РМ 1886 (ДО)

ЧЕЛОВѢКЪ СЪ ПЛАНОМЪ.

(ПОВѢСТЬ).

(Посвящается Натальѣ Алексѣевнѣ Гольцевой).

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Я зналъ его давно, давно, еще въ шестидесятые годы, въ самый разгаръ великихъ надеждъ, великихъ упованій и самыхъ розовыхъ, самыхъ свѣтлыхъ иллюзій. Онъ только выступалъ еще тогда «на арену», не имѣя за собой пока ничего, кромѣ великолѣпнаго торса, длинныхъ ногъ, красивыхъ усовъ и какого-то страннаго, не то холоднаго, не то загадочнаго взгляда узкихъ, черныхъ, блестящихъ глазъ. Но этотъ взглядъ, этотъ холодный, загадочный взглядъ — боже мой! — онъ какъ-то сражалъ, уничтожалъ всякаго, на кого устремлялся. Мужчины находили его таинственнымъ, полнымъ какой-то внутренней, скрытой силы, необычайной, можетъ быть даже титанической; дамы… дамы добавляли, что онъ «неотразимъ».

Но у него было еще нѣчто, чего не было у другихъ, что выдвигало его изъ рядовъ, дѣлало замѣтнымъ, такъ или иначе обращало на него общее вниманіе, заставляло говорить о немъ: онъ умѣлъ молчать. Да, онъ умѣлъ молчать, и какъ-то загадочно молчать, когда говорили всѣ, всѣ отъ мала до велика, — всѣ, у кого былъ только языкъ, потому что охота была у всѣхъ. Говорили и юноши, и дѣвы, и мужи, и жены, и старцы; говорили потому, что говорилось, потому что у каждаго было что сказать, каждый что-нибудь думалъ, дѣлалъ, переживалъ, на что-нибудь надѣялся, — не говорилъ онъ одинъ. Онъ молчалъ и только водилъ своимъ загадочнымъ взглядомъ, то хмуря многознаменательно брови, то сражая ироническою, тонкою улыбкой.

Въ этомъ была его несомнѣнная сила, это дѣлало его интереснымъ. Въ самомъ дѣлѣ, не интересенъ ли человѣкъ, который упорно, загадочно, глубокомысленно молчитъ, когда говорятъ всѣ, всѣ высказываются, всѣ такъ искренно выкладываютъ свою душу? Онъ или идіотъ, или… геній, глубокій мыслитель, сила сосредоточенная, замкнутая въ самой себѣ и потому не высказывающаяся. Онъ хмуритъ брови, — значитъ, думаетъ, соображаетъ, анализируетъ. Онъ ядовито улыбается, когда улыбаются авторитеты, всѣ выдающіеся слушатели, — значитъ, онъ съ ними заодно, онъ полонъ яда тонкой ироніи. Онъ молчитъ, значитъ, онъ имѣетъ нѣчто «свое» собственное, чего никто не знаетъ, — имѣетъ, ибо не можетъ же человѣкъ ничего не имѣть за душой.

Словомъ, онъ несомнѣнная сила!

Это было рѣшено какъ-то быстро, безповоротно и безъапелляціонно. Скептика оглядѣли бы съ ногъ до головы и осмѣяли бы, какъ профана, не умѣющаго различать характеровъ, причемъ у дамъ онъ, навѣрное, потерялъ бы всякій кредитъ и сошелъ бы за неуклюжаго ротозѣя. Генія, талантъ, силу долженъ неминуемо различать каждый, у кого только есть на то глаза, кто способенъ вдумываться, наблюдать, быстро оцѣнивать вещи, кто знаетъ жизнь и людей, — словомъ, кто хоть немного образованъ — не неучъ, не простофиля, ничего не думающій человѣкъ. А не различатъ, не замѣтить, не оцѣнить Анчарова могъ бы только, понятно, какой-нибудь самый… самый…

Ну, и его, конечно, замѣчали.

Какъ извѣстно, дамы крайне любятъ все сильное, все выдающееся, все загадочное, въ которомъ всегда предполагаютъ скрытыя силы, все «демоническое», какъ говорили раньше, или титаническое, какъ говорили тогда, причемъ, однако, склонны были иногда смѣшивать титановъ съ нахалами и мѣдными лбами. Послѣднее, конечно, я говорю только въ скобкахъ; но фактъ оставался фактомъ, что Анчарова вывели на свѣтъ наши дамы. Онѣ баловали его, какъ свое дѣтище; онѣ возносили его, создавали ему культъ, дѣлали его популярнымъ. Почему и за что, этого никто не зналъ навѣрное, никто объ этомъ не спрашивалъ, никто не разбирался въ этихъ вопросахъ. Стоитъ повѣрить и прокричать про свою вѣру одному, чтобы, какъ извѣстно, повѣрили всѣ.

Какъ бы тамъ ни было, но онъ былъ своимъ вездѣ и всегда, на всѣхъ нашихъ раутахъ, собраніяхъ, словопреніяхъ, популярныхъ лекціяхъ, воскресныхъ школахъ и такъ далѣе, и такъ далѣе, — вездѣ, куда насъ только ни носили избытокъ молодой энергіи, жажда правды и свѣта, вѣчно живое стремленіе обрѣсти, наконецъ-таки, свою «истину». Онъ былъ вездѣ съ своимъ молчаньемъ, съ своими — то хмурымъ видомъ, то ядовитою улыбкой, которые дѣлали его такимъ загадочно-интереснымъ, — о, онъ, несомнѣнно, не ищетъ, а нашелъ уже свою «истину»! — и отсутствіе его всегда бросилось бы въ глаза, вызвало бы толки. Я увѣренъ, я безконечно увѣренъ, что сама даже Марья Львовна, — та самая Марья Львовна, у которой были «такъ чудны рѣчи, такъ круглы плечи», — она сама послала бы добрую половину своего безконечнаго «хвоста» разыскивать отсутствующаго Анчарова, узнать, что съ нимъ, «не случилось ли съ нимъ… гм… гм!.. вы знаете, конечно, вы понимаете» и т. д., а добрый десятокъ другихъ самъ добровольно ринулся бы за разъясненіемъ этого «непонятнаго» отсутствія. Это стало бы интересомъ дня, объ этомъ говорили бы, шептались бы съ таинственнымъ видомъ, съ пожиманьемъ плечъ, «потому что… онъ, видите ли… онъ… какъ бы это вамъ сказать?!…» t

Словомъ, это дѣлалось понятнымъ.

Допрашивать его, просить его высказаться, сказать свое мнѣніе, объяснить свою загадочность никому никогда не приходило даже въ голову. Зачѣмъ? Развѣ въ то святое, чистое время перваго пробужденія и разцвѣта молодыхъ общественныхъ силъ, когда всѣмъ жилось такъ страстно, всѣмъ такъ вѣрилось, всѣ сердца, казалось, бились въ униссонъ, всѣ груди дышали въ тактъ, все перемѣшалось и каялось въ прошломъ; когда даже откупщики, поддаваясь общему настроенію, стали бить себя въ перси и вздыхать о «меньшемъ братѣ», — развѣ въ такое время могло быть мѣсто сомнѣнію въ чьей бы то ни было искренности, подозрѣнію въ лицемѣріи, въ томъ, что кто-нибудь «не нашъ», разъ онъ съ нами, что уста его говорятъ не отъ избытка сердца? И развѣ такіе, какъ онъ, люди высказываются, выкладываютъ свою душу? Развѣ они могутъ посвящать всякаго «въ свое… какъ бы это сказать? — ну, словомъ, въ свое?!» Допрашивать, приставать, «не давать покоя» такому человѣку могъ бы только невѣжа, неучъ. Иногда, впрочемъ, случалось, что какой-нибудь страстный адептъ или, въ особенности, страстная адептка вдругъ, собравшись съ духомъ, рѣшались спросить «его» мнѣніе по какому-нибудь частному факту, но, понятно, сейчасъ же и несли свое наказаніе. Они видѣли, какъ полупрезрительно опускались его вѣки, какъ обидно, до боли обидно, раздвигались его губы въ снисходительную улыбку и медленно, съ разстановкой, тихо, но внушительно шептали что-нибудь чертовски загадочное и умное, вродѣ, напримѣръ, того, что «истиной-де» обладаетъ только тотъ, кто ея не ищетъ, что «истина между двухъ крайностей» или что-нибудь въ этомъ родѣ, — поди, разбирайся въ такомъ отвѣтѣ! — или отсылали спрашивающаго къ какому-нибудь моднѣйшему, — о, непремѣнно самому модному автору, о сочиненіи котораго толькочто начинали говорить! А улыбки окружающихъ?!… А общій краснорѣчивый взглядъ, ясно говорившій сконфуженному допрашивателю, что не со всякимъ де рыломъ… и т. д.?… О, для вопросовъ, для «приставаній» нужно было имѣть много нахальства!

II.

Конечно, какъ у всѣхъ «великихъ людей», и у него были свои завистники, а зависть, какъ извѣстно, не способна останавливаться ни передъ чѣмъ. Завистники шипѣли, клеветали, старались ясно унизить, инсинуировали, но изъ этого, конечно, ничего не выходило. «Правда» всплывала на верхъ, какъ масло; алмазъ чистой воды продолжалъ сверкать всѣми цвѣтами и переливами блестящаго павлиньяго хвоста. Увѣряли, будто онъ и глупъ, и хитеръ, и мѣдный лобъ, и нахалъ, и лицемѣръ, и рисуется де онъ, и выслуживается, и чего-чего только не говорили… Но развѣ могъ кто-нибудь этому вѣрить? Развѣ не твердила сама Марья Львовна всѣмъ и каждому, что эти инсинуаціи «одна подлость самой низкой пробы»? Развѣ не разрушалъ онъ ихъ однимъ своимъ загадочнымъ взглядомъ, своимъ краснорѣчивымъ, полнымъ ума и яда, молчаньемъ?

О, онъ сразу «заткнулъ всѣ шипѣвшія глотки, связалъ всѣ злые языки», — сразу, лишь только ихъ шипѣнье стало принимать угрожающій тембръ! Онъ сказалъ только четыре слова, — только четыре слова, — и всѣ возни пали, разсѣялись, какъ дымъ, какъ прахъ, а самъ онъ сталъ еще ярче, поднялся до зенита.

Разъ на одномъ изъ собраній, гдѣ были почти всѣ его адепты, — развѣ можно было сосчитать всѣхъ? — зависть устроила на него аттаку. Чьи-то завистливыя глотки стали шипѣть что-то о карьеристахъ-нахалахъ вообще, а затѣмъ мало-по-малу перешли и къ нему въ частности. Было видно, было ясно видно, что это — послѣдняя, отчаянная ставка, что зависть рискуетъ или лопнуть съ досады, или сбить его съ пьедестала. «Зависть» была красна, какъ ракъ, адепты блѣдны, какъ стѣны, Марья Львовна даже раскрыла свой пунцовый ротикъ.... Анчаровъ одинъ былъ спокоенъ, невозмутимъ, какъ-то загадочно невозмутимъ.

Наконецъ, раздалось «послѣднее слово», было поставлено прямо въ упоръ и вынуждало къ отвѣту. Его спросили, ехидно спросили, правда ли, что, какъ гласили слухи, онъ лебезитъ передъ самымъ непопулярнымъ тогда человѣкомъ, ради какого-то куда-то «назначенія»?

Въ залѣ все смолкло; было слышно, какъ мухи бились въ окошкѣ. Всѣ взоры устремились къ нему, всѣ блѣдныя, взволнованныя лица не дышали. Всѣ ждали, что онъ сейчасъ же отрицательно мотнетъ головой, подниметъ въ изумленіи плечи, всею своею фигурой выразитъ обидное недоумѣніе. Но… не тутъ-то было. Онъ не качалъ головой, онъ не поднималъ плечъ, не выражалъ ни изумленія, ни обиды, ни гнѣва, онъ только чуть-чуть приподнялъ полуопущенныя вѣки и тихимъ, спокойнымъ, полупрезрительнымъ тономъ сказалъ свои четыре слова:

— У меня есть свой планъ!

Этимъ было сдѣлано все, даже больше, чѣмъ все. Зависть почувствовала себя сбитой, уничтоженной, адепты возликовали, глаза ихъ загорѣлись, блѣдныя щеки покрылись жгучимъ румянцемъ торжества. У него свой планъ? — ну, понятно, этимъ объясняется все! Свой планъ… когда кругомъ ни у кого нѣтъ ничего, кромѣ однихъ надеждъ, иллюзій, идеаловъ, какихъ-то смутныхъ порывовъ и самой честной, самой экспансивной откровенности! Этого даже не ждали, это было выше всякихъ ожиданій! Свой планъ! Да это непремѣнно что-нибудь великое, грандіозное, необъятное, что-нибудь такое… такое, чего не постыдились бы даже герои древности, всѣ Цезари, всѣ Бруты, всѣ Гракхи вмѣстѣ!… И въ немъ еще могли сомнѣваться? Еще смѣли клеветать, инсинуировать, забрасывать подозрѣніями? Боже!

Въ этотъ «планъ» повѣрили сразу, безповоротно, какъ и во все, что произносилось съ апломбомъ; изъ-за него, изъ-за этого «плана», ему прощалось все: и быстрая карьера, и выслуживанье, и плохое отношеніе товарищей-сослуживцевъ, — помилуйте, какъ имъ не завидовать! — и эффектное пощелкиванье шпорами, и хорошее мнѣніе нелюбимаго сановника, и многое, многое другое, — прощалось все, что каждаго другаго, каждаго обыкновеннаго смертнаго безъ всякаго плана свело бы къ нулю, облило бы общимъ презрѣньемъ, совсѣмъ выкинуло бы изъ нашего общества. И не только прощалось, а, напротивъ, служило къ вящей его славѣ, къ большсму возвеличенію, дѣлало его еще интереснѣе, загадочнѣе, окружало ореоломъ. «Помилуйте, вѣдь, все это ему нужно!… Развѣ вы не понимаете, не знаете?» Тутъ чуялись и видѣлись: «великая жертва» (бѣдный, какъ онъ долженъ страдать въ душѣ!), полное пренебреженіе въ личнымъ ощущеніямъ (что за выдержка, что за тактъ! Вотъ кому бы быть дипломатомъ! Что бы тогда запѣли всѣ эти Руэры и Бейсты?!). И все только во имя плана, во имя одного плана!

Конечно, этого плана не зналъ никто. Да и зачѣмъ, почему, какъ могъ бы его знать кто-нибудь? Развѣ человѣкъ, у котораго есть свой планъ, станетъ дѣлиться имъ съ первымъ встрѣчнымъ, будетъ посвящать въ него всякаго? Помилуйте, нужно быть сумасшедшимъ! Достаточно, что планъ у него есть, что для плана онъ принужденъ, — о, всѣ видятъ и знаютъ, чего это ему стоитъ, бѣдному! — и выслуживаться, и заискивать у этого ужаснаго… словомъ, терпѣть, мучиться, страдать, ничѣмъ не выдавая своей муки! Какой нужно имѣть характеръ для этого, какой тактъ, какую волю, какую титаническую волю!

Я, конечно, не скажу, чтобы никому совсѣмъ-таки и не хотѣлось знать этотъ планъ, но всѣ охотно мирились съ своимъ незнаньемъ, ибо, во-первыхъ, имѣли полнѣйшую свободу догадываться, каждый по-своему, строить предположенія; во-вторыхъ, имѣли полнѣйшую возможность каждый дразнить другъ друга, въ особенности дамы, — а это такъ пріятно! — намеками на то, что «я именно догадалась или знаю, только не хочу говорить»; въ-третьихъ, такъ какъ не зналъ никто, то и никто не могъ считать себя обиженнымъ своимъ незнаньемъ. Правда, Марья Львовна, наша звѣзда, наше солнце, — Марья Львовна, которая чувствовала себя «своей» въ средѣ самыхъ высокихъ авторитетовъ, которая знала «все», все видѣла, все понимала, — Марья Львовна часто говаривала объ этомъ планѣ такимъ тономъ, такъ водила при этомъ своими очень выразительными глазами, что можно было легко заподозрить, будто кое-что ей и извѣстно. По при первыхъ же возгласахъ со стороны прочихъ, при первой же мольбѣ: «Ахъ, скажите, милка, голубушка, ma chère, скажете… вы знаете, вы непремѣнно знаете!» — она скромно, хотя и немного загадочно, опускала глазки и клялась… «ну, всѣмъ, ну, ей-Богу, всѣмъ!» — что она «ничего… ни вотъ столько не знаетъ! Ни вотъ столько!»

А это равняло всѣхъ.

Такимъ образомъ, хотя онъ ничего никогда не говорилъ, хотя онъ упорно молчалъ и уклонялся отъ слова во время самыхъ жаркихъ дебатовъ, никто никогда не слышалъ и не зналъ его частныхъ мнѣній, взглядовъ, симпатій, хотя завистливые враги распускали про него небылицы, товарищи звали «пройдохой», — его роль была блестяща, репутація завидна, вліяніе громадно. Всѣ «передовые» изъ насъ считали его «своимъ», «средніе» находили «небезопаснымъ», а «консерваторы»… тѣ прямо увѣряли, что онъ — «дымящійся Везувій».

А что онъ былъ на самомъ дѣлѣ, про то, конечно, лучше всего знали онъ самъ и его денщикъ Иванъ, вѣчно щеголявшій почему-то подбитыми глазами и раздутыми, точно флюсомъ, щеками. Но самъ онъ находилъ удобнѣе молчать, а денщикъ Иванъ еслибъ и пустился въ разсказы, то, навѣрное, началъ бы съ общаго всѣмъ денщикамъ Иванамъ вранья о многочисленныхъ «арденахъ» и «енаральскихъ» дочкахъ, которыя де сами вѣшаются его барину на шею.

III.

Я пріѣхалъ въ столицу учиться еще совсѣмъ «желторотымъ цыпленкомъ», только что вылупленнымъ изъ яйца усердіемъ и усиліями всѣхъ добродѣтельныхъ педагоговъ X—ской гимназіи, гдѣ, признаться, добрую часть времени проводилъ въ карцерѣ, а не въ классѣ, и сейчасъ же, естественно, вступилъ въ штатъ или «хвостъ» Марьи Львовны. Съ одной стороны, я приходился ей какимъ-то далеко-юроднымъ кузеномъ, съ другой… съ другой… нужно же было кому-нибудь взять на себя трудъ отшлифовать, умыть, причесать, — словомъ, «развить» молодого провинціала-дикаря, еще недавно чуть не исключеннаго изъ заведенія за то, что среди бѣла дня проскакалъ по губернскому бульвару верхомъ на коровѣ, — а лучше Марьи Львовны кто же бы это могъ сдѣлать? Расходовать свою молодую энергію на подобные «променады», конечно, глупо всегда и вообще, но «въ такое время, когда и т. д.», даже ужасно, даже преступно, какъ справедливо возмущалась Марья Львовна. Она принялась за меня съ обычнымъ ей рвеніемъ и съ утра до вечера безкорыстно то «посвящала», то «развивала», забрасывала именами, авторами, заглавіями, которыхъ она знала такъ много, такъ много, что сначала я оробѣлъ, а затѣмъ совсѣмъ потерялъ голову, точно отъ угара. Она задалась благородною цѣлью «насадить во мнѣ сѣмена», «пріобщить культурѣ», показать мнѣ, почти саженному оболтусу-сорвиголовѣ, «задачи вѣка». И я не только проникался, благоговѣлъ и воспринималъ безпрекословно, — я, каюсь, млѣлъ сердечно, страстно млѣлъ, почти таялъ. Я вмѣстѣ съ ней покланялся Молешоту, вѣрилъ Бюхнеру, цитировалъ Фогта, штудировалъ Фейербаха, — Боже мой, чего и кого мы только ни штудировали! — но, поклоняясь, вѣруя, цитируя и штудируя, я не сводилъ съ нея глазъ, я видѣлъ только ее, одну ее, нашъ авторитетъ, нашу звѣзду. Такимъ образомъ, я невольно дѣлалъ быстрые успѣхи, чаруя мою прелестную ma tante, — она сама велѣла мнѣ такъ звать себя, съ чѣмъ я охотно примирился, — и, несомнѣнно, пошелъ бы «далеко впередъ», какъ она увѣряла, не явись у меня эта проклятая антипатія, «необъяснимая, безразсудная, дикая», — это все ея эпитеты, — къ этому загадочному титану Анчарову. Всѣ задатки были у меня, чтобы стать на ея взглядъ «истиннымъ прогрессистомъ», человѣкомъ «нашего времени», — ma tante находила и нужный для этого «charme» въ моихъ глазахъ, и что-то такое «très distingué» въ лицѣ, — но эта антипатія, эта ужасная антипатія «парализовала всѣ ея усилія». Она отодвигала меня и къ «людямъ толпы», всегда способной «побивать свои авторитеты», и къ «дикимъ людоѣдамъ», къ этимъ «готентотамъ-островитянамъ, — ma tante всегда была убѣждена почему-то, что готентоты непремѣнно островитяне, — пожирающимъ своихъ миссіонеровъ». И что было «всего печальнѣе, всего ужаснѣе», я никакъ не могъ справиться съ этою своею антипатіей, съ своими «дикими подозрѣніями, ни на чемъ не основанными», такъ какъ все продолжалъ подозрѣвать и искренность, и умъ, и даже самый планъ, — о, ужасъ, кузенъ, до чего вы дойдете, наконецъ! — этого загадочнаго титана.

— Это онъ… это онъ… это непремѣнно онъ васъ такъ настроилъ! — съ презрѣніемъ говорила прелестная Марья Львовна, быстро семеня ручками.

Онъ былъ ея вѣчно невидимый супругъ, вѣчно хилый, съ вѣчною возней въ своемъ кабинетѣ за какими-то дѣлами, которыя аккуратно носили ему курьеры изъ его департамента. Никто его не зналъ, никто о немъ не справлялся, точно его и не было на свѣтѣ, никто не могъ и вспомнить о немъ иначе, какъ съ легкою улыбкой, никто и не звалъ его иначе, какъ «онъ», никому ma tante не отзывалась о немъ иначе, какъ объ «отравителѣ» ея «жизни», погубившемъ ея силы «холодномъ, безчувственномъ, ни на что не годномъ истуканѣ». Понятно, что одно это презрительное предположеніе могло легко свести съ ума.

Заговоривъ объ этой антипатіи, я неминуемо долженъ теперь перейти къ моимъ друзьямъ, глубоко дѣлившимъ ее со мною, — долженъ тѣмъ болѣе, что имъ придется играть довольно видную роль въ моемъ разсказѣ. Оба славные, хорошіе, теплые ребята, даже для того, богатаго хорошими типами, времени; оба непохожіе другъ на друга, какъ лошадь на гуся, они стали мнѣ близкими друзьями еще съ гимназической скамейки. Эта дѣтская дружба, сложившаяся, какъ всегда у дѣтей, безотчетно и случайно, расла и крѣпла съ годами, согрѣвалась и связывалась общими школьными проказами и терніями, жила однѣми и тѣми же симпатіями, шагъ за шагомъ прокрадывавшимися въ наши души вмѣстѣ съ развивавшимся сознаніемъ, такъ что въ университетъ мы вступили уже тѣми закадычными товарищами-братьями, связь между которыми, какъ извѣстно, сильнѣе всякихъ узъ крови. Мы и въ университетъ поѣхали вмѣстѣ, и поселились вмѣстѣ: я, Семеновъ и Кутыревъ. Я уже сказалъ, что оба они были совсѣмъ несхожи, и это несходство ихъ сказывалось во всемъ, до самыхъ крайнихъ мелочей, до того, что рѣзко бросалось въ глаза всякому. Начать съ того, что Семеновъ и по воспитанію, и по средствамъ своимъ былъ баричъ, Кутыревъ былъ безродный бурсакъ, все представленіе котораго о роскоши не шло дальше молочной каши и слоеныхъ пироговъ. Семеновъ любилъ строгій порядокъ, былъ аккуратенъ, какъ нѣмецъ, — Кутыревъ отрицалъ всякій порядокъ однимъ своимъ внѣшнимъ видомъ, каждымъ движеніемъ. Первый былъ сильно нервенъ и впечатлителенъ, вѣчно крутилъ нерино свою тощую бородку, но, въ тоже время, былъ сдержанъ, молчаливъ, почти скрытенъ, — второй, напротивъ, былъ флегматиченъ, на видъ даже вялъ, но экспансивенъ и откровененъ, какъ ребенокъ. Одинъ обладалъ и сильною волей, и недюжиннымъ характеромъ, и на первый взглядъ неминуемо казался жесткимъ, — другой не имѣлъ никакого характера, никакой воли, жилъ однимъ инстинктомъ и добродушіемъ. Наконецъ, Семеновъ былъ малъ, худъ и тщедушенъ на видъ, Кутыревъ же былъ цѣлая гора мяса и мускуловъ, съ бычачьею шеей, съ громадными глазищами, со львиною растительностью, со львиною силой и съ такимъ басомъ, что еще въ бурсѣ слылъ за «трубу Іерихона». Но у обоихъ было одно общее, это — мягкое, любящее, честное и смѣлое сердце.

IV.

Съ Семеновымъ я сошелся съ первыхъ же дней гимназической жизни, когда мы еще оба горько куксили потихоньку отъ другихъ о родныхъ семьяхъ и теплыхъ материнскихъ ласкахъ; съ Кутыревымъ мы сошлись гораздо позже, когда оба были въ старшихъ классахъ и, начитавшись Эмара, Купера и Майнъ-Рида, собирались бѣжать въ Америку. Кому изъ насъ первому пришла эта блажная мысль, не помню, — кажется, мы какъ-то вмѣстѣ и сразу остановились на ней, увлекшись образами: я — «Кровавой Руки», Семеновъ — «Краснаго Кедра», — но она охватила насъ такъ сильно и всецѣло, что мы забросили и учебники, и тетради, сразу оба попали изъ лучшихъ по успѣхамъ учениковъ на «ослиную скамейку», но, вѣчно занятые засѣвшею гвоздемъ въ голову мыслью и сборами въ дорогу, къ удивленію всѣхъ, вели себя примѣрно, оставили «продѣлки и пакости» и даже совсѣмъ перестали попадать въ карцеръ. Все это, а въ особенности послѣднее, удивляло наше начальство, разводившее только руками, смущало товарищей, подозрѣвавшихъ, что у насъ есть что-то свое, что мы тщательно скрываемъ, а насъ, въ то же время, сильно мучила и тяготила наша тайна, намъ сильно хотѣлось подѣлиться ею съ другими, убѣдить другихъ, найти себѣ третьяго товарища, непремѣнно героя пустынь «Курумиллу», безъ котораго наше бѣгство теряло, конечно, всю свою романтическую прелесть. Что мы будемъ дѣлать безъ вѣрнаго, безстрашнаго, на все готоваго для друзей «Курумиллы»? Мы ломали головы, перебирали всѣхъ товарищей, даже знакомыхъ кадетовъ, но ни одинъ не подходилъ къ этому рѣдкому типу. Мы были близки къ отчаянію, когда самъ рокъ явился намъ на помощь.

Разъ вечеромъ, забравшись въ кусты пригородной рощи, гдѣ мы обыкновенно обсуждали всѣ подробности задуманнаго бѣгства, мы услыхали вблизи громкіе, рокочущіе звуки, странные, не похожіе ни на одинъ извѣстный намъ человѣческій языкъ, хотя, несомнѣнно, они выходили изъ человѣческой гортани, однообразно повторявшіеся какъ барабанная трель, какъ зубренье заткнувшаго уши школьника. Недоумѣвая, мы стали прислушиваться и мало-по-малу кое-какъ разобрали, наконецъ, знакомую французскую фразу. Чей-то дюжій басъ на невообразимомъ жаргонѣ упорно зубрилъ одно и то же: «ма меръ е монъ перъ сонъ та ля мезонъ». Подстрекаемые любопытствомъ, мы двинулись на эти звуки и вдругъ остановились, громко расхохотавшись: прямо противъ насъ, поджавъ ноги, сидѣлъ громадный семинаристъ въ казенномъ «балахонѣ» и, заткнувъ уши, ни на что не глядя, качаясь, зубрилъ вокабулы. Картина была, дѣйствительно, изъ веселыхъ, что несомнѣнно сознавалъ и зубрившій, — это былъ Кутыревъ, — потому что нашъ громкій хохотъ онъ встрѣтилъ крайне добродушною улыбкой.

— Ну, что, господа гимназисты, хорошо у меня выходитъ?

— Нѣтъ, очень скверно, — отвѣтили мы, смѣясь, въ одинъ голосъ.

— Ну, такъ поучите! — и онъ такъ же добродушно улыбнулся.

Эта добродушная улыбка, простота, Сквозившая въ его словахъ, вся фигура его какъ-то сразу расположили насъ къ нему. Мы стали учить и, понятно, хохотать, такъ какъ и представить себѣ нельзя тѣхъ гримасъ и жестовъ, съ какими бѣднякъ усиливался произнести «mon» и «maison». Онъ и затыкалъ носъ, и поднималъ голову, и вытягивалъ губы, но невозможное оказывалось невозможнымъ. Въ концѣ-концовъ, это надоѣло и ему, и намъ.

— Давайте лучше говорить! — сказалъ онъ, наконецъ, бросая книгу. — Вы мнѣ про свое разскажите, а я вамъ про нашу бурсу.

И онъ сталъ намъ выкладывать все свое бурсацкое житье, свои «распорядки» и свою душу. Его пороли, какъ «Сидорову козу», о. ректоръ считалъ его «оглашеннымъ» и «неистовымъ козлищемъ»; нѣсколько разъ уже онъ былъ «въ бѣгахъ», платясь за это инспекторскими «скорпіонами», и бурса казалась ему хуже «горькой рѣдьки». Мы узнали, что по-французски онъ сталъ учиться «самъ, своею охотой», потому что инспекторъ ненавидѣлъ этотъ языкъ, считая его почему-то «вавилонскимъ козлогласіемъ», а самому ему полюбились французы, когда онъ прочелъ украдкой нѣсколько переводныхъ романовъ.

— Ужь очень хорошій тамъ народъ, братцы!

Въ какой-нибудь часъ мы стали друзьями и сблизились, какъ только и могутъ сближаться юноши. Сами не зная, какъ и почему, мы открыли ему задуманное бѣгство и стали звать съ собой. Онъ жадно слушалъ наши разсказы, вытаращивъ глаза, весь багровѣя отъ волненія, и, наконецъ, сталъ чесать затылокъ.

— Дорога дальняя… попадемъ ли? — нерѣшительно, колеблясь немного, проговорилъ онъ.

— А карты зачѣмъ? — возразилъ Семеновъ. — Мы по картѣ… Изъ Гамбурга на пароходѣ!

— А деньги? На дорогу деньги нужны!

— У насъ есть двѣсти рублей. Мы уже собрали.

— Двѣсти рублей!? — Кутыревъ вытарищилъ глаза и чмокнулъ губами. Такой суммы онъ еще и во снѣ не видѣлъ. — Дв-ѣ-ѣ-сти рублей!

Съ того вечера нашимъ волненіямъ пришелъ конецъ. «Курумилла» былъ найденъ.

Срокъ бѣгства былъ, наконецъ, опредѣленъ безусловно. Мы запаслись только пистолетами, булками и колбасой, которые хранились въ нашемъ «складѣ» у какой-то знакомой Кутыреву мѣщанки, такъ какъ, понятно, хранить все это у себя въ казенномъ пансіонѣ было не совсѣмъ удобно. Въ назначенный часъ, ровно въ полночь, вѣрный «Курумилла» долженъ былъ явиться съ этимъ «запасомъ» подъ окна нашей спальни и просвистать условленный сигналъ, на который мы немедленно должны были спуститься изъ окна втораго этажа съ помощью казенныхъ простынь. Правда, мы могли преспокойно пройти корридорами, но тогда наше бѣгство потеряло бы значительную долю своей прелести и мало походило бы на подвиги «героевъ пустыни». Каждое «содержаніе» опредѣляетъ и свою «форму».

Я и теперь еще помню тотъ захватывающій дыханіе трепетъ, съ какимъ, свернувшись на своей казенной койкѣ, я жадно, страстно ждалъ условленнаго свиста. Семеновъ, лежавшій рядомъ со мной, былъ блѣденъ, какъ его подушка, и вздрагивавъ всѣмъ тѣломъ при малѣйшемъ шорохѣ. Мы оба чутко прислушивались къ спокойному, равномѣрному дыханію спящихъ, подозрительно вглядываясь въ каждый сонный жестъ ихъ, въ каждое движеніе, вездѣ подозрѣвая измѣну, засаду или что-нибудь въ этомъ родѣ. Намъ обоимъ казалось подчасъ, что задуманное нами всѣмъ извѣстно, что всѣ притворяются только спящими, чтобы съ хохотомъ накрыть насъ въ самый моментъ бѣгства, и насъ охватывалъ какой-то внутренній холодъ, какая-то жгучая тревога, отъ которой у Семенова барабанили зубы. Часы летѣли, а наша тревога все расла и расла, переходила въ какую-то тупую боль, которая гнала насъ съ постелей, и, не выдержавъ, мы, въ концѣ-концовъ, вышли бы на дворъ сами, не ожидая сигнала. Но вотъ вдали загудѣли соборные часы, кто-то шевельнулся, пробормотавъ сквозь сонъ что-то изъ урока, мой сосѣдъ повернулся на бокъ, безсмысленно взглянувъ на меня спящими глазами, Семеновъ приподнялся на локоть и въ тотъ же моментъ подъ среднимъ окномъ раздался легкій, протяжный условленный свистъ. Быстрѣе кошки схватился я съ постели, набросилъ платье, привязалъ къ гвоздю простыню и спустился на землю, а вслѣдъ за иной показался въ окнѣ и Семеновъ.

— Все въ порядкѣ, Курумилла?

— Все!

Но не успѣлъ онъ закрыть рта, какъ сзади насъ изъ-за угла послышались чьи-то быстрые шаги и цѣлый снопъ лучей ручнаго фонарика облилъ насъ съ головы до ногъ. Бѣдный Семеновъ еще висѣлъ въ воздухѣ.

— Что это?

Предъ нами стоялъ молодой учитель словесности, только надняхъ прибывшій въ нашу гимназію на смѣну старому, нелюбимому, котораго всѣ мы звали «гекатомбой». Новаго мы не видали еще у себя въ классѣ.

— Что это, господа, что вы дѣлаете?

Мы, понятно, молчали. Вѣрный Курумилла, казалось, только ждалъ сигнала, чтобы раздавить, какъ дикаго «команча», непрошеннаго гостя.

— Что же это такое? Отчего вы молчите?

Учитель съ удивленіемъ оглядывалъ насъ съ головы до ногъ; онъ видѣлъ наши блѣдныя, встревоженныя лица, угрюмо сдвинутыя брови Кутырева, слышалъ наше неровное, тяжелое дыханіе.

— Я васъ спрашиваю не какъ начальникъ, а какъ старшій брать вашъ, понимаете? Я не сдѣлаю вамъ зла, — вамъ ничто не угрожаетъ, — я вамъ дамъ хорошій совѣтъ, и только. Говорите!

Мы не привыкли къ такимъ рѣчамъ и молчали. Какъ?! Не начальникъ, — старшій братъ?! Нѣтъ! эти слова были совсѣмъ чужды нашему слуху. Мы не понимали, мы не вѣрили… Курумилла сопѣлъ и угрюмо ждалъ. Тогда учитель обратился къ нему.

— Судя по костюму, вы не гимназистъ, — сказалъ онъ, — вамъ нечего, значитъ, бояться меня, какъ своего учителя. Скажите же вы мнѣ, что все это значитъ?… Кто вы?

Растерялся ли Кутыревъ, или онъ считалъ своимъ долгомъ непремѣнно додержать роль до конца, или хотѣлъ скрыть свое имя, только онъ вдругъ выпалилъ густымъ басомъ:

— «Курумилла»!

— Какъ? — переспросилъ тотъ, замѣтя нашу улыбку.

— «Курумилла»!

Басъ Кутырева гудѣлъ, какъ набатъ, а самъ онъ побагровѣлъ, какъ сваренный ракъ.

— Ну-съ, господинъ Курумиловъ, — началъ тотъ, принявъ «Курумилла» за Курумилова, — что все это значить?

Но Курумиловъ только сопѣлъ въ отвѣтъ.

Въ этотъ моментъ учитель замѣтилъ въ его рукахъ кулекъ и торчавшіе изъ него пистолеты. Лицо его вытянулось, глаза въ изумленіи пристально уставились на насъ, брови нахмурились. Мы стояли ни живы, ни мертвы.

— Пойдемъ! Идите за мной! — вдругъ рѣзко и повелительно прервалъ онъ молчаніе. — Пойдемъ!

Всѣ трое, послушно, какъ овцы, мы двинулись за нимъ. Но, странное дѣло, вся робость наша прошла.

Онъ повелъ насъ къ себѣ, зажегъ свѣчу и сталъ разбирать молча нашъ кулекъ, изъ котораго посыпались карта, булки, колбасы и пистолеты. Въ нѣсколько минутъ все объяснилось, — мы разсказали все.

— Вотъ до чего доводятъ глупыя книги! — сказалъ онъ, качая головой. — Ну, какіе вы охотники? Взгляните только на себя: вѣдь, вы и стрѣлять-то не умѣете! Не будь у васъ родителей, вы бы съ голоду умерли, прокормить бы себя не съумѣли… Дровъ наколоть не съумѣли бы, гривенника бы не заработали въ день, а въ дикой преріи, среди дикарей и звѣрей, жить собрались… Эхъ, вы!

Мы улыбнулись какъ-то вдругъ: наша затѣя показалась намъ самимъ смѣшною.

— Да развѣ дома., на родинѣ, не найдется дѣла? Развѣ нѣтъ у насъ своихъ обязанностей, — продолжалъ онъ, зашагавъ по комнатѣ, — обязанностей къ своему обществу, къ своему народу, который и необразованъ, и теменъ, и бѣденъ? Развѣ вы объ этомъ никогда не слыхали, никогда не думали?

Нѣтъ, мы никогда не слыхали ничего подобнаго. Это были новыя, почти непонятныя слова для насъ, и, слушая ихъ, мы стояли, блѣдные, взволнованные, съ сердцами, бившимися какимъ-то особеннымъ трепетомъ.

— Отчего вы не читаете хорошихъ книгъ?

Хорошія книги?! Мы знали только интересныя и скучныя, — только учебники и захватывавшіе духъ романы Купера и Майнъ-Рида. Мы стояли, какъ истуканы, не ворочая языками.

— Какія же это книги? — дрожащимъ голосомъ спросилъ, наконецъ, Кутыревъ.

Учитель подвелъ насъ къ шкафу и провелъ рукой по книгамъ. Мы прочли имена Гоголя, Пушкина, Лермонтова, Бѣлинскаго, Добролюбова и много другихъ именъ.

— Вотъ что читайте, — говорилъ онъ, — вотъ имена, которыми должны гордиться каждое русское сердце, каждый русскій умъ!…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Стояла чудная лѣтняя ночь. Звѣзды горѣли такъ ярко, что мы ясно различали ихъ сквозь туманъ какихъ-то блаженныхъ, святыхъ слезъ, застилавшихъ наши глаза. Бѣлесоватыя полосы близкаго разсвѣта пестрили востокъ, а мы трое, блѣдные, взволнованные, но счастливые, съ лихорадочно блестѣвшими глазами, все еще бродили по тихимъ, соннымъ улицамъ спящаго города, слушая, жадно слушая чудныя рѣчи нашего учителя. Это была первая человѣческая рѣчь, которую слышали наши уши, и она грѣла насъ, какъ первый поцѣлуй, наполняла насъ блаженствомъ, какъ первый любовный шепотъ. Живое слово проникало въ наши пустыя юныя души, какъ воздухъ въ пустой сжатый гуттаперчевый шаръ, раздвигая его стѣнки, и что-то новое, невѣдомое доселѣ вставало въ насъ, будя и спящій умъ, и спавшее доселѣ человѣческое сердце. Мы лихорадочно горѣли; Семеновъ дрожалъ, Кутыревъ, казалось, готовъ былъ разрыдаться.

Съ тѣхъ поръ мы стали учиться, чтобы попасть въ университетъ, потому что мы знали, зачѣмъ онъ былъ намъ нуженъ, и нашу дружбу связало нѣчто болѣе прочное и сильное, чѣмъ однѣ школьныя проказы.

V.

Я уже сказалъ, что, прибывъ въ столицу и поступивъ въ университетъ, мы поселились всѣ вмѣстѣ. Семеновъ снялъ небольшую квартиру въ три жилыя комнаты съ кухней, а мы — я и Кутыревъ — перешли къ нему жильцами. Но прожить вмѣстѣ намъ пришлось не долго: случилось нѣчто, что принудило насъ разойтись по разнымъ угламъ, хотя большую часть времени мы, все-таки, продолжали проводить въ «старой» квартирѣ, три комнаты которой стали намъ и милѣе, и дороже, и уютнѣе, если хотите.

Это «нѣчто» былъ внезапный пріѣздъ Лели, двоюродной сестры Семенова, нагрянувшей къ намъ, какъ снѣгъ на голову.

Большую роль сыгралъ этотъ пріѣздъ въ нашей жизни; много онъ вызвалъ впослѣдствіи и тяжелаго, и больнаго, но, прежде всего, онъ внесъ въ нашу среду ту мягкость и деликатность, тотъ лучъ теплаго свѣта и задушевности, ту чистоту и порядочность, отсутствіе которыхъ часто весьма вредно отзывается на внутреннемъ складѣ человѣка и вносить которыя можетъ только женщина, въ особенности же такая женщина, какою была Леля. Ихъ намъ недоставало и она внесла все это какъ-то непосредственно, сама собой, безъ всякихъ усилій или стараній, однимъ своимъ появленіемъ. И теперь, когда я вспоминаю и ее, и ея первый пріѣздъ, я чувствую, какъ мягкая теплота наполняетъ мою грудь, какъ яснѣютъ мысли и воспоминанія, какъ вольнѣе и легче дышется груди, какъ все точно чище и лучше становится вокругъ, даже сама жизнь становится точно лучше и вѣра въ нее какъ-то крѣпнетъ, потому что уже одна возможность появленія на жизненной аренѣ такихъ типовъ, къ какимъ принадлежала наша Леля, способна и примирять съ жизнью, и дать въ Éee вѣру. Леля и знала меньше насъ, и читала меньше; но тамъ, гдѣ мы пускали въ ходъ и логику, и разсужденіе, она всегда скорѣе насъ брала какимъ-то чутьемъ, прирожденнымъ инстинктомъ, а сама она вся была одна чистота, одна искренность, одна правда. Лжи въ ней не было ни на волосъ, сдѣлокъ съ совѣстью, съ внутреннимъ чутьемъ она не допускала, не понимала даже; всякую уступку совѣсти или чувства чему бы то ни было, всякій шагъ противъ голоса сердца, противъ того, что считалось ею честнымъ и хорошимъ, она звала «честно-подлостью» или «подло-честностью» и мы даже переняли отъ нея эти термины. Въ этой-то цѣльности, въ этой прирожденной чистотѣ и искренности, въ этой правдѣ, которая проникала ее всю, и была ея сила, благодаря которой мы всегда пасовали передъ нею, какъ школьники передъ старшимъ. Я не говорю уже о Кутыревѣ, который, полюбивъ ее первою пламенною любовью, говорилъ съ нею не иначе, какъ вспыхнувъ печеною свеклой, заикаясь, причемъ вѣчно, но тщетно, старался повернуть истрепанный галстухъ бантомъ, а другою рукой пригладить непокорные вихры, но даже мы, — я, относившійся къ ней какъ другъ, и Семеновъ, ея братъ, — даже мы, признаться, всегда чувствовали себя передъ ней такъ, какъ въ тотъ торжественный моментъ, когда впервые коснулись порога университетской аудиторіи, или, по крайней мѣрѣ, почти такъ.