тономъ, а на встрѣчу ему, дрожа и волнуясь, легче дыма, легче пара поднимались съ Днѣпра клубы бѣлаго вечерняго тумана, разстилаясь кругомъ, точно цѣлуя землю. Все смолкало… Сама жизнь, казалось, догорала съ зарею, уступая мѣсто какой-то торжественной, невыразимо сладкой и мягкой тишинѣ… Гдѣ-то крякнула утка, простоналъ куликъ, прокаркалъ воронъ… Что-то заёрзало, зашумѣло въ камышѣ, вспорхнуло, тяжело хлопая крыльями, и снова все замолчало, точно замерло… Потянулъ вѣтерокъ, зарябилъ синюю воду, взволновалъ туманъ и пронесся дальше — далеко, далеко… къ Черному морю, въ широкія степи… А сумракъ все надвигался, становился все гуще и гуще… Вотъ что-то блеснуло въ вышинѣ и отразилось дрожащею искрой въ синихъ волнахъ, еще и еще… — и множество искръ, то яркихъ, то блѣдныхъ, загорѣлось въ потемнѣвшемъ небѣ, задрожало, закачалось въ Днѣпрѣ. Какъ бы украдкой, выплыла луна и облила мягкимъ, зеленоватымъ свѣтомъ землю, а черезъ Днѣпръ протянула яркую изъ лучей ленту, по которой ходятъ на берегъ русалки, еле касаясь своими легкими стопами этого золотаго моста. И вдругъ, точно привѣтствуя плывущую красавицу луну, что-то засвистало, затрещало, разсыпалось дробью и, среди безмолвія и нѣги надвигающейся ночи, вся даль огласилась соловьиною трелью.

— Что за чудная ночь!

Это восклицаніе невольно сорвалось съ устъ Сергѣя Павловича Сошенка, вообще не умѣвшаго ничего чувствовать молча. Закинувъ подъ голову руки, растянувшись на зеленой травѣ подъ могучимъ старымъ дубомъ, онъ упорно смотрѣлъ вверхъ, точно разсматривая какую-то звѣздочку, и, не поворачиваясь, продолжалъ:

— Всю бы жизнь провести такъ… на лонѣ природы!

— Опять гипербола! — улыбнулся Андрей, сидѣвшій тутъ же рядомъ, обнявъ колѣни руками и какъ-то безцѣльно, неподвижно всматриваясь въ даль.

— Ахъ, Андрей, брось ты эти свои гиперболы! — загорячился Сергѣй Павловичъ. — Ну, гиперболы, такъ гиперболы… А я говорю тебѣ, что не гипербола, — слышишь, Андрей?

И, повернувшись всѣмъ корпусомъ, поднявъ голову и глядя въ упоръ на друга, онъ какъ-то страстно, точно задѣтый за живое, проговорилъ:

— Честное слово, не знаю, что бы далъ, лишь бы развязаться съ этою городскою интеллигентною жизнью, съ этою пошжтью, фальшью, тунеядствомъ, съ этою китайщиной, облеченною въ мнимо-европейскія формы, съ этимъ мѣщанскимъ лоскомъ, прикрывающимъ столько лжи и гадости, съ этимъ, съ этимъ…

Сильное волненіе мѣшало ему говорить и подъискивать выраженія.

— Что же мѣшаетъ тебѣ развязаться? — спокойно спросилъ колодой человѣкъ, водя по травѣ тросточкой.

— Какъ что?! — вспылилъ Сошенко, приподнимаясь: — а семья, а дѣти, которымъ необходимо образованіе? Развѣ я отъ себя завишу?… А воспитаніе, привычка, традиціи?… Да, наконецъ, — онъ протянулъ къ сидѣвшему двѣ бѣлыя, выхоленныя руки, — наконецъ, эти руки, неспособныя ни къ чему другому, кромѣ интеллигентнаго переливанія изъ пустаго въ порожнее?… Развѣ этого мало?

Молодой человѣкъ пожалъ плечами.

— Я не понимаю, Сергѣй Павловичъ, право, не понимаю, — сказалъ онъ, — какъ это все, сейчасъ тобою перечисленное, мѣшаетъ тебѣ сторониться того, что такъ законно не нравится тебѣ въ нашемъ городскомъ или, какъ ты говоришь, интеллигентномъ быту?

— Это значитъ: жить въ болотѣ и не куликовать, такъ? — вскричалъ Сергѣй Павловичъ. — Да развѣ это возможно, Андрей?

— Я думаю, что возможно и должно, — спокойно и твердо отвѣтилъ тотъ. — Впрочемъ, это зависитъ отъ взгляда и… и характера… — добавилъ онъ тише.

— Можетъ быть, можетъ быть, — какъ будто обидѣлся немного Сергѣй Павловичъ. — Но на мой взглядъ, при моемъ характерѣ, — онъ подчеркнулъ слова «мой» и «моемъ», — это вздоръ… Только внѣ города возможна осмысленная, трезвая, честная жизнь… Только на лонѣ природы, отъ нея одной завися, работая и живя, какъ тотъ мужикъ, у котораго мы только что пили съ тобой молоко, душа найдетъ покой, наболѣвшая совѣсть успокоится, не будетъ постоянныхъ противорѣчій съ самимъ собою, постоянныхъ сдѣлокъ съ совѣстью.

Сергѣй Павловичъ всталъ, откинулъ со лба волосы и уставился въ друга. Тотъ покачалъ головой.

— Пусть будетъ по-твоему, ладно, — началъ онъ тѣмъ же спокойнымъ, убѣжденнымъ тономъ, — хотя я, все-таки, попрежнему скажу тебѣ, что ты человѣкъ гиперболическій… Гипербола всегда и во всемъ. Ты говоришь такъ, не зная деревни. Я — сынъ деревни.... Ладно, ладно, — заговорилъ онъ быстрѣе и перебивая себя, замѣтивъ нетерпѣливый жестъ друга, — не въ это дѣло, пусть будетъ по-твоему… Я только хочу спросить тебя, что бы ты дѣлалъ такое въ деревнѣ, — ты, ученикъ Дарвина, Спенсера etc., etc.? Какъ бы это ты примирился съ «тремя китами» и разрывъ-травой?

Сошенко даже привскочилъ отъ этихъ словъ.

— Что бы я дѣлалъ? — закричалъ онъ, почти дрожа отъ волненія, — что бы я дѣлалъ?… Какъ бы я помирился?… Да развѣ бы я мирился? Развѣ я о безмятежномъ, пустопорожнемъ far niente говорю?… Я билъ бы этихъ китовъ и травы, я бы вносилъ свѣтъ, училъ, я бы…

— Дѣлалъ то же, что можетъ дѣлать каждый дьячокъ и даже школьникъ и что надоѣло бы тебѣ съ первыхъ же дней! — подхватилъ Андрей. — Стоитъ овчинка выдѣлки… Стоитъ запасаться такою массой знанія, столько лѣтъ труда ухлопать на одну голову… Нѣтъ, братъ, у насъ другое дѣло, другой путь.

— Позвольте-съ полюбопытствовать? — съ ироніей спросилъ Сергѣй Павловичъ, разставляя ноги и нагибаясь къ Андрею.

— Извольте-съ… — отвѣтилъ тотъ, немного волнуясь и краснѣя. — Среда, къ которой мы принадлежимъ, — среда цивилизацій и культуры, одно существованіе которой есть несомнѣнное благо, несмотря на всѣ ея недостатки. Она — очагъ науки, — заговорилъ онъ быстрѣе, замѣтивъ улыбку на лицѣ друга, — источникъ знанія, идеаловъ, — значитъ, прогресса, значитъ, счастья человѣчества… Развѣ не такъ?… Жить и работать въ ней и для нея — значитъ жить и работать для всѣхъ… Конечно, не тунеядствовать, а работать честно, помня, что мы — піонеры прогресса, что наша обязанность — не успокоиваться на добытомъ, а, напротивъ, погружаться все глубже въ область неизвѣстнаго, прокладывать все новыя дороги и, понятно, не измѣнять своня принципамъ, что ты называешь «уступками» и на что такъ справедливо негодуешь… Какое намъ дѣло, всѣ ли идутъ за нами? Мы знаемъ, что мы — свѣтъ, а свѣтъ, раньше или поздно освѣтитъ всѣхъ… Вѣдь, и солнце не сразу освѣщаетъ землю, а спустя извѣстное время по появленіи на горизонтѣ, пока лучи его не добѣгутъ до насъ. Такъ и тутъ.

Андрей Григорьевичъ такъ увлекся, что, навѣрное, проговорилъ бы еще долго, не помѣшай ему хохотъ друга. Сергѣй Павловичъ хохоталъ какъ-то истерически и, замѣтивъ, что Андрей хмуритъ брови, сталъ хохотать еще сильнѣе.

— Чему ты хохочешь? — немного обидчиво спросилъ его Андрей.

— Чему хохочу? — переспросилъ тотъ, переставъ, наконецъ, смѣяться и задыхаясь. — Чему я смѣюсь?… Ха, ха, ха… Хочешь, я, какъ по пальцамъ, выложу тебѣ твое будущее свѣченье?… — и, загнувъ палецъ, онъ снова нѣсколько разъ хихикнулъ.

— Ну? — вызывающе улыбнулся Андрей.

— А вотъ-съ, Андрей Григорьевичъ! — смѣясь, продолжалъ онъ, — вы, вѣдь, уже кончили университетъ и поступаете немедленно на службу, потому что безъ службы вы, вѣдь, обойтись не можете, такъ?

— Такъ! — подтвердилъ Андрей Григорьевичъ.

— Ну, вотъ-съ, вотъ-съ!… Ладно… Служите вы сначала рьяно, — полны тамъ всякихъ идеаловъ и выспреннихъ желаній, отворачиваетесь отъ «общественной грязи» и высоко держите голову, — эта первая стадія. Потомъ, — онъ загнулъ второй палецъ, — наступаютъ всяческія ссоры, дрязги, столкновенія, васъ донимаютъ сплетнями, инсинуаціями, ложью… Вы возмущаетесь, кипятитесь, — это стадія борьбы. Дальше, вы убѣждаетесь, что вамъ не совладать съ представителями мракобѣсія, что ни въ васъ, ни въ вашемъ служеніи никто не нуждается, что ничего хорошаго вы не сдѣлали и сдѣлать не можете, — это стадія сомнѣній и тоски, такъ?… Затѣмъ, понятно, вы ищете «живую душу», сердце, съ которымъ бы можно подѣлиться, найти поддержку, и всенепремѣнно встрѣчаете «божественное созданіе, сотканное изъ лучей правды», которое, несмотря на всю свою наивность и идеальныя стремленія, женитъ васъ на себѣ, — это стадія возрожденія въ иллюзіяхъ… Наконецъ, послѣднее, — растянулъ онъ слово «послѣднее», загибая послѣдній палецъ, — семья, дѣти, которымъ нуженъ хлѣбъ, платье, образованіе, необходимость жить, «какъ всѣ», и компромиссъ, компромиссъ безъ конца…