РМ 1886 (ДО)

НА КУРИНОМЪ НАСѢСТѢ.

(Хроника одного незамѣтнаго существованія).

Der Rang ist das Gepraege nur, Der Mann das Gold trotz alledem. Trotz alledem! F. Freiligrath.

Non est ad astra mollis e terris via. Seneca.

I.

Къ подъѣзду отеля средней руки на Невскомъ проспектѣ, часу въ десятомъ пасмурнаго августовскаго утра, подъѣхала извощичья карета. Швейцаръ подскочилъ отпереть дверцы, и изъ кареты вышелъ молодой человѣкъ съ небольшимъ сакъ вояжемъ въ рукѣ. За нимъ изъ глубины кареты вылѣзъ, кряхтя и опираясь на плечо швейцара, болѣзненный, сѣдой старикъ и, снявъ большой суконный картузъ, отеръ рукавомъ свой потный лобъ.

— Есть номера-то? — спросилъ онъ.

— Есть-съ, пожалуйте. Въ два рубля и въ полтора: какой прикажете? — изгибаясь, отвѣтилъ швейцаръ.

— Въ полтора; только не высоко.

Швейцаръ провелъ пріѣхавшихъ въ третій этажъ и, сдавъ ихъ тамъ номерному, побѣжалъ втаскивать наверхъ цѣлую кучу подушекъ, сакъ-вояжей, узелковъ и кулечковъ, наполнявшихъ карету.

— Какъ прикажете записать-съ? — спросилъ онъ, когда весь багажъ былъ принесенъ и извощикъ, получивъ двугривенный на чай, вышелъ изъ номера.

— Гордѣй Александровичъ Гордѣевъ, нижегородскій купецъ, съ сыномъ, Григоріемъ Гордѣичемъ.

— Документики можно получить-съ?

— Ну, зайди чрезъ часокъ; не убѣжимъ, поспѣешь. Ты, вѣрно, здѣсь недавно служишь?

— Недавно-съ.

— То-то, прежде другой былъ. Ну, зайди потомъ.

— Слушаю-съ.

Черезъ полчаса Гордѣевы, умывшись и помолившись Богу, сидѣли уже за самоваромъ и вели бесѣду.

— Охъ, что-то будетъ, что-то будетъ? — вздыхалъ старикъ.

— Полноте, папаша, печалиться, — успокоивалъ его сынъ. — Что же дѣлать? Сколько ни горюй, дѣлу не поможешь. Авось, Богъ дастъ, все поправится. А и не поправится, такъ перетерпимъ.

— Эхъ, Гриша… говоришь, перетерпимъ… Да каково претерпѣвать-то будетъ! Тридцать лѣтъ, вѣдь, я въ своемъ-то мѣстѣ почетомъ да поклономъ пользуюсь; да и сюда пріѣдешь, такъ и здѣсь тебѣ знакомые купцы встрѣтятся… сейчасъ Гордѣю Александрычу почтеніе. А теперь что ждетъ-то? Безъ малаго чуть не банкротъ! Что, скажутъ, тридцать лѣтъ торговалъ, да много ли нажилъ? Куда я теперь на старости-то лѣтъ?

— Да развѣ, папаша, за одинъ капиталъ васъ уважали? Это вотъ Духоборова за капиталъ только и человѣкомъ считаютъ; а васъ и безъ капитала всякій за вашу доброту и честность уважать будетъ.

— Тѣхъ же щей, да пожиже влей! Не тотъ народъ ныньче, Гриша! Въ особенности между купечествомъ. У кого карманъ толще, тому и поклонъ ниже. Ну, да Богъ съ ними, съ поклонами. Самому предъ собой какъ-то обидно: жилъ, трудился, сколько заботъ, непріятностей, и, въ концѣ-концовъ, за все, про все не только никакого наслѣдства тебѣ не оставишь, а и самому на старостѣ лѣтъ жить нечѣмъ будетъ.

— Мнѣ, папаша, ничего и не надо. Воспитали вы меня какъ слѣдуетъ; курсъ я теперь кончилъ: на своихъ, стало быть, ногахъ; буду стараться, выйду на дорогу. Въ чемъ буду въ состояніи и вамъ съ мамашей помогу. Проживемъ, Богъ дастъ. Одно только скажу, папаша, что и раньше вамъ говорилъ: хоть и учился я въ коммерческой академіи, а нѣтъ у меня желанія торговымъ дѣломъ заниматься.

— Не знаю ужь что и сказать тебѣ на это. Что проку и чиновникомъ-то быть? Много ихъ оголтѣлыхъ-то ходитъ. Честно служить на одномъ жалованьи далеко не уѣдешь; прислужиться не съумѣешь, такъ и закиснешь какимъ-нибудь штафиркой… Тебѣ вотъ купечество не нравится, а мнѣ чиновничество. Много я въ жизни народу насмотрѣлся, и все-то думалось: нѣтъ лучше купеческаго званія. Первое дѣло — самъ себѣ большой. Второе — если дѣла худы, не клеятся, ну, трудишься, хлопочешь; а ужь какъ повернетъ это къ удачѣ, такъ ужь и не нарадуешься.

— Ну, а не въ упрекъ вамъ сказать, — многозначительно спросилъ сынъ, — что же вы послѣ тридцати-то лѣтъ торговли голову повѣсили? Вѣдь, не умнѣе васъ другіе-то, а вотъ они съ капиталомъ, а вы нѣтъ; стало быть, не отъ васъ это зависитъ.

— Точно, точно… Примѣръ я тебѣ плохой, — нехотя отвѣчалъ старикъ.

— А по службѣ-то я черезъ тридцать-то лѣтъ, можетъ быть, и дѣйствительнымъ статскимъ совѣтникомъ буду.

— А, можетъ, и не будешь.

— Все, конечно, будетъ зависѣть отъ усердія. Если же и не буду, то все же до чего-нибудь порядочнаго дослужусь, пенсію какую ни на есть выслужу. Однимъ словомъ, повезетъ — высокаго достигнуть можно; не повезетъ — со ступеньки наступеньку, все кверху, да кверху, все же до какого нибудь своего предѣла дойду. А какъ я буду честно да аккуратно свою должность исправлять, такъ и на службѣ я въ своемъ дѣлѣ буду самъ себѣ большой. Да и не нравится мнѣ эта возня съ купцами… хуже мужиковъ!

— Что-жь, купцы, по твоему, не люди, что ли? Стыдно тебѣ, что отецъ у тебя купецъ? — не то раздраженно, не то насмѣшливо сказалъ старикъ.

— Нѣтъ, не то, папаша. А, все-таки, мнѣ при моемъ теперешнемъ образованіи какъ-то всѣ эти купеческія ухватки не пристали. Бывало, во время нижегородской ярмарки, насмотришься, какъ это съ утра до вечера купцы чай да водку пьютъ, да и разговору у нихъ другаго нѣтъ, какъ только: «да купи!» «да уступи!» «да, право слово, себѣ убытокъ!» — такъ послѣ того съ мѣсяцъ не опомнишься, въ ушахъ звенитъ.

— Пустяки ты городишь!

Наступило минутное молчаніе.

— А ужь вы, папаша, все-таки, не стѣсняйте меня, — началъ опять сынъ, — позвольте мнѣ на государственную службу опредѣлиться. Теперь при моемъ дипломѣ я за это право имѣю. Вѣдь, что же мнѣ теперь и дѣлать? — продолжалъ онъ, немного помолчавъ. — Сами же вы говорите, что торговлю прекращать хотите, такъ все равно надо же идти на службу.

— Ужь если велитъ Богъ прекратить, — задумчиво произнесъ старикъ, — такъ все же я тебѣ совѣтовалъ бы куда ни на есть въ прикащики идти, чѣмъ въ чиновники. Изъ прикащиковъ сдѣлаешься потомъ большимъ довѣреннымъ; это при моемъ знакомствѣ, и какъ ты теперь кончивши академію, легко устроить можно. Жалованье на первыхъ порахъ дадутъ все больше чиновничьяго; а тамъ и тысячи можешь получать. Поживешь, послужишь, деньжонокъ накопишь, съ людьми обзнакомишься, гляди, и свою торговлю откроешь. Я тоже съ маленькаго, съ мелочной лавочки начиналъ, да сотнями тысячъ ворочалъ.

— Да, вѣдь, теперь все равно отъ этихъ сотенъ ничего не осталось. Не лежитъ у меня душа къ торговому дѣлу. Безъ обмана богатъ не будешь. И въ довѣренныхъ не для себя, такъ для хозяина обманывать, да обдѣлывать надо.

— Что-жь я, по твоему, мошенникъ, что ли?… У тебя въ академіи-то умъ за разумъ, кажись, зашелъ, — разсердился старикъ и, вставъ съ дивана, началъ ходить по комнатѣ.

— Такъ, вѣдь, у васъ, папаша, за то и нѣтъ теперь ничего, — спокойнымъ голосомъ настаивалъ сынъ. — Вонъ Горбачевъ, какъ безъ совѣсти обдѣлалъ васъ, такъ у него и деньги, и дома.

— Чортъ съ нимъ! Когда-нибудь и на него будетъ проруха!

— Когда-то либо будетъ, либо нѣтъ, а ужь это не даромъ говорится: не обманешь — не продашь. Вы вотъ наживали, наживали, а нарвались на него, теперь и пошло все прахомъ.

— Такъ, вѣдь, я самъ виноватъ: захотѣлъ многаго; покуда я своимъ-то дѣломъ занимался все и шло хорошо.

— Своимъ дѣломъ! — возражалъ Григорій Гордѣичъ. — Да, вѣдь у купца свое дѣло въ томъ и состоитъ, чтобъ искать, какъ бы гдѣ нажить больше. И вы… изъ-за чего вы взялись вмѣстѣ съ Горбачевымъ за подрядъ? Нажить хотѣли? А вышло въ убытокъ. Да, вѣдь, и не одно горбачевское дѣло, а и другія дѣла въ убытокъ бывали. Торговля, это все равно, что карты: везетъ — наживаешь, не повезло — лавочку запирай. А на службѣ, чиновникомъ-то, я знаю, что я служу государству и буду по мѣрѣ заслугъ и положеніемъ, и содержаніемъ пользоваться.

И Григорій Гордѣичъ задумался, мысленно переносясь въ далекое будущее съ «положеніемъ» и «содержаніемъ» «по мѣрѣ заслугъ».

— Ужь какъ бы тамъ ни было, — продолжалъ онъ, помолчавъ, — дворянинъ все выше купца; а чиновникъ тотъ же дворянинъ… и потомственнаго можно будетъ достигнуть… Я думаю, и вамъ лестно будетъ, если я въ большомъ чинѣ буду.

Дѣйствительно, мысль о большихъ чинахъ дѣйствовала и на Гордѣя Александровича обаятельнымъ образомъ. Онъ и самъ мечталъ не разъ объ орденахъ и медаляхъ. Но онъ не хотѣлъ сдаться на убѣжденія сына до послѣдняго момента и продолжалъ возражать.

— Тамъ оно, можетъ быть, и будетъ лестно, когда дослужишься, — говорилъ онъ, — да теперь-то какъ-то не то, чтобъ страшно, а дико. По купечеству-то самъ привыкъ съ измальства, знакомо все какъ будто, ну, думаешь, и сыну ладно будетъ, а въ чиновничьемъ то быту все больше такъ, мелюзгу знаешь, около тебя же она съ поклономъ увивается да на твой карманъ косится. А въ высокія-то эмпиреи заноситься какъ-то будто не пристало, еще долѣзешь ли?… Ну, да вотъ что. Если горбачевское дѣло можно выиграть — опять богаты будемъ; а, можетъ быть, вотъ еще въ сентябрѣ-то на муку цѣны поправятся, продадимъ безъ убытка, такъ я, вѣдь, своего дѣла не брошу, да и тебѣ надо будетъ отцу пособить. Я для васъ работалъ, теперь ты у меня одинъ остался. Неужто же я буду торговлю вести, довѣренныхъ держать, а тебя отпущу въ какое-нибудь присутствіе бумаги переписывать? Вѣдь, поди-ка, сразу директоромъ департамента не сдѣлаютъ?

— Это какъ вамъ будетъ угодно, папаша, — покорно отвѣчалъ Григорій Гордѣичъ. — Я говорю на тотъ случай, если вы торговлю прекратите. А я, конечно, за данное мнѣ воспитаніе долженъ васъ отблагодарить.

— Ну, тамъ что будетъ. Поживемъ — увидимъ, а пока пpощай; я пойду хлопотать по дѣламъ.

На этомъ разговоръ окончился; Гордѣй Александровичъ отправился искать знакомаго адвоката, а Григорій Гордѣичъ пошелъ побродить по улицамъ Петербурга, въ которомъ онъ уже не былъ давно.

II.

Григорій Гордѣичъ былъ единственнымъ сыномъ, а по смерти двухъ сестеръ его остался и единственною надеждой и утѣшеніемъ своихъ родителей.

Отецъ его считался однимъ изъ значительныхъ купцовъ въ Нижнемъ; но вслѣдствіе тянувшагося уже третій годъ судебнаго процесса съ Горбачевымъ, бывшимъ компаньономъ его по торговлѣ, а также благодаря нѣкоторымъ другимъ неудачамъ, дѣла Гордѣя Александровича Гордѣева приняли дурной оборотъ и, въ случаѣ проигрыша этого процесса, его ждало полное разореніе. Дѣло было теперь въ сенатѣ и Гордѣй Александровичъ пріѣхалъ въ Петербургъ хлопотать. Вмѣстѣ съ нимъ пріѣхалъ и Григорій Гордѣичъ, только что кончившій курсъ въ московской коммерческой академіи. Гордѣй Александровичъ былъ въ Рыбинскѣ, когда сынъ по окончаніи экзаменовъ вернулся изъ Москвы домой въ Нижній; уѣзжая прямо изъ Рыбинска въ Петербугъ на неопредѣленное время, старикъ вызвалъ сына изъ Нижняго и взялъ его съ собой въ Петербургъ.

Григорій Гордѣичъ учился въ Москвѣ давно: сначала онъ былъ въ частномъ пансіонѣ, потомъ поступилъ въ практическую академію коммерческихъ наукъ. Онъ очень любилъ этотъ громкій титулъ и не упускалъ случая произносить его полностью.

Съ дѣтства Григорій Гордѣичъ былъ тихъ, слабосиленъ, молчаливъ и застѣнчивъ и отличался безукоризненнымъ поведеніемъ. Способности у него были слабыя, но онъ бралъ прилежаніемъ. То, что другимъ давалось легко, было для него предметомъ продолжительнаго труда: Гриша Гордѣевъ вѣчно сидѣлъ за книжкой, вѣчно училъ урокъ. И онъ всегда зналъ его. Но за то во всѣхъ случаяхъ, гдѣ требовалось показать смѣтливость, бойкость, быстроту соображенія, Гриша оставался на заднемъ планѣ.

Казалось особенно страннымъ, что всѣ знанія укладывались въ его головѣ въ какомъ-то своеобразномъ порядкѣ. Гриша былъ въ высшей степени аккуратенъ: каждая принадлежащая ему вещица лежала непремѣнно на своемъ мѣстѣ; если бралась, то, по минованіи надобности, опять клалась на то же мѣсто; въ потьмахъ и съ просонья Гриша могъ найти у себя въ столѣ любую книжку или тетрадку, въ своемъ коммодикѣ любую вещицу, но не иначе, какъ вынувъ въ строгой послѣдовательности одну за другой всѣ тѣ вещи или книжки, которыя лежали впереди искомаго предмета, причемъ все потревоженное опять приводилось тотчасъ же въ прежній порядокъ. Этотъ педантизмъ былъ иногда невыносимъ и служилъ предметомъ насмѣшекъ товарищей. Кажется, такой же порядокъ былъ и въ головѣ у Гриши.

Ни училищное начальство, ни товарищи не чувствовали расположенія къ Гришѣ Гордѣеву. Начальство относилось къ нему какъ-то сухо, хотя и воздавало ему должное въ видѣ хорошихъ отмѣтокъ за «примѣрное» поведеніе и прилежаніе. Хотя подъ его «успѣхи въ наукахъ» и нельзя было подкопаться, но у всѣхъ составилось о немъ понятіе, какъ о мальчикѣ крайне ограниченномъ, который бѣлаго пороху не выдумаетъ. Держась постоянно въ сторонкѣ, одиноко, рѣдко принимая участіе въ общихъ играхъ, онъ почти ни съ кѣмъ изъ товарищей не былъ близокъ и не умѣлъ внушить любви къ себѣ. Первое время послѣ поступленія въ пансіонъ онъ даже подвергался частымъ насмѣшкамъ и обидамъ, но умѣлъ съ такимъ достоинствомъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, съ такою покорностью удаляться отъ обидчиковъ, что мало-по-малу его оставили въ покоѣ, тѣмъ болѣе, что онъ ни на кого ни разу не пожаловался. Его стоическое спокойствіе внушало даже нѣкоторое уваженіе къ нему. «А, братцы, что ни говорите, а Гришка Гордѣевъ хоть и тихоня, а гордый», — говорили бывало про него товарищи. «Гордѣй Гордѣичъ Гордѣевъ, ты гордѣй, гордый!» — закричитъ бывало кто-нибудь изъ товарищей надъ самымъ ухомъ углубившагося въ «зубрежку» Гриши. «Гордѣй, гордѣй, гордѣище!» — запоетъ надъ Гришей цѣлый хоръ, а онъ заткнетъ оба уха и не пошевелится. И въ самомъ дѣлѣ, Гриша уже съ дѣтства обладалъ нѣкоторою долей гордости и честолюбія, тщательно, впрочемъ, скрываемыхъ. Мелкія столкновенія съ товарищами не мѣшали, однако, Гришѣ Гордѣеву быть со всѣми ними въ болѣе или менѣе хорошихъ отношеніяхъ. Пришлютъ, бывало, ему изъ дому гостинцевъ; Гриша потихоньку все это спрячетъ и до праздника ничего не тронетъ; но за то въ праздникъ или въ ближайшее воскресенье онъ подѣлится поровну со всѣми, кто, не имѣя родныхъ или знакомыхъ въ Москвѣ, оставался на праздники въ пансіонѣ, и еще прибережетъ и на долю приходящихъ, кто побѣднѣе. Если гостинцевъ пришлютъ много, онъ не раздастъ ихъ всѣ въ одинъ разъ, а раздѣлитъ на два, на три воскресенья. Все это дѣлалось имъ тихо, скромно, какъ будто онъ аккуратно исполнялъ возложенное на него кѣмъ-либо порученіе. Если у кого-либо изъ товарищей не было той учебной книги или пособія, которыя были у него, онъ дастъ ихъ товарищу, но на точно опредѣленный срокъ, и въ срокъ аккуратно, непремѣнно самъ явится получить обратно свою вещь. Въ мальчикѣ было что-то старчески-педантичное, и его прозвали «старинушка чудакъ». Хотя самъ онъ не участвовалъ въ шалостяхъ, но никогда и никого изъ товарищей онъ не выдалъ, и начальство, послѣ нѣсколькихъ попытокъ, перестало и обращаться къ нему съ разспросами при разысканіи виновниковъ какой-нибудь пансіонной шалости: Гордѣевъ всегда былъ въ сторонѣ.

Но, не пользуясь любовью товарищей, не ища сближенія съ ними, живя, повидимому, самъ для себя, онъ въ дѣйствительности былъ прекраснымъ товарищемъ. И когда пансіонеры разбрелись въ разныя стороны, то большинство скоро позабыли другъ друга, но всѣ безъ исключенія помнили чудака Гришу Гордѣева, и чѣмъ дальше уходило время, тѣмъ въ лучшемъ свѣтѣ представлялся онъ.

Поступивъ въ академію пансіонеромъ, Григорій Гордѣичъ. остался такимъ же оригиналомъ, какимъ былъ и въ частномъ пансіонѣ. Классныя занятія и повтореніе пройденнаго занимали все его время. И здѣсь, какъ и тамъ, онъ держался въ сторонкѣ отъ всѣхъ.

Товарищи его частенько устраивали тайкомъ отъ начальства пирушки, но Гордѣевъ въ нихъ не участвовалъ, потому что въ расходахъ на эти пирушки не могъ стать на равную ногу съ московскими матушкиными сынками, а быть участникомъ на чужой счетъ не позволяло ему самолюбіе, съ годами развивавшееся все болѣе и болѣе.

Но молодость брала свое; прогулки по улицамъ и посѣщеніе театра уже не удовлетворяли потребности въ развлеченіяхъ, да и примѣры были заразительны. И вотъ и Григорій Гордѣичъ сталъ разрѣшать себѣ загулъ. Къ товарищеской компаніи онъ, однако, не примкнулъ, а выбравъ хорошій день, въ праздникъ или въ воскресенье, онъ съ десяти часовъ утра отправлялся «кутить» въ одиночку. Гдѣ и какъ «кутилъ» онъ тогда, оставалось никому неизвѣстнымъ; но къ ночи Григорій Гордѣичъ, трезвый, гладко причесанный, только съ нѣсколько помятою физіономіей, возвращался въ пансіонъ при академіи. Разъ какъ-то онъ пригласилъ кутнуть вмѣстѣ одного изъ товарищей, но такъ какъ тотъ послѣ второй же бутылки пива проявилъ нѣкоторую склонность къ буйству, то Григорій Гордѣичъ на будущее время остался опять одинокимъ въ своихъ похожденіяхъ. Впрочемъ, его кутежи были не часты. Онъ былъ очень разсчетливъ и берегъ и деньги, которыя откладывалъ въ копилку, расходуя лишь четвертую часть того, что получалъ на праздники отъ отца и матери, берегъ и себя для болѣе полной, «настоящей», какъ онъ думалъ, жизни впослѣдствіи, по выходѣ изъ академіи.

Къ женщинамъ Григорій Гордѣичъ чувствовалъ всегда безграничную слабость и готовъ былъ влюбляться на каждомъ шагу, но это не мѣшало ему быть въ душѣ семьяниномъ. Erо идеаломъ была тихая домашняя жизнь и хорошенькая, добрая жена. Не будь онъ застѣнчивъ, онъ, и будучи въ академіи, познакомился бы, можетъ быть, съ какою-нибудь швейкой или горничной и, вмѣсто кутежа, проводилъ бы съ ней воскресенья самымъ идиллическимъ образомъ. Но онъ не зналъ, какъ приступить къ знакомству, какъ рѣшиться заговорить; онъ какъ будто стыдился даже показать видъ, что интересуется женщинами. А душа, между тѣмъ, жаждала любви, иногда эта жажда дѣлалась невыносимой, Григорій Гордѣичъ, за неимѣніемъ любви настоящей, отправлялся искать ея суррогатовъ.

Послѣ всякаго загула онъ опять надолго замыкался въ самомъ себѣ. Выпивка и общество пьяныхъ женщинъ не удовлетворяли его. Сердце оставалось открытымъ для любви. Воспоминанія о прошедшемъ кутежѣ вызывали порой чувство отвращенія. Воображенію рисовались другія картины, другая любовь.

Но потомъ кровь опять говорила свое и представленія недостижимаго смѣнялись представленіями того, что можно было осуществить въ ближайшее же воскресенье. И только привычка къ порядку, съ одной стороны, и бережливость — съ другой удерживали Григорія Гордѣича отъ частаго повторенія кутежей въ одиночку.

Лѣтомъ Григорій Гордѣичъ уѣзжалъ домой, въ Нижній, гдѣ также проводилъ время большею частью «самъ съ собой», гулялъ на «откосѣ», удилъ рыбу и катался на лодкѣ; а иногда, сидя съ матерью за чаемъ, разсказывалъ ей о Москвѣ. Съ отцомъ онъ видѣлся рѣдко, потому что Гордѣй Александровичъ лѣтомъ жилъ обыкновенно по дѣламъ въ Рыбинскѣ.

Такъ прошли дѣтство и юность Григорія Гордѣича: вяло, безцвѣтно, одиноко. Когда кончились въ академіи выпускные экзамены, то оказалось, что у него были по всѣмъ предметамъ отличные баллы и, къ немалому удивленію самого начальства, ему должны были дать золотую медаль. Это возбудило, конечно, зависть и неудовольствіе во многихъ изъ его товарищей, которые смотрѣли на него какъ на человѣка недалекаго и часто не безъ основанія ставили себя гораздо выше его. Но у нихъ были неудовлетворительныя отмѣтки то по одному, то по другому предмету, а больше всего по поведенію. А у Григорія Гордѣича со всѣхъ сторонъ не было ни сучка, ни задоринки.

Теперь Григорію Гордѣичу было двадцать два года. Онъ былъ очень недуренъ собой. У него былъ красивый съ небольшимъ горбикомъ носъ; небольшіе темнокаріе глаза задумчиво глядѣли изъ-подъ узенькихъ и коротенькихъ бровей; матово-блѣдный цвѣтъ лица оттѣнялся темными, гладко причесанными волосами; хорошенькіе густые усики чуть-чуть завивались въ колечки. Нѣсколько самодовольное выраженіе лица и твердая походка шли въ разрѣзъ съ его застѣнчивостью и склонностью къ уединенію. Новенькій костюмъ сидѣлъ на Григоріѣ Гордѣичѣ какъ вылитый. Взглянувъ на него, можно было подумать, что это сердцеѣдъ, ежедневно одерживающій новыя побѣды.

Отецъ его прежде никогда не говорилъ ему о начавшемся упадкѣ своихъ торговыхъ дѣлъ; но когда Григорій Гордѣичъ кончилъ курсъ и когда положеніе Гордѣя Александровича было уже почти безвыходно, старикъ сначала обиняками подготовилъ сына, а потомъ уже прямо высказалъ, что впереди ему предстоитъ жить собственнымъ трудомъ. Гордѣй Александровичъ думалъ, что это открытіе поразитъ сына и опечалитъ его, но Григорій Гордѣичъ отнесся къ предстоявшей бѣдности и трудовой жизни не только весьма спокойно, а даже принялъ это извѣстіе такъ, какъ будто иначе и быть не должно. «Жить собственнымъ трудомъ», — это даже льстило его самолюбію.

Григорій Гордѣичъ былъ, однако, не только самолюбивъ, но и честолюбивъ. Мысль сдѣлаться важнымъ чиновникомъ закралась давно въ его голову, а когда отецъ сказалъ ему, что, вѣроятно, долженъ будетъ прекратить свою торговлю, Григорій Гордѣичъ сразу и безповоротно рѣшилъ поступить на казенную службу.

III.

Всю осень прожили Гордѣевы въ Петербургѣ въ ожиданіи рѣшенія дѣла въ сенатѣ и въ хлопотахъ съ адвокатами. Григорій Гордѣичъ, между тѣмъ, наводилъ справки и подыскивалъ себѣ мѣсто въ какомъ-либо казенномъ учрежденіи.

Дѣло съ Горбачевымъ было, наконецъ, рѣшено въ ноябрѣ мѣсяцѣ и окончательно проиграно для Гордѣева. Къ этому присоединились новые убытки отъ пониженія цѣнъ на товары, кредитъ Гордѣя Александровича въ торговомъ мірѣ сократился и старикъ упалъ духомъ. Боясь запутаться въ долгахъ, онъ рѣшился продать домъ и лишнее имущество, расплатиться съ кредиторами и начать маленькую торговлишку съ начала.

Теперь уже онъ не препятствовалъ поступленію сына на казенную службу и самъ черезъ знакомыхъ купцовъ выхлопоталъ ему мѣсто въ государственномъ банкѣ; но для начала Григорій Гордѣичъ долженъ былъ поступить не на штатное мѣсто и на жалованье всего тридцать рублей въ мѣсяцъ, такъ что на первыхъ порахъ онъ не могъ обойтись безъ денежной помощи со стороны отца.

Окончивъ дѣла въ Петербургѣ и устроивъ сына на службѣ, старикъ отправился въ Нижній «разорять свое гнѣздо», какъ онъ самъ выражался. Процессъ разоренія продолжался не долго. Говорятъ, бѣда одна не приходитъ. Когда Гордѣй Александровичъ вернулся въ Нижній, то, вмѣсто дома, нашелъ только обгорѣлыя каменныя стѣны да груды еще тлѣющаго пепла. Пожаръ начался ночью. Богъ вѣсть отчего, вмѣстѣ съ домомъ погибла въ огнѣ большая часть имущества: вынесли только нѣсколько сундуковъ съ разными вещами. Вознагражденія отъ страховаго общества приходилось получить немного, такъ какъ домъ былъ застрахованъ гораздо дешевле дѣйствительной стоимости.

Продавъ за безцѣнокъ развалины сгорѣвшаго дома, распродавъ оставшіеся товары и собравъ долги, Гордѣй Александровичъ едва-едва набралъ денегъ, чтобъ разсчитаться съ своими кредиторами. Отдалъ онъ также три тысячи рублей женѣ: эти деньги составляли ея приданое и давно были взяты Гордѣемъ Александровичемъ на свои торговыя дѣла. Покончивъ расплаты, старикъ остался съ нѣсколькими сотнями рублей въ карманѣ.

Начать на эти деньги какую бы то ни было торговлю нечего было и думать; а женины три тысячи Гордѣй Александровичъ не хотѣлъ уже болѣе пускать въ оборотъ. «Старъ ужь я и умереть не долго; надо и ей съ чѣмъ-нибудь остаться», — разсуждалъ онъ самъ съ собой. Оставалось одно: идти въ прикащики.

Но тяжело теперь казалось старику жить въ Нижнемъ. Тамъ, гдѣ онъ пользовался всеобщимъ почетомъ, гдѣ онъ гордо носилъ свою сѣдую голову, гдѣ онъ былъ однимъ изъ первыхъ и смѣло смотрѣлъ въ глаза всѣмъ и каждому, тамъ теперь приходилось ему сдѣлаться опять ничтожнымъ человѣкомъ; нужно было спѣшить кланяться тому, кто прежде самъ, еще издалека завидя его, снималъ передъ нимъ шапку; не легко было идти мимо своего обгорѣлаго дома, да думать, что подъ старость лѣтъ пришлось въ чужомъ углу жить. Да и нечего было дѣлать ему въ Нижнемъ. «Ужь если въ прикащики идти, такъ лучше въ Петербургѣ», — думалъ старикъ и рѣшился переселиться въ Петербургъ, къ чему неотступно подталкивала его и жена, тѣмъ болѣе, что теперь тамъ уже пристроился на службѣ ихъ сынъ.

Къ веснѣ старики Гордѣевы были уже въ Петербургѣ, и Гордѣй Александровичъ скоро нашелъ себѣ занятія. Многіе изъ петербургскихъ купцовъ, торговавшихъ хлѣбомъ, зная его за хорошаго, честнаго человѣка, тотчасъ же предложили ему поступить къ нимъ на службу, и онъ принялъ одно изъ этихъ предложеній. Жалованье ему было назначено семьдесять пять рублей въ мѣсяцъ. Этимъ Гордѣй Александровичъ наглядно доказалъ сыну, что на частной службѣ онъ и ему могъ бы найти болѣе выгодное мѣсто, чѣмъ на казенной, и предлагалъ ему поступить къ кому-нибудь въ контору; но Григорій Гордѣичъ и слышать не хотѣлъ о томъ, чтобы оставить службу въ банкѣ. Хотя теперь онъ былъ еще сверхштатнымъ служащимъ по вольному найму, но скоро надѣялся занять штатную должность. Попавъ въ чиновничью среду, онъ почувствовалъ себя какъ рыба въ водѣ, и никакія приманки не могли бы его заставить разстаться съ ней.

IV.

Чрезъ мѣсяцъ по пріѣздѣ стариковъ вся семья Гордѣевыхъ устроилась на одной общей квартирѣ.

Поселились Гордѣевы въ Прачешномъ переулкѣ.

Всѣ окна квартиры выходили на улицу; но солнце никогда не заглядывало въ нихъ: на другой сторонѣ узенькаго переулка возвышался пятиэтажный домъ, заслоняя собой не только солнце, но и самое небо; за то видъ на «питейное заведеніе» въ этомъ домѣ былъ доступенъ въ любое окно. Проѣзжавшіе по переулку экипажи производили страшный трескъ, раздававшійся въ квартирѣ Гордѣевыхъ, точно надъ самымъ ухомъ. Ночью, какъ раскаты грома, доносился въ квартиру гулъ отъ массы каретъ и дрожекъ, ѣхавшихъ по Офицерской изъ Большаго и Маріинскаго театровъ.

Когда стали нанимать прислугу, то большинство приходившихъ горничныхъ и кухарокъ показалось Марѳѣ Игнатьевнѣ франтихами и бѣлоручками, и она остановилась, наконецъ, на высокаго роста бабѣ, лѣтъ сорока, съ обрюзглымъ лицомъ и довольно грязной.

Словомъ, несмотря на то, что въ Нижнемъ вся почти жизнь Гордѣевыхъ прошла въ довольствѣ и хорошей обстановкѣ, несмотря на отвращеніе, возбужденное въ Марѳѣ Игнатьевнѣ съ перваго раза обстановкой меблированной комнаты, въ которой она застала сына по пріѣздѣ въ Петербургъ, несмотря на всѣ хлопоты и Гордѣя Александровича, и Марѳы Игнатьевны, они устроились на своей квартирѣ какъ нельзя хуже.

Причиной этого было не одно только неумѣнье или недостатокъ средствъ: вліяло на нихъ и то угнетенное состояніе духа, въ которое впадаетъ большинство людей при рѣзкомъ переходѣ отъ богатства къ бѣдности и при сознаніи, что улучшенія впереди, кромѣ неожиданной случайности, не предвидится. Только энергичныя натуры не падаютъ духомъ въ такихъ положеніяхъ: берутъ полностью отъ жизни то немногое, что она даетъ имъ, и стараются при помощи этого немногаго сдѣлать свое существованіе сноснымъ. Большинство же людей въ такомъ положеніи начинаетъ страшиться даже намековъ на прежнее довольство, кажущихся имъ призраками разоренія, что называется, «до тла».

То же случилось и съ Гордѣевыми. Марѳа Игнатьевна какъ-то вся сразу опустилась. Слишкомъ ужь былъ рѣзокъ и неожиданъ для нея переходъ отъ прежняго богатства къ теперешней бѣдности.

Уныло и однообразно потекла жизнь семьи.

Рано утромъ отправится на службу Гордѣй Александровичъ, а за нимъ вскорѣ и Григорій Гордѣичъ. Марѳа Игнатьевна останется одна съ кухаркой.

Велитъ она кухаркѣ въ комнатахъ прибрать, а сама отправится за провизіей. Вернется, въ комнатахъ все въ прежнемъ безпорядкѣ, а кухарка сидитъ за кофеемъ.

— Петровна, что же ты не прибрала? — укоризненно обращается она къ кухаркѣ.

— Да что-жь мнѣ ни пимши, ни ѣмши, что ли, весь день быть? — грубо отвѣтитъ Петровна. — Давеча сапоги чистила, самоваръ ставила, а теперь надо же и себѣ кофій сварить. Сейчасъ вотъ…

Петровна приметъ провизію, положитъ все на столъ и отправится въ комнаты со щеткой. Мететъ она медленно, сворачивая щеткой стулья и столы и производя шумъ и грохотъ. Задѣнетъ за ножку письменнаго столика Григорія Гордѣича, и все на столѣ повалится. Марѳа Игнатьевна бросится къ ней посмотрѣть, въ чемъ дѣло, и начнетъ выговаривать ей.

— Ничего не разбилось, вѣдь, — равнодушно отвѣтитъ Петровна.

Комнаты, наконецъ, выметены. Часы бьютъ одиннадцать. Петровна беретъ тряпку, чтобъ стирать пыль, и неповоротливо ходитъ отъ стула къ стулу. Марѳа Игнатьевна соображаетъ, что пора и стряпать приниматься, и посылаетъ Петровну, въ кухню, а сама беретъ тряпку. Но дѣло это ей не въ привычку и она не быстрѣе Петровны перетираетъ разныя вещицы на столѣ у Григорія Гордѣича. Въ кухнѣ, между тѣмъ, слышится шипѣніе пригорающаго на сковородѣ масла и въ комнаты проникаетъ чадъ. Марѳа Игнатьевна спѣшитъ туда. Безполезныя пререканія съ Петровной только раздражаютъ ее и она опять уходитъ въ комнаты, притворивъ кухонную дверь. Съ тряпкой въ рукѣ она въ раздумьи останавливается передъ диваномъ. Надо обтереть ножки дивана, пыль накопилась на нихъ уже за нѣсколько дней, надо наклониться, а Марѳа Игнатьевна женщина полная, «сырая», ей уже за пятьдесятъ. Она опускается передъ диваномъ на колѣна, вытираетъ одну ножку и опять задумывается; лицо принимаетъ кислое выраженіе, губы подергиваются, глаза оказываются на мокромъ мѣстѣ. Марѳа Игнатьевна встаетъ, идетъ въ кухню и посылаетъ обтирать пыль Петровну, а сама остается въ кухнѣ рубить говядину для котлетъ.

— О, чтобъ вамъ! — ворчитъ Петровна. — То ступай въ кухню, то ступай изъ кухни… никакого порядку нѣтъ…

Марѳа Игнатьевна изрубила говядину, сдѣлала котлеты, потъ льетъ съ нея градомъ, отъ жару и чаду у ней разбаливается голова, а Петровна все еще возится въ комнатахъ. Марѳа Игнатьевна опять посылаетъ ее въ кухню.

— Сейчасъ, кончила вотъ, — отзывается Петровна.

Марѳа Игнатьевна садится къ окну отдохнуть и смотритъ на улицу. Грустно ей. Ей видны только стѣна да запыленныя окна противуположнаго дома, да уголъ вывѣски «питейнаго заведенія».

Въ кухнѣ раздается звонъ разбитой посуды и Марѳа Игнатьевна спѣшить къ Петровнѣ.

— Поди вотъ-на! Стаканъ локтемъ задѣла, упалъ со стола и расшибся, — вяло, какъ бы недоумѣвая, говоритъ Петровна.

Марѳа Игнатьевна только губы сожметъ и ничего не скажетъ; попробуетъ обѣдъ, велитъ приготовлять посуду для стола и уйдетъ опять въ залу; остановится, подумаетъ, что бы ей поработать, возьметъ, наконецъ, чулокъ и усердно, какъ будто торопясь, примется вязать до прихода мужа и сына.

Обѣдъ проходитъ вяло. Григорій Гордѣичъ и Гордѣй Александровичъ возвращаются усталые, голодные, не разговорчивые. Невнимательно слушаютъ они въ полголоса произносимыя Марѳой Игнатьевной жалобы на Петровну.

— Ну, найди другую, — говоритъ Гордѣй Александровичъ. — Это ужь твое дѣло, не наше.

— Да гдѣ же я найду-то? Вѣдь, это не въ Нижнемъ. Хоть бы ты, Гриша, поискалъ.

— Да какъ же я, мамаша?… Я, право, ужь не знаю. Развѣ вотъ публикацію въ газетѣ напечатать.

— Что толку-то? — махая рукой, шепчетъ Марѳа Игнатьевна. — Опять эти модницы начнутъ ходить. А тутъ Петровна узнаетъ, да уйдетъ, и вовсе безъ прислуги останешься.

Такъ попытки перемѣнить прислугу и остаются попытками. Марѳа Игнатьевна свыкается мало-по-малу и съ ворчаньемъ Петровны, и съ безпорядкомъ и равнодушно смотритъ на неубранную изъ залы посуду, на валяющіяся по полу крошки и оставленную на диванѣ пыльную тряпку. Иногда сама приберетъ, иногда и такъ оставитъ, не замѣтитъ. Голова у ней занята то чинкой бѣлья, то штопаньемъ чулокъ, то прокисшими сливками, то воздушными замками.

Послѣ обѣда Гордѣй Александровичъ ложится спать, а Марѳа Игнатьевна удаляется вмѣстѣ съ сыномъ въ его «кабинетъ», и пока Григорій Гордѣичъ тоже ложится «отдохнуть», она садится около его кровати на стулъ, съ чулкомъ въ рукахъ, и разсуждаетъ съ сыномъ о невѣстахъ.

— Вотъ кабы женатъ-то былъ, — начинаетъ Марѳа Игнатьевна, — теперь вмѣсто меня, жена бы къ тебѣ подсѣла.

— Мнѣ, мамаша, жениться еще можно подождать, — говоритъ Григорій Гордѣичъ, ковыряя спичкой въ зубахъ, — я еще очень молодъ и не имѣю такого положенія, какое нужно для хорошей женитьбы.

— Вѣдь, вотъ, кабы въ Нижнемъ, да прежнія-то времена, тамъ бы я тебѣ скорехонько нашла такую невѣсту, что дорогаго стоитъ; а здѣсь, конечно, ни знакомыхъ, ни родныхъ, и за примѣтѣ-то нѣтъ никого. Ужь надо будетъ оттуда же искать, купчиху какую-нибудь… Вотъ ужо Марьѣ Егоровнѣ напишу: похлопотала бы она. Надо у Глѣбова да у Недоуздкова въ Арзамасѣ посватать.

— Ну, вотъ, мамаша, что выдумали! Очень нужно мнѣ на необразованной купчихѣ жениться. Вы все торопитесь. Конечно, здѣсь еще никого знакомыхъ нѣтъ, мы здѣсь вновѣ; я служу первый годъ. А вотъ погодите-ка, настоящимъ-то чиновникомъ сдѣлаюсь, ордена получу, знакомства въ благородномъ кругу заведу… я на дворянкѣ, на помѣщицѣ на какой-нибудь женюсь.

— Да это бы дай Богъ, дай Богъ, — какъ-то робко говоритъ Марѳа Игнатьевна. — Только, вѣдь, вертлявы онѣ больно, помѣщицы-то… Да и имѣнья-то всѣ, поди-ка, заложены.

— Мы такую найдемъ, что не заложены, — самоувѣренно произноситъ Григорій Гордѣичъ, обращаясь не то къ матери, не то къ самому себѣ.

— У купцовъ-то, Гришура, можно чистоганомъ да впередъ получить; съ деньгами-то тебѣ и служить-то лучше будетъ.

— Ничего не лучше… Не такъ вы это, мамаша, понимаете. Я теперь совсѣмъ на другую линію вышелъ. Куда я свою откормленную-то, шарообразную купчиху въ люди покажу? Буду я, напримѣръ, важнымъ чиновникомъ… мѣсто буду этакое видное занимать… мнѣ нужно, чтобы у меня пріемъ былъ, чтобы тоже и высшихъ сановниковъ можно было принять. Нужно, чтобъ женка была красавица… очаровательная… по-французски бы говорила… по-итальянски бы пѣла… чтобъ всѣ за ней увивались, чтобъ одѣта по послѣдней модѣ… и благороднаго происхожденія… Душка чтобъ была… розанчикъ…

Григорій Гордѣичъ сдѣлалъ ногами, лежа на кровати, нѣчто вродѣ антраша.

— Ну, тебя! Что ты, маленькій, что ли, ногами-то болтаешь? А туда же важнымъ чиновникомъ думаешь быть, — смѣясь, упрекала Марѳа Игнатьевна.