РМ 1886 (ДО)

МИНЕРАЛЬНЫЯ ВОДЫ.

Повѣсть.

I.

Въ 188* году, въ одинъ изъ жаркихъ дней іюня мѣсяца, тѣсный ростовскій вокзалъ былъ переполненъ народомъ. Обычные звуки хлопотливой станціонной суеты, — визгъ и грохотъ багажныхъ телѣжекъ, унылое гудѣнье паровозовъ, лязганье желѣзныхъ колесъ по рельсамъ, протяжные переливы сигнальнаго рожка, — вторгаясь въ широко распахнутыя окна вокзала, нестройно смѣшивались съ гуломъ, топотомъ, шарканьемъ и непрестаннымъ говоромъ толпы, похожимъ на жужжанье. Внутри шумъ казался сплошнымъ и съ великою трудностью можно было разобраться въ немъ. Раскатистый дребезгъ подъѣзжавшихъ экипажей усиливалъ его до размѣровъ безпощадныхъ. Въ залѣ господскихъ классовъ быстро носились лакеи, потрясая фалдами своихъ замызганныхъ фраковъ; сновали во всѣ концы шустрые артельщики, съ изумительною готовностью угождая хорошо одѣтымъ пассажирамъ. Люди въ шляпахъ и пальто, въ англійскихъ каскахъ и лѣтнихъ костюмахъ, съ сумками черезъ плечо, съ зонтиками и мелкимъ багажомъ въ рукахъ, съ выраженіемъ заботы на лицахъ торопливо ходили взадъ и впередъ, сталкиваясь, извиняясь на ходу, перебрасываясь краткими сообщеніями, осаждая буфетъ и кассы, обременяя назойливыми запросами равнодушныхъ жандармовъ, съ видомъ величественнаго напряженія стоявшихъ тамъ и сямъ. Женщины сидѣли, точно насѣдки, окруженныя баулами и дорожными мѣшками. Иныя изъ нихъ тупо безмолвствовали, точно ошеломленныя окружающею суматохой; другія волновались, звонко и безтолково трещали, сбивая съ ногъ артельщиковъ противорѣчивыми приказаніями, и во всѣхъ своихъ движеніяхъ проявляли снѣдавшее ихъ безпокойство. И посреди мятущейся толпы нѣсколько самоувѣренныхъ фигуръ всѣмъ своимъ видомъ обозначали, что онѣ путешествуютъ въ первомъ классѣ, что у нихъ есть слуги и что имъ чужды суетливыя дорожныя заботы.

Черезъ 45 минутъ отходилъ почтовый поѣздъ на «Минеральныя воды».

Въ уголку отдаленнаго дивана, склонившись надъ стаканомъ давно остывшаго чая, въ застѣнчивой и какъ будто принужденной позѣ сидѣлъ довольно еще молодой человѣкъ. Онъ рѣзко выдѣлялся изъ толпы, гдѣ въ такомъ изобиліи преобладали удивительные нахичеванскіе носы, черные, какъ уголь, волосы, острые и блистающіе взгляды, лица и фигуры греческихъ, еврейскихъ и другихъ очертаній. Во всѣхъ подробностяхъ его облика сказывалась подлинная, черноземная Русь: свѣтлые глаза, русая бородка, рыхлый носъ и мясистыя, нѣсколько оттопыренныя губы, наивная простота въ движеніяхъ, какая-то тяжеловатая плотность во всемъ складѣ. Отличался онъ и своею одеждой. Ни у кого здѣсь не было черной войлочной шляпы съ такими преувеличенными полями, такого не въ мѣру длиннаго, мѣшковатаго пальто цвѣта недозрѣлой рябины, такихъ широконосыхъ лаковыхъ ботинокъ. И молодой человѣкъ какъ будто постигалъ это различіе. Еще бы ему не постигать! Какой-то армянинъ, лишь косвенно взглянувъ на него, сдвинулъ со стола его зонтикъ и, не сказавъ ни слова въ извиненіе, положилъ на мѣсто зонтика картонку съ жениною шляпкой; кокетливый жидокъ въ широкополой панамѣ безцеремонно притиснулъ его своимъ щегольскимъ чемоданомъ; вертлявый лакей двадцать разъ промчался мимо его стола и, двадцать разъ отозвавшись: «сею минутыю», все-таки, не приносилъ ему порцію давно заказаннаго «антрекота». И, вмѣстѣ съ накопленіемъ этихъ знаковъ явнаго пренебреженія, молодой человѣкъ все болѣе и болѣе сжимался въ своемъ уголку и нервически хмурился.

— Pardon, monsieur, вы сидите на моемъ пледѣ, — произнесъ надъ его ухомъ рѣшительный женскій голосъ.

Онъ вскочилъ, покраснѣлъ, какъ только могъ покраснѣть сквозь сильный загаръ, покрывавшій его лицо, и, смущенно отвративъ глаза, пробормоталъ:

— Извините… извините, пожалуйста.

Пледъ взяли, кому-то сказали «merci». Молодой человѣкъ посмотрѣлъ изподлобья и встрѣтился съ насмѣшливымъ, тусклымъ взглядомъ, устремленнымъ на него въ упоръ; точно туманъ разостлался передъ нимъ; въ этомъ туманѣ онъ успѣлъ различить кокетливаго жидка, любезно склонившагося съ пледомъ, и около него щеголевато одѣтую дѣвушку, низенькую, стройную, съ лицомъ не то надменнымъ, не то скучающимъ и съ яркими, — ему бросилась въ глаза эта яркость, — странно искривленными губами. Она быстро отошла, унося пледъ и оставивъ за собой тонкій запахъ необыкновенно дразнящихъ благоуханій. Молодой человѣкъ, преодолѣвая смущеніе, хотѣлъ снова занять свое тѣсное мѣсто, но, замѣтивъ пристальный взглядъ сосѣда, съ обиднымъ любопытствомъ обращенный на него, вышелъ изъ-за стола и вмѣшался въ толпу, съ напускною развязностью переставляя свои ноги въ лаковыхъ ботинкахъ.

И, пробираясь къ выходу, онъ снова замѣтилъ смутившую его дѣвицу. И вдругъ ему стало любопытно разсмотрѣть ее поближе, узнать съ кѣмъ онъ ѣдетъ, угадать «какого полета эта птица», — у него именно сложились въ головѣ такія слова. Онъ сѣлъ къ длинному столу, настойчиво попросилъ «порцію антрекота» и, въ ожиданіи этой порціи, сталъ наблюдать. Рядомъ съ дѣвицей сидѣла другая, черноволосая, румяная, съ крупными и мужественными чертами лица, въ длинномъ плащѣ, небрежно накинутомъ на широкія плечи, съ открытою, плохо причесанною головой. Онѣ обѣ завтракали. Отъ празднаго вниманія молодаго человѣка не скрылось, что первая ѣла точно нехотя, изысканно отставляя блѣдный мизинецъ, украшенный камеёмъ, односложно отвѣчая наклонившемуся надъ ней пожилому господину въ цилиндрѣ; другая работала ножомъ и вилкой съ неутомимою подвижностью, широко разставивъ локти, громко и отчетливо выбрасывая слова, не обращая ни малѣйшаго вниманія на кипѣвшую вокругъ суету. Она не понравилась молодому человѣку излишнею рѣзкостью своихъ движеній и своею преувеличенною самоувѣренностью; по его мнѣнію, эти «манеры» въ такомъ людномъ мѣстѣ были странны и неумѣстны. Но еще болѣе не понравился ему, хотя и совсѣмъ по другому поводу, господинъ въ цилиндрѣ: костлявый, прилизанный, съ внимательною улыбкой на измятыхъ губахъ, онъ точно ощупывалъ своимъ непріятно-проницающимъ взглядомъ; гладко выбритое лицо его съ узенькою полоской сѣрыхъ бакенбардъ казалось заостреннымъ; въ приличной улыбкѣ сквозила какая-то затаенная плотоядность. Въ дѣвушкѣ, съ которой говорилъ этотъ господинъ, примѣтно было нѣкоторое сходство съ нимъ: тотъ же слишкомъ правильный носъ съ тонкими и чуткими ноздрями, та же сѣроватая блѣдность въ лицѣ. Но на ея пунцовыхъ губахъ не лежало предупредительной улыбки и глаза были равнодушны. И отецъ, и дочь, — молодой человѣкъ рѣшилъ, что между ними именно такія отношенія, — были одѣты съ большою изысканностью: въ ея ушахъ свѣтились брилліанты, въ каждой подробности костюма сказывались модные вкусы и художественное усердіе дорогой портнихи; длинный темносиній «реденготъ» съ необыкновенною солидностью облекалъ тщедушныя тѣлеса господина въ цилиндрѣ, на его лѣвой рукѣ висѣло легонькое пальто изъ шершавой англійской матеріи.

«Надо полагать, иностранцы», — подумалъ про себя молодой человѣкъ, прикасаясь къ тощему «антрекоту», наконецъ-то соблаговолившему явиться передъ его очами.

— Жако! Жако! — закричала черезъ столъ простоволосая, шумно отодвигая тарелку и отирая влажныя губы скомканною салфеткой, — идите сюда, Жако!

И, расталкивая толпу, къ ней развязно подлетѣлъ нескладный, бородастый, несоразмѣрно большаго роста человѣкъ.

— Что завзгодно вашей чести, сударыня Марѳа Петровна? — воскликнулъ онъ, съ блаженною игривостью оскабляя лицо и низко кланяясь.

— Когда поѣдемъ?… Узнали, съ которой станціи горы видны?… Много ѣдетъ народу на минеральныя воды? — громко и быстро спрашивала Марѳа Петровна.

Жако мгновенно сталъ серьезенъ. Крутой лобъ его избороздился вдругъ набѣжавшими морщинами; во взглядѣ проявилась важность.

— Изъ Таганрога былъ уже звонокъ. А горы… сейчасъ, — онъ торопливо отстегнулъ свою сумку и, вынувъ изъ нея книжку, прочиталъ: — «въ ясную погоду со станціи Невинномысской можно уже замѣтить отдѣльныя вершины горъ… А далѣе, со станціи Курсавки, въ ясную погоду виднѣется снѣжная цѣпь Кавказскаго хребта».

— Ну, погода-то, кажись, ясная. А во сколько приходитъ поѣздъ на ту… какъ ее?

— Невинномысскую?… Сейчасъ. — Жако снова порылся въ сумкѣ и досталъ оттуда другую книжку, поменьше: — въ Невинномысской… въ 3 ч. 53 мин. утра.

— А въ этой… ну, въ другой?

— Въ Курсавкѣ въ 5 ч. 43 мин.

— Раненько; и спать некогда. А въ какіе часы теперь солнышко встаетъ?

Жако заметался, досталъ еще какую-то книжку, но требуемыхъ свѣдѣній въ ней не нашелъ и, чтобы скрыть смущеніе, сдѣлалъ смѣшную гримасу.

— Въ этихъ широтахъ въ 4 часа съ нѣсколькими минутами восходитъ солнце, — сообщилъ господинъ въ цилиндрѣ, обстоятельно процѣживая слова.

— Какой вы астрономъ, однако! — небрежно проронила дочь и, обращаясь къ Жако, сказала: — Яковъ Мироновичъ, узнайте, пожалуйста, можно ли достать отдѣльное купе.

Жако раскланялся, прикащицкимъ жестомъ приподымая фуражку, игриво подпрыгнулъ и исчезъ.

«Вотъ юродивецъ!» — съ изумленіемъ подумалъ молодой человѣкъ.

— Вы, Юлія, доставляете много трудовъ господину Пленушкину, — нерѣшительно вымолвилъ господинъ въ цилиндрѣ.

Дочь только шевельнула губами высокомѣрно.

— Онъ малый услужливый, — вмѣщалась Марѳа Петровна, — его безъ этихъ услугъ скука одолѣетъ.

Господинъ въ цилиндрѣ оборотился къ ней.

— Но согласитесь, ma-am-selle, — сказалъ онъ съ преувеличенною любезностью, — согласитесь, что господинъ Пленушкинъ, — онъ понизилъ голосъ, — имѣетъ очень странныя манеры и что…

— Всякъ на свой ладъ, — хладнокровно отрѣзала Юлія и продолжала по-французски: — вы находите у него странныя манеры, я нахожу, что онѣ прелестны и, главное, искренни. Это главное.

Господинъ въ цилиндрѣ промолчалъ, слегка пожавъ плечами.

— Ну, кривляться-то онъ здоровъ, это точно, — произнесла Марѳа Петровна, — только, вѣдь, и каждый на свой ладъ кривляется. Онъ у насъ «вьюношъ» молодой… исправится. — И добавила, подымаясь: — Пойдемте, Юлія, пройдемтесь: тощища тутъ въ этой толкотнѣ.

Юлія безпрекословно встала, оправила свой огромный турнюръ и молча послѣдовала за Марѳой Петровной. Господинъ въ цилиндрѣ непріязненно посмотрѣлъ имъ вслѣдъ.

«Значитъ, не отецъ. Кабы отецъ, не стала бы называть «мосье», — сказалъ себѣ молодой человѣкъ. — Кто же?… Мужъ? — и не будучи въ состояніи отвѣтить на этотъ вопросъ, обратилъ свое вниманіе на публику.

Въ массѣ стертаго, слизаннаго, отполированнаго люда, въ массѣ соломенныхъ шляпъ и шляпъ-котелковъ, жакетокъ и пиджаковъ странно и рѣзко выдѣлялись люди и костюмы, напоминавшіе близость Азіи. Жестко остриженный кабардинецъ, украшенный непомѣрнымъ количествомъ серебра и оружія, съ осторожностью переступалъ въ своихъ тонкихъ чувякахъ, важно и подозрительно озираясь; эрзерумскій армянинъ въ зеленой шелковой нухѣ и высокой тегеранкѣ изъ фіолетоваго бархата высокомѣрно оглядывалъ своихъ нахичеванскихъ собратій, затянутыхъ въ узкое европейское платье; щеголь-грузинъ въ бѣлой, какъ снѣгъ, черкескѣ и низенькой кудрявой папахѣ, обшитой галунами, медлительно поводилъ своими прелестными бархатными глазами; подкрашенные персіяне въ шапкахъ, похожихъ на поповскія камилавки, и въ просторныхъ цвѣтныхъ архалукахъ гнусаво стрекотали на своемъ неуловимо быстромъ нарѣчіи. Молодой человѣкъ, разумѣется, не понималъ этихъ персіянъ, но впередъ былъ увѣренъ, что толкъ идетъ о какой-нибудь торговлѣ. Еще задолго до Ростова, также какъ и въ самомъ Ростовѣ, его слухъ постоянно былъ обременяемъ такими толками. Виды на пшеницу, надежды на пшеницу, свѣдѣнія о пшеницѣ, цѣны въ Лондонѣ, цѣны въ Марсели, цѣны въ Таганрогѣ… франки, шилинги, пенсы, фрахтъ, дисконтъ, курсъ, вексель, талонъ, барышъ, убытокъ, Скараманга, Вальяно, кули, мѣшки, выгрузка, тарифъ, доставка, — эти и подобныя имъ слова непрерывно мелькали въ его ушахъ и порядкомъ-таки опротивѣли ему.

Онъ расплатился за «антрекотъ» и направился къ выходу. Крики извощиковъ встрѣтили его у подъѣзда: «Со мной пожалуйте, на рысачкѣ!» — "Со мной, господинъ, вы со мной ѣздили! — «Господинъ, господинъ, обратите свое вниманіе!» — «Куда, дьяволъ, суешься на клячѣ?» — «Не плошѣй тебя, желтоглазая морда!» — «Господинъ, господинъ…» Изъ-за угла вывернулся околоточный и строго погрозилъ пальцемъ; извощики смолкли. Тогда молодой человѣкъ разсѣянно посмотрѣлъ въ даль. Грязные, закоптѣлые домишки въ тѣсномъ безпорядкѣ облѣпляли холмы. Вправо высилось неуклюжее зданіе собора. Тамъ и сямъ непривѣтливо краснѣли кирпичныя стѣны, темнѣла запыленная зелень рѣдкой и чахлой растительности, тянулись улицы, обозначаемыя пестрыми рядами крышъ. Высоко стоящее солнце освѣщало городъ сѣрымъ и скучнымъ свѣтомъ. Было жарко.

Молодой человѣкъ съ досадой зѣвнулъ и, снова встрѣтивъ выжидательные взоры безчисленныхъ извощиковъ, торопливо возвратился въ вокзалъ. Онъ кстати припомнилъ, что ему нужно купить билетъ.

— Послушайте, гдѣ помѣщается касса для продажи билетовъ? — спросилъ онъ, вѣжливо касаясь спины стоящаго артельщика.

Тотъ неопредѣленно махнулъ рукой. Молодой человѣкъ не удовлетворился этимъ, — онъ ничего не понялъ, — но, внезапно ощутивъ какую-то неловкость, не рѣшился повторить вопроса. И вдругъ онъ увидѣлъ рѣшетку кассы и жандарма, стоящаго около нея.

— Вамъ который классъ?… Третій классъ направо, — небрежно произнесъ жандармъ, обращая недоброжелательный взглядъ на подходящаго молодаго человѣка.

Тотъ вспыхнулъ, смѣрилъ жандарма съ головы до ногъ необыкновенно презрительнымъ взоромъ и, подойдя къ окошку кассы, заявилъ съ легкою дрожью въ голосѣ:

— Перваго класса… до станціи Минеральныя воды…

Казалось, онъ кому-то угрожалъ этимъ заявленіемъ и остался ужасно доволенъ, когда жандармъ слегка вытянулся и выразилъ въ лицѣ своемъ почтительное недоумѣніе.

Между тѣмъ, звонокъ возвѣстилъ о приходѣ поѣзда изъ Таганрога. Длинная вереница новыхъ лицъ потянулась по платформѣ. Обмѣнивались привѣтствіями, взывали къ сторожамъ и носильщикамъ; прошла рота солдатъ торопливымъ, равномѣрно грузнымъ шагомъ. И опять посыпались слова: «Скарамавга, Вальяно, фрахтъ, Лондонъ, Марсель, нагрузка, выгрузка, курсъ, дисконтъ».

У дверей первокласснаго вагона молодой человѣкъ снова увидѣлъ занимавшихъ его пассажировъ. Господинъ въ цилиндрѣ, волнообразно преклоняя спину, пожималъ руку ясноглазаго, грудастаго барина, удивительно вымытаго, удивительно благоухающаго, великолѣпно одѣтаго въ лѣтній костюмъ изъ бѣлой шелковой матеріи.

— Очень радъ, очень радъ, господинъ Зиллоти, — пріятнымъ гортаннымъ баритономъ говорилъ баринъ, съ видомъ благосклонной снисходительности отвѣчая на пожатіе, — я ожидалъ васъ встрѣтить… Дѣла идутъ… Но объ этомъ послѣ, послѣ!… Вы тоже въ Есентуки?… Да, батенька, лудить надо наши желудки, лудить, — онъ искоса посмотрѣлъ на дѣвицъ, стоявшихъ подлѣ.

— Позвольте познакомить васъ, — встрепенулся господинъ въ цилиндрѣ, осторожно подхватывая барина подъ руку, — дочь моя, Юлія Богдановна… Юрій Константиновичъ Содомцевъ… ma-amselle Вохина… господинъ Пленушкинъ.

Содомцевъ, въ свою очередь, привелъ спину въ волнообразное состояніе. Съ его розовыхъ губъ тотчасъ же слетѣли безукоризненныя французскія фразы, дѣвицамъ онъ пожалъ руки, Пленушкину учтиво поклонился, но руки не подалъ. Вохина отвѣтила ему по-русски, Пленушкинъ, видимо, обидѣлся и надулъ, губы и одна m-lle Зиллоти поддержала его обращеніе французскою же рѣчью и любезными разсужденіями о предстоящемъ Кавказѣ. Господинъ въ цилиндрѣ сладостно млѣлъ, но въ разговоръ не вступалъ и только почтительно вслушивался, наклонивъ на бокъ голову.

«Стало быть, отецъ», — подумалъ молодой человѣкъ и пошелъ пріискивать артельщика.

II.

Поѣздъ отошелъ изъ Ростова. Въ вагонѣ перваго класса, выбравъ уединенное мѣстечко за дверью, въ углу салона, сидѣлъ знакомый намъ молодой человѣкъ. Когда вагонъ былъ еще пустъ, онъ занялъ этотъ уголокъ и первымъ дѣломъ снялъ съ себя пальто. Но теперь имъ овладѣло нестерпимое смущеніе: въ салонѣ сидѣли и г-нъ Зиллоти съ дочерью, и великолѣпный Содомцевъ, и Марѳа Петровна Вохина, и Жако Пленушкинъ. И молодому человѣку казалось, что вся компанія неотступно смотритъ на него, дивится его дерзости и съ внутреннимъ негодованіемъ осуждаетъ и его грязноватыя манжеты, застегнутыя серебряными полтинниками, и этотъ проклятый «твиновый» пиджачекъ, и нелѣпыя ботинки, возмутительность которыхъ онъ давно усвоилъ себѣ. Какимъ обворожительнымъ пятномъ должны выдѣляться всѣ эти прелести на зеленомъ бархатѣ дивана и на цвѣтистомъ коврѣ, лежащемъ подъ его ногами! Какъ подходитъ его смѣшное обличье и уморительныя попытки спрятать свои ноги къ этимъ благовоспитаннымъ господамъ съ такими свободными манерами и въ такихъ неимовѣрно изящныхъ одеждахъ! О, какъ проклиналъ молодой человѣкъ свой необдуманный порывъ и внезапно возгорѣвшееся желаніе доказать жандарму, что и онъ имѣетъ возможность ѣздить въ первомъ классѣ.

Однако же, только одинъ Пленушкинъ хихикнулъ, окинувъ насмѣшливымъ взглядомъ застѣнчиваго молодаго человѣка, да m-lle Зиллоти мелькомъ взглянула на него и выразила легкое недоумѣніе. Остальные не обратили ни малѣйшаго вниманія. Вохина стояла у окна и съ любопытствомъ смотрѣла на окрестности, — смотрѣла, какъ мачты безчисленныхъ судовъ толпились у пристани, какъ суетился и двигался рабочій людъ, казавшійся отсюда ничтожными козявками, какъ пересѣкали мутный Донъ крошечныя лодочки и приплюснутые, плоскодонные пароходы съ баржами на буксирѣ, какъ, по мѣрѣ удаленія поѣзда, мало-по-малу умалялись безпорядочно нагроможденные дома и сливались въ одинъ сѣрый цвѣтъ пестрыя крыши. Между другими быстро возникалъ разговоръ. Рѣчь вертѣлась на искусствахъ, на Петербургѣ. Припоминали петербургскіе театры, концерты, выставки, симфоническія собранія. Оказалось, что Содомцевъ, посѣщая Петербургъ, бываетъ только въ итальянской оперѣ да въ Михайловскомъ театрѣ, слушаетъ только г. Рубинштейна да заѣзжихъ изъ-за границы знаменитостей, россійскую же музыку не признаетъ и видитъ въ ней жестокіе признаки нашего духовнаго оскудѣнія.

— Наша музыка — дидактическая музыка, — съ мягкою язвительностью говорилъ онъ, — дидактическая! Quelle énorme absurdité!

— Однако, г. Неуважай-Корыто хвалитъ, — вскользь замѣтила Юлія.

— Qu’est-ce que ce… — недоумѣвая, произнесъ Содомцевъ. — Она напомнила ему одну изъ фельетонныхъ статеекъ Щедрина. — А, Щедринъ! — засмѣявшись, сказалъ Содомцевъ.

— Что до меня, то я предпочитаю оперетку, — вымолвила Юлія, точно уклоняясь отъ соглашенія съ Содомцевымъ.

— О, да! о, конечно! — подтвердилъ Содомцевъ и съ живостью распространился объ игрѣ гг. Ру и Родона и m-lle Жюдикъ («несравненной m-lle Жюдикъ»). Господинъ Зиллоти поддакивалъ Содомцеву, но безъ жара: видимо, въ предметѣ разговора не было свойствъ, для него привлекательныхъ. Пленушкинъ нѣсколько разъ воспламенялся и какъ будто порывался опровергать, но, вмѣсто того, несвязно бормоталъ имена артистовъ, величая самыхъ выдающихся по имени-отчеству, и… погасалъ, внутренно негодуя. Впрочемъ, когда дѣло коснулось живописи, его такъ и подхватило. Онъ стремительно вскочилъ и, размахивая неуклюжими руками, закричалъ, что и Петръ Иванычъ великій талантъ, и Иванъ Петровичъ, и Семенъ Иванычъ великіе таланты, и что у него есть ихъ этюды съ собственноручною надписью, и что… стоитъ только посмотрѣть, какіе это этюды!… Но Содомцевъ возразилъ на это, что онъ и не думаетъ оспаривать талантливости этихъ господъ, имени которыхъ не имѣетъ чести знать, но направленіе, направленіе!… Тогда Пленушкинъ согласился, что точно, въ направленіи есть изъянъ, и что онъ долго спорилъ объ этомъ съ Петромъ Иванычемъ, но Петръ Иванычъ, — удивительно упрямаго характера человѣкъ! — съ нимъ не согласился я, чтобы только прекратить непріятный споръ, подарилъ ему прелестнѣйшій эскизъ акварелью, на которомъ своеручно написалъ: Въ знакъ нашихъ прекословій любезнѣйшему Якову Мироничу Пленушкину. При этихъ словахъ Яковъ Миронычъ умиленно посмотрѣлъ на Содомцева и проглотилъ слюни. Тотъ даже глаза опустилъ.

— По моему мнѣнію, — сказалъ онъ, нѣсколько оправившись, — таланты еще не дѣлаютъ искусства. Нужно общество, которое давало бы тонъ. А чтобы давать тонъ живописи, нужно богатое и образованное общество. Нуженъ классъ, который бы… который бы… направлялъ.

— Кажется, у насъ есть любители, галлереи… — неувѣренно произнесъ г-нъ Зиллоти.

— Купцы-съ, почтеннѣйшій Богданъ Мемнонычъ, лабазники, — проговорилъ Содомцевъ, слегка раздражаясь, — вновь испеченные провозвѣстники культуры.

— Вы тоже купецъ, Яковъ Миронычъ? — съ усмѣшкой спросила Юлія.

Пленушкинъ стыдливо опустилъ глазки.

— О, есть старая пословица… — и, любезно обращаясь къ Пленушкину, Содомцевъ выразилъ по-французски, что о присутствующихъ не говорятъ. Я самъ люблю наше торговое сословіе, — воскликнулъ онъ, — я, если хотите, самъ купецъ и глубоко уважаю такую сметку, какъ, напримѣръ, у почтеннѣйшаго Петра Петровича. Я самъ твердилъ ему это неоднократно… Но, согласитесь, искусство требуетъ иныхъ попеченій… не правда ли?

— Разумѣется, разумѣется, — бормоталъ Яковъ Миронычъ.

— Покупай, я это понимаю. Покупай гравюру, олеографію, поощри, наконецъ, бѣдняка какого-нибудь, закажи… Но пріобрѣтать гуртомъ, дѣлать направленіе, извращать искусство, давать ему тонъ подъ вліяніемъ невѣжественныхъ критиковъ!… Дворяне разорены; это фактъ, но у меня есть очень богатый родственникъ, у него очень дорогія картины и, однако же, онъ убѣгаетъ русскихъ живописцевъ… все извращено, сбито съ толку, приняло несвойственный искусству характеръ… не правда ли?

Поощренный внимательностью Содомцева, Пленушкинъ снова и немедленно согласился.

— Листики, листики, — залепеталъ онъ, широко и сладостно осклабляясь, — я говорю Петру Иванычу: пишите листики, пишите фоны, пятна, ну, пожалуй, фигурки, съ сочкомъ этакъ, съ колоритцемъ, вотъ на манеръ Фортуни или Маккарта. Содержаніе придетъ… и культура придетъ, и содержаніе придетъ… Я говорю Петру Иванычу: вы мѣхи-то сдѣлайте, Петръ Иванычъ! За виномъ дѣло не станетъ, а пока листики, листики птитъ фёль, птитъ фёль, — неизвѣстно для чего добавилъ онъ по-французски.

Содомцевъ поднялъ брови и вымолвилъ съ внезапною сухостью:

— Vous avez raison. — Онъ почему-то вообразилъ, что Пленушкинъ надъ нимъ подсмѣивается.

Юлія все время говорила кратко и, видимо, только изъ приличія; казалось, ни театръ, ни живопись, ни музыка ее ни мало не интересовали. Иногда, однако, въ ея глазахъ, странно заслоненныхъ наружною тусклостью, проскользало едва уловимое выраженіе не то надоѣдливой скуки, не то какой-то ироніи, проскользало и скрывалось безслѣдно, и она, какъ ни въ чемъ не бывало, произносила ходячія безучастныя фразы, отъ которыхъ такъ и отдавало учебникомъ. Но дѣло нѣсколько измѣнилось, когда Содомцевъ ловкимъ и немного безцеремоннымъ оборотомъ, въ дѣйствительную суть котораго такъ и не проникъ бѣдняга Пленушкинъ, свелъ рѣчь на политику и литературу. Онъ и въ той, и въ другой области изъявилъ умѣренно-свободолюбивые взгляды, обнаружилъ приверженность къ либерализму «въ европейскомъ смыслѣ слова», осудилъ Петербургъ за его пренебреженіе «къ мѣстнымъ нуждамъ и потребностямъ», тонко и вскользь посмѣялся надъ «кабинетными реформаторами», съ прискорбіемъ отозвался о дѣйствіяхъ, «мало сходныхъ съ духомъ современности», но тутъ же строго осудилъ «неумѣстные порывы и сумасбродныя мечтанія», обозвавъ ихъ «дикимъ и глупымъ мальчишествомъ». Тогда m-lle Зиллоти попросила его высказаться пояснѣе, попросила опредѣлить признаки и свойства «неумѣстности» и, выслушавъ отвѣтъ, съ язвительностью стала доказывать, что Содомцевъ противорѣчитъ себѣ, что одна часть «неумѣстностей» принадлежитъ «компетенціи уголовнаго права» и о ней нечего распространяться, что другія «неумѣстности» давно получили «право гражданства» въ Европѣ, на которую онъ ссылается. И она безпрестанно прерывала эти небрежныя доказательства будто бы добродушными восклицаніями:

— О, да вы, дѣйствительно, въ европейскомъ смыслѣ либералъ, monsieur Содомцевъ! Да «основы» должны трепетать вашихъ взглядовъ! Да ваши любопытныя понятія очень драгоцѣнны!

Эти ироническіе возгласы повергли въ смущеніе г. Зиллоти; онъ открывалъ уже ротъ, чтобы умиротворить злостное краснорѣчіе дочери, но когда посмотрѣлъ на Содомцева, сразу успокоился и даже одобрительно кивнулъ головой. Содомцевъ возражалъ игриво, улыбался съ пріятностью и съ почтительнымъ восхищеніемъ любовался лицомъ Юліи Богдановны, которое было очень красиво подъ вліяніемъ внезапно возникшаго задора. И, конечно, онъ освѣдомился, когда Юлія Богдановна изволила заниматься исторіей. M-lle Зиллоти, точно между строкъ, отвѣтила на это, что жила въ Парижѣ двѣ зимы, посѣщала національную библіотеку, знакома съ г. Тэномъ, бывала у г-жи Аданъ и, замѣтивъ изумленіе Содомцева, которое онъ не успѣлъ скрыть, внезапно расхохоталась страннымъ визгливымъ смѣхомъ и съ такою же внезапностью снова сдѣлалась серьезна и холодна.

Тогда Юрій Константиновичъ поспѣшилъ намекнуть, что размѣры его свободомыслія, въ сущности, весьма обширны, но, во-первыхъ, position oblige, а онъ предводитель дворянства, а, во-вторыхъ… во-вторыхъ, политика въ вагонахъ вещь неудобная (онъ незамѣтно кивнулъ въ сторону застѣнчиваго молодаго человѣка), и заговорилъ о Парижѣ, о тамошнихъ развлеченіяхъ, о тамошнихъ порядкахъ, о чрезвычайномъ развитіи промышленныхъ предпріятій во Франціи, о свободѣ, о равенствѣ, о братьяхъ Ротшильдахъ, о блистательныхъ дивидендахъ французскихъ желѣзно-дорожныхъ компаній. Тутъ г. Зиллоти вставилъ два-три замѣчанія, сообщилъ о состояніи французскихъ бумагъ на берлинской биржѣ. Содомцевъ же не приминулъ поглумиться надъ жалкимъ положеніемъ нашей «желтенькой бумажки» и выразилъ мимоходомъ глубокую мысль, что либерализмъ есть синонимъ капитализма и что, чуждаясь перваго, немудрено лишиться благодѣянія послѣдняго. Однако же, добавилъ, что воспретилъ бы «газетчикамъ» охуждать предпріятія, имѣющія силу въ акціяхъ, ибо паденіе таковыхъ несовмѣстно съ пользами государства, и добавилъ это съ видомъ явнаго и большаго раздраженія.

— Святѣйшая истина, — согласился г. Зиллоти.

Юлія Богдановна промолчала, равнодушно разрѣзая апельсинъ.

Только лишь зашла рѣчь о политикѣ, Пленушкинъ смиренно сократился и, отойдя къ Вохиной, завелъ съ ней длиннѣйшую матерію о россійской беллетристикѣ. Впрочемъ, опять-таки не столько о беллетристикѣ, — что съ его стороны было добродушнымъ подвохомъ, — сколько о томъ, что у него есть книжки и карточки извѣстныхъ писателей съ «собственноручною подписью» и что записка «Ивана Сергѣича», начинающаяся словами: «любезный г. Пленушкинъ…» покоится у него въ особомъ ковчежцѣ. И тутъ же прибавилъ, что, все-таки, искуснѣй г. Флобера никто въ Россіи не писалъ и не пишетъ и что tentation de Saint Antoine («вещь, запрещенная къ переводу») постоянно хранится у него подъ подушкой. Вохина вяло произнесла на это: «вотъ какъ!» и согласилась, что Флоберъ точно хорошій писатель, но ужасно трудный.

— А, вѣдь, вы, Жако, скверно по-французски-то говорите, — сказала она, — какъ же это вы Флобера одолѣваете?

Но на это Пленушкинъ пренебрежительно повелъ носомъ.

Между тѣмъ, лицо застѣнчиваго молодаго человѣка рѣшительно измѣняло свой видъ. По мѣрѣ того какъ до слуха его стали достигать нѣкоторыя имена и нѣкоторыя разсужденія возвышеннаго свойства, замѣшательство покидало его и особенности костюма, повидимому, перестали возбуждать въ немъ безпокойство. Онъ смѣло вытянулъ ноги, усѣлся поудобнѣе и весь превратился въ олицетворенное вниманіе. Иногда, казалось, слово готово было сорваться съ его языка, даже губы начинали шевелиться невнятно, но онъ сдерживалъ себя или, лучше сказать, слово само по себѣ замирало въ беззвучномъ лепетѣ и онъ продолжалъ слушать съ неимовѣрною жадностью. И чувство боязливой непріязни къ своимъ спутникамъ мало-по-малу замѣнялось въ немъ боязливымъ благоговѣніемъ. И, конечно, не до критики ему было. Правда, многое не нравилось ему въ разговорѣ Содомцева, рѣшительно отталкивало подобострастіе г. Зиллоти, показалось неловкимъ поведеніе Пленушкина, когда объяснилось, что онъ купецъ, въ замѣчанія m-lle Зиллоги не разъ подмывало его внести поправку, то-есть не въ самыя замѣчанія, а въ этотъ тонъ ея, не соотвѣтствующій серьезному ихъ смыслу, но громкія имена, произносимыя съ такою привычною простотой, слова и сообраніенія, которыя степная глушь привыкла встрѣчать только въ книгахъ, и, наконецъ, присутствіе людей, которые сами, самолично, собственными своими глазами видѣли Парижъ, видѣли г. Тэна и г-жу Аданъ, видѣли «Ивана Сергѣича», и мало того что видѣли, — знакомы, имѣютъ записки, имѣютъ книжки съ надписями, — все это ошеломляло молодаго человѣка, повергало его въ пучину своеобразнаго наслажденія.

«Вотъ тебѣ и юродивецъ!» — съ тайною завистью восклицалъ онъ про себя, посматривая на Пленушкина, небрежно ковырявшаго въ зубахъ. И онъ не жалѣлъ уже теперь о своемъ вторженіи въ вагонъ перваго класса.

А въ открытыя окна вагона мелькали станицы съ бѣлыми хатами, обозы съ пшеницей, медлительные волы, хохлы въ рубахахъ, заправленныхъ въ шаравары, толпы мужиковъ съ сумками за спиной и съ косами за плечами, длинные зеленые фургоны съ кургузыми нѣмцами на облучкѣ. Вдали величаво крутились вихри, гонимые вѣтромъ. Непрерывная степь широко распростиралась во всѣ стороны.

Смеркалось. Дѣвицы простились и ушли въ отдѣльное купэ. Пленушкинъ помѣстился въ другомъ, которое предложилъ ему любезный оберъ-кондукторъ (этотъ же оберъ-кондукторъ съ особенною подозрительностью посмотрѣлъ билетъ застѣнчиваго молодаго человѣка). Содомцевъ и старикъ Зиллоти остались въ салонѣ. И тогда цѣлая сѣть едва знакомыхъ словъ и условныхъ выраженій раскинулась передъ умственнымъ взоромъ молодаго человѣка. Иногда онъ запутывался въ этой сѣти, начиналъ скучать, утомляться, помышлять о снѣ, но вдругъ точно лучъ свѣта падалъ передъ нимъ, и въ мгновеніе ока разговоръ, освѣщенный этимъ лучемъ, возбуждалъ любопытство молодаго человѣка и чудодѣйственно прогонялъ его дремоту. И ему начинало казаться, что онъ въ первый разъ попалъ за кулисы, гдѣ блоки и картонныя деревья, облака и полотняныя волны странно перемѣшаны между собою и суетливый режиссеръ выдвигаетъ ихъ въ извѣстный порядокъ, дабы очаровать зрителя видомъ обольстительнаго пейзажа.

Дѣло шло о предполагаемой постройкѣ какой-то желѣзной дороги. Упоминались земства, ходатайства, мѣстныя нужды, гарантіи, министерства, инспекторскій комитетъ, акціи, облигаціи, авансы, котировка, проекты въ профилѣ, проекты съ экономической, проекты съ стратегической, проекты съ торговой и даже проекты съ нравственной точки зрѣнія. Мелькали фамиліи высокопоставленныхъ лицъ, имена инженеровъ, банкировъ, маклеровъ, дворянскихъ предводителей, земцевъ и, между ними, французскія клички женщинъ извѣстнаго сорта, названія газетъ и, между ними, всего чаще газеты Ксенофонта Пустопорожняго, слова: патріотизмъ, политическая необходимость, подъятіе дворянскаго класса, подъемъ производительности и т. д., и т. д. Г-нъ Зиллоти вертѣлся, точно его поджаривали на медленномъ огнѣ. Онъ то проницательно вглядывался въ лицо Содомцева, какъ бы изловляя какую-то недающуюся ему суть, то сочувственно причмокивалъ языкомъ и, съ видомъ заговорщика понижая голосъ, живо вставлялъ свои замѣчанія.

— Но я предоставилъ въ ея распоряженіе десять акцій, — съ достоинствомъ возразилъ Содомцевъ на одно изъ такихъ замѣчаній.

— О, это, конечно!… Но вы знаете привычки женщинъ, Юрій Константиновичъ: привычки женщинъ, это — деньги… И я вамъ откровенно скажу: акціи котировать теперь невозможно… и, притомъ, это не акціи, но бумажки, бумажки…

— Кредитъ, почтеннѣйшій, кредитъ расширяйте! Самъ знаю, деньги нужны, но, вѣдь, это пропасть какая-то, бочка Данаидъ!

— О, конечно! — уклончиво воскликнулъ г-нъ Зиллоти, — но что вамъ сказалъ Саламатовъ? Въ чьихъ рукахъ находится дѣло?… Директоръ Сладцовъ?… О, я вамъ откровенно скажу, это отличнѣйшій человѣкъ, прекраснѣйшій!… Но отчего же такой неопредѣленный отвѣтъ Саламатова?

— Стратегія, батенька, вся задача въ стратегіи!… Мутноводскому земству я писалъ. У нихъ великолѣпнѣйшій членъ управы Зюзинъ… Вотъ проектъ — пальчики оближешь. Сто тринадцать статистическихъ таблицъ! Обзоръ историческій, агрономическій, экономическій, торговый, финансовый… и, наконецъ, — это удивительно! — нравственно-назидательный обзоръ. Убѣдительнѣй невозможно. Это чародѣйство какое-то, волшебные замки!… И Зюзину всего только подрядъ на двѣ дистанціи.

— Но авансы, авансы! — тоскливо перебилъ г-нъ Зиллоти.

— Теперь послѣдній проектъ и затѣмъ двинемъ ходатайства.

— Крутогорское дворянство?

— Крутогорское дворянство съ сословной точки зрѣнія будетъ ходатайствовать. Большерѣцкое тоже съ сословной… Ксенофонтъ Пустопорожній статью на эту тему… вы понимаете: «нежелательное преобладаніе грубаго класса, абсентеизмъ по неволѣ, міроѣдство, кулачество, отсутствіе просвѣщеннаго руководительства, крайне прискорбныя явленія упадка крестьянскихъ нравовъ»… однимъ словомъ, всѣ онеры! Это уже на мази, затѣмъ купечество…

— Удешевленіе транспорта, облегченіе экспорта, подавленіе иностранной конкурренціи, — быстро и однообразно проговорилъ г-нъ Зиллоти, точно отвѣчая хорошо выдолбленный урокъ.

— И водвореніе фабрикатовъ добавьте. И затѣмъ пріударятъ земства вкупѣ отъ всѣхъ сословій. Вы видите… пріуготовлено, смѣло могу сказать! Но кредитъ, кредитъ, почтеннѣйшій Богданъ Мемнонычъ!

— О, если бы то было при Макушкинѣ! — жалостно восклицалъ г-нъ Зиллоти, — я вамъ откровенно скажу, Юрій Константиновичъ, если бы это было при Макушкинѣ!… Это все превосходно, что вы говорите, прекрасно… Но отчего же такой неопредѣленный отвѣтъ Саламатова? И почему такіе превосходные проекты и такой неопредѣленный отвѣтъ?… Я вамъ очень откровенно скажу…

— Но поймите же… стратегія!

И разговоръ затихалъ, превращаясь почти въ шепотъ, а собесѣдники все болѣе и болѣе утрачивали свою благовоспитанную сдержанность.

— Это невозможно, — точно уязвленный вскрикивалъ Содомцевъ, — я никогда… («Тсс…» — остерегалъ его г-нъ Зиллоти). Невозможный куртажъ! невѣроятный куртажъ! — шипѣлъ Содомцевъ. — Дѣло ладится, всѣ согласны, препятствія въ пустякахъ, и вдругъ… что вы, батенька!

— Но Юнкеръ не рѣшится, я знаю, что не рѣшится, и, притомъ, Саламатовъ… и я откровенно вамъ скажу, есть другіе соискатели, князь Глинской… И какъ же вы хотите, ежели такой рискъ?

— Но князю не дадутъ концессіи… никогда не дадутъ! — громко произнесъ Содомцевъ.

Г-нъ Зиллоти снова забормоталъ съ изумительнымъ проворствомъ, ласково касаясь руки Содомцева. И Содомцевъ успокоивался, въ свою очередь понижалъ голосъ, вызывалъ на лицо обычную благосклонную улыбку.

«Вотъ зубы-то другъ другу заговариваютъ!» — подумалъ молодой человѣкъ.

Наконецъ, собесѣдники совершенно утомились, прекратили дѣловой шепотъ, закурили сигары и возвысили голоса.

— Кто это m-lle Вохина? — полюбопытствовалъ Содомцевъ.

— Вохина? Курсистка. У ея матери, кажется, есть имѣніе въ вашей губерніи, скромное имѣніе.

— Не помню, — процѣдилъ Содомцевъ, будто вспоминая.

— О, это все капризы Юліи, — улыбаясь, сказалъ г-нъ Зиллоти. — Знаете, я вамъ откровенно скажу: одна дочь и нельзя же… Она теперь пригласила ее въ Желѣзноводскъ съ собой.

Содомцевъ въ отмѣнныхъ выраженіяхъ изъявилъ похвалу Юліи Богдановнѣ.

— Вѣроятно, m-lle Вохина дѣвица безъ состоянія, — замѣтилъ онъ, — и, притомъ, вы въ Есентуки, онѣ — въ Желѣзноводскъ; это очень удобно. — И освѣдомился о Пленушкинѣ.

Богданъ Мемнонычъ насильственно разсмѣялся.

— Капризы, капризы… Господинъ Пленушкинъ — московскій и сынъ купца, но вотъ познакомились, говорятъ объ искусствѣ, о журналистикѣ… Нельзя же, знаете.

Содомцевъ значительно насупилъ лобъ.

— И онъ богатъ, этотъ господинъ? — спросилъ онъ.

— О, да! Отецъ его извѣстный въ Москвѣ. Недавно я дисконтировалъ его вексель, и государственный банкъ съ величайшею готовностью, — и продолжалъ, будто желая въ чемъ разувѣрить Содомцева: — Я вамъ откровенно долженъ сказать: молодой человѣкъ нѣсколько легокъ… нѣсколько балуетъ Юлію… знаете, посылки эти, порученія… нѣсколько… un domestique… Я смотрю на это равнодушно. Но отчего же не позволить? Одна дочь и, притомъ, я вамъ скажу, у ней удивительное образованіе.

Юрій Константиновичъ снова и въ отмѣннѣйшихъ выраженіяхъ одобрилъ Юлію Богдановну.

Настала ночь. Въ окна вѣялъ свѣжій вѣтеръ, раздувая широкимъ парусомъ синія занавѣски. Тускло освѣщенный вагонъ мягко колыхался и вздрагивалъ. Содомцевъ, и Зиллоти спали. Изъ отдѣльнаго купэ долго еще доносился живой говоръ дѣвицъ и даже раза два сухой и короткій смѣхъ Юліи послышался оттуда, сопровождаемый громкимъ восклицаніемъ: «Oh, c’est un vrai lourdaud!» Но, наконецъ, и тамъ все смолкло. Молодой человѣкъ облокотился на окно и внимательно смотрѣлъ въ темную даль. Разбиралъ ли онъ что въ этой дали — трудно сказать, но подъ стать къ ней, подъ стать къ ея сумраку и простору въ немъ бродили тихія и тоскливыя мысли. Новыя встрѣчи, новыя впечатлѣнія, предстоящій Кавказъ, недавнюю игру излишней нервности и преувеличеннаго самолюбія, — все мало-по-малу забылъ онъ съ глазу на глазъ съ этою теплою ночью, съ этими высокими небесами, въ которыхъ ярко трепетали звѣзды, съ этою безмятежною тишиной, въ которую такъ странно и такъ кстати вторгался мѣрный, убаюкивающій гулъ поѣзда. Онъ думалъ о томъ, что былъ одинокъ, что вокругъ него точно пустота какая зіяла, за которой совершалась настоящая, недоступная ему жизнь, играя чуждыми красками. Онъ думалъ, отчего бы не переступить ему этой пустоты, отчего бы не вмѣшаться въ толпу, не стать въ ряду съ другими, не понести общихъ заботъ, общихъ печалей, общихъ смятеній жизни? Отчего бы? «Аль у сокола крылья связаны?» И онъ начиналъ припоминать свое прошлое, пережитые дни и дѣла, глубокое затишье, гдѣ плавно и глухо протекла его юность, вспоминалъ людей, оберегавшихъ эту юность, вносившихъ въ нее свои взгляды и понятія, и не могъ объяснить себѣ, точно ли связаны его крылья, да и есть ли они у него.