РМ 1885 № 6 (ДО)

Автобіографія Николая Ивановича Костомарова *).

) Русская Мысль, кн. V.

Въ Саратовъ я прибылъ вечеромъ 24 мая 1848 Іода. Меня повезли прямо къ губернатору, который принялъ ласково, такъ какъ на то было предписаніе Орлова, и приказалъ своему правителю канцеляріи выдать жандармскому офицеру фонъ-Альпену квитанцію въ полученіи моей особы. Оттуда фонъ-Альпенъ велѣлъ ямщику ѣхать въ гостинницу. Я выскочилъ изъ телѣги и сказалъ: «Хорошо, вы отправляйтесь одни; я теперь, кажется, свободенъ и хочу быть безъ дядьки- я приду послѣ!» — «Да вы не найдете гостинницы!» — «Не безпокойтесь».

Больше часа я бѣгалъ по улицамъ, сломя голову, наслаждаясь своей quasi-свободой; наконецъ, утомился и, разспрашивая прохожихъ, добрался до гостинницы. Фонъ-Альпенъ, въ ожиданіи меня, заказалъ ужинъ и вино. Черезъ день жандармскій офицеръ уѣхалъ. Мнѣ почти стало жаль его: я очутился совсѣмъ одинокимъ въ незнакомомъ городѣ; притомъ, холера была во всемъ разгарѣ: то и дѣло таскали мертвыхъ.

Изъ III отдѣленія мнѣ дали рекомендательныя письма въ Саратовъ къ жандармскому офицеру и инспектору врачебной управы, еврею Соломону. Кромѣ того, у меня было письмо отъ чиновника III отдѣленія Норстрёма къ его товарищу, совѣтнику казенной палаты Горбунову.

Жандармскій офицеръ оказался добрякомъ, но глупымъ до нельзя; Соломонъ принялъ меня крайне сухо; одинъ Горбуновъ обошелся со мной хорошо, и я бывалъ у него.

Мѣсяца черезъ два ко мнѣ пріѣхала мать, и уже завелись у меня кое-какія случайныя знакомства, но всю осень и половину зимы у меня не было никакихъ оффиціальныхъ занятій.

Въ началѣ 1849s г. губернаторъ Кожевниковъ поручилъ мнѣ завѣдывать секретнымъ столомъ, гдѣ находилось, между прочимъ, и мое собственное дѣло. Затѣмъ въ столѣ было около ста текущихъ пустѣйшихъ дѣлъ о раскольникахъ. Пересмотрѣвъ эти дѣла, я, съ помощію св. зак., составилъ записку, въ которой представилъ необходимость сдать ихъ въ архивъ; губернаторъ согласился, но этимъ я вооружилъ противъ себя правителя дѣлъ Дурасова, мошенника первой руки, представлявшаго собою типъ подъячаго. Оказалось, что я лишилъ наживы Дурасова, и тотъ наговорилъ на меня губернатору, вслѣдствіе чего я былъ отставленъ отъ должности столоначальника и назначенъ переводчикомъ при губернскомъ правленіи съ жалованьемъ въ 430 р. въ годъ. Но тутъ у меня не было никакого дѣла: переводить было нечего. Вскорѣ затѣмъ, когда очистилось мѣсто, я былъ назначенъ редакторомъ Саратовскихъ Вѣдомостей, съ жалованьемъ 450 руб., что вмѣстѣ съ жалованьемъ переводчика составляло 880 руб. и было слишкомъ достаточно при крайней дешевизнѣ жизни (такъ, наприм., за квартиру въ пять комнатъ я платилъ 100 руб. въ годъ). Но такое благополучіе продолжалось недолго. Начальство не взлюбило меня, и со мной начали обращаться грубо; совѣтникъ губернскаго правленій Гороховъ (взяточникъ и мошенникъ) сказалъ мнѣ однажды: «Я удивляюсь, г. Костомаровъ, какимъ образомъ могли вы быть профессоромъ, когда десяти строкъ не можете составить». Самъ губернаторъ Кожевниковъ стадъ смотрѣть на меня, какъ на идіота и кончилось тѣмъ, что меня отставили отъ должности редактора Саратовскихъ Вѣдомостей за неспособность, вслѣдствіе довольно курьезнаго случая. Я не зналъ слова «подчалки» (суда, которыя привязываются на буксиръ къ другому судну), а такъ какъ за долги про, давались тогда подчалки одного купца, то я и напечаталъ въ Саратовскихъ Вѣдомостяхъ, что «торгъ будетъ производиться въ губернскомъ правленіи, и тамъ можно видѣть подчалки во всякое время».

Оставшись безъ дѣла, я сталъ еще усерднѣе заниматься русской исторіей и Богданомъ Хмельницкимъ, насколько это возможно было въ далекомъ городѣ, лишенномъ большей части ученыхъ пособій. Кругъ моихъ знакомыхъ по преимуществу составляли ссыльные поляки, изъ которыхъ многіе были люди очень образованные. Было у меня и нѣсколько знакомыхъ семейныхъ домовъ. Чиновничество избѣгало меня, но помѣщики, напротивъ, заискивали во мнѣ, особливо получившіе образованіе въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ, а такихъ было не мало, но всѣ они скоро дичали, и даже на многихъ незамѣтно было и слѣдовъ образованія.

Въ это время я окончательно разошелся съ своей невѣстой. Случилось это слѣдующимъ образомъ. По пріѣздѣ въ Саратовъ я написалъ письмо къ матери моей невѣсты, говорилъ, что теперь судьба моя опредѣлилась, что въ случившемся трудно кого винить, и такъ какъ я самъ не могу пріѣхать и не желаю вводить ее въ расходъ, то посылаю ей деньги, чтобы она привезла дочь. Отвѣта долго не было. Наконецъ, я получилъ обратно деньги при бранномъ и оскорбительномъ письмѣ. Этого мало: барыня стала увѣрять дочь, что я самъ отказываюсь. Спустя нѣсколько мѣсяцевъ, я получилъ письмо отъ самой дочери; она писала, чтобы я ничему не вѣрилъ, что будутъ говорить о ней, объясняла, что не писала такъ долго потому, что не имѣла даже гривенника на письмо, и просила прислать рублей пять одной своей пріятельницѣ. Я послалъ деньги, и мы переписывались нѣсколько времени. Между тѣмъ, мать всячески мучила дочь, особливо послѣ смерти своего мужа, который бралъ всегда сторону падчерицы. Послѣдняя писала отъ себя просьбу Государю обо мнѣ; но просьба осталась безъ отвѣта. Тогда она, въ отчаяніи, написала мнѣ письмо, просила прислать денегъ, говоря, что она готова хотя пѣшкомъ уйти ко мнѣ, такъ какъ ей нѣтъ житья отъ матери и остается или утопиться, или выйти замужъ за перваго встрѣчнаго. Я былъ тогда совсѣмъ безъ денегъ, потому что у меня украли банковый билетъ на всю сумму, вырученную съ продажи имѣнія; хотя тотчасъ были приняты всѣ мѣры и дано было знать въ банкъ, но деньги эти не могли быть скоро получены. Я не послалъ денегъ, и моя невѣста вышла замужъ за другаго въ концѣ 1851 года.

Вмѣстѣ съ этой совпадаетъ другая исторія моей любви. Еще въ 1850 году познакомился я съ однимъ семействомъ, гдѣ было нѣсколько дочерей; изъ нихъ одна, крайне экзальтированная дѣвушка, недурная собой, представлявшая чисто великорусскій типъ, — полная, румяная, круглолицая, — понравилась мнѣ. Но я смотрѣлъ на наши отношенія, какъ на чисто дружескія, разсказывалъ ей о моей невѣстѣ, какъ вдругъ неожиданно получаю отъ нея письмо, гдѣ она признается мнѣ въ любви. Я отвѣтилъ ей холоднымъ письмомъ, въ которомъ упрекалъ ее, что она, зная мои отношенія къ другой, говоритъ о любви и хочетъ побудить меня сдѣлаться подлецомъ, и пересталъ бывать у нихъ въ домѣ. Но когда я узналъ о свадьбѣ своей бывшей невѣсты, то возобновилъ знакомство съ этой дѣвушкой. Она пользовалась сравнительно большой свободой. Бывало, выйдетъ ко мнѣ въ условленное мя, и часами гуляли мы вмѣстѣ по берегу Волги и за городомъ. Любовь наша становилась взаимной, но, должно быть, ни съ той, ни съ другой стороны не было дѣйствительной привязанно — судя по тому, какъ прервались наши отношенія.

На меня произвело непріятное впечатлѣніе, когда она сказала мнѣ, чтобы я не бывалъ у нихъ въ домѣ нѣкоторое время, и приводила разные, повидимому, придуманные предлоги. Я вывелъ было заключеніе, что она стыдится меня, какъ ссыльнаго, передъ знакомыми. Но когда вскорѣ послѣ того я сказалъ ей, что теперь свободенъ и думаю свататься, а она просила меня подождать съ сватовствомъ, то мои подозрѣнія, при моей крайней природной мнительности, дошли до крайней степени, Вдобавокъ, мнѣ было извѣстно, что въ это-время посѣщалъ ихъ домъ богатый пятидесятилѣтній одинокій старикъ С. и, какъ я слышалъ, дѣйствительно хотѣлъ посвататься къ любимой мною- дѣвушкѣ. Но С. уѣхалъ, не посватавшись, а она, тотчасъ послѣ его отъѣзда, стала опять звать меня къ себѣ въ домъ и говорила, что я могу теперь посвататься. Это окончательно взбѣсило меня: правъ ли я былъ, или нѣтъ — не знаю, но послѣ нѣсколькихъ сценъ мы разошлись. Она писала мнѣ письма, я возвращалъ ихъ, а потомъ, одумавшись, хотѣлъ было примириться съ нею, но узналъ, что уже поздно, и она утѣшилась. Года чезъ два она вышла замужъ.

Я опять углубился въ свои историческія занятія, а въ часы отдыха опять сталъ бродить одинъ по окрестностямъ Саратова. Въ одну изъ такихъ прогулокъ я забрелъ въ опустѣлое кладбище Краснаго Креста, принадлежащее женскому монастырю. При кладбищѣ жило нѣсколько монахинь и дряхлый, предряхлый священникъ. Переходя съ мѣста на мѣсто, я закурилъ сигару и бросилъ зажженную спичку; сухая трава тотчасъ зажглась. Я замѣтилъ это только тогда, когда пошелъ дымъ и загорѣлась деревянная рѣшетка, вокругъ одной могилы. Что тутъ дѣлать? Еще обвинятъ въ поджигательствѣ, да еще ссыльнаго! Слышу — въ церкви служатъ панихиду; я туда, кричу священнику: «Батюшка! горитъ!…» Священникъ наскоро отслужилъ панихиду, разоблачился, позвалъ сторожей, и они вмѣстѣ съ монахинями и мною принялись тушить пожаръ. Священникъ набросился на монахинь: «Это вы все водите сюда своихъ возлюбленныхъ!» Монахини въ слезы; затѣмъ онъ обратился ко мнѣ и сказалъ: «Хорошо, что вотъ Богъ тебя принесъ, а то бы совсѣмъ пропали!» Такимъ образомъ, я еще получилъ благодарность.

Въ началѣ 1851 года я познакомился съ Чернышевскимъ, который самъ ко мнѣ пріѣхалъ. Это былъ благообразный, бѣлокурый юноша съ тонкими чертами лица и крайне бурсацкими манерами, отъ которыхъ онъ, повидимому, и не хотѣлъ отвыкать. Онъ былъ единственнымъ сыномъ. Отецъ его и мать были замѣчательно умные и хорошіе люди: отецъ былъ священникомъ и восполнялъ недостатокъ образованія чтеніемъ и природнымъ умомъ. Отношенія Чернышевскаго къ родителямъ были очень дружескія; особенно любилъ онъ мать.

Я видѣлся съ Чернышевскимъ очень часто и сошелся съ нимъ. Мы играли съ нимъ въ шахматы (онъ игралъ мастерски), толковали, читали вмѣстѣ… Чернышевскій былъ тогда учителемъ русской словесности; его занимало тогда славянство, и онъ изучалъ сербскія пѣсни. Изъ близкихъ мнѣ знакомыхъ поляковъ Мелантовичъ, человѣкъ поэтическій и увлекающійся, не долюбливалъ Чернышевскаго, называлъ сухимъ, самолюбивымъ и не могъ простить въ немъ отсутствія поэзіи. Въ послѣднемъ онъ врядъ ли бшибался. Помню я одинъ вечеръ въ маѣ 1852 года; сидѣлъ я у окна, изъ котораго открывался прекрасный видъ: Волга во всемъ величіи, за нею горы, кругомъ сады, пропасть зелени… Я совершенно увлекся. «Смотрите, Н. Г., какая прелесть: не налюбуюсь! Если освобожусь когда-нибудь, то пожалѣю это мѣсто». Чернышевскій засмѣялся своимъ особымъ тихимъ смѣхомъ и сказалъ: «Я неспособенъ наслаждаться красотами природы!…» Въ воскресенье передъ Ѳоминой онъ женился на О. С. Дня черезъ четыре Чернышевскіе уѣхали изъ Саратова.

Въ 1852 году я познакомился съ г-жой Пасхаловой, вдовой 29 лѣтъ, имѣвшей пятерыхъ дѣтей, и находилъ большое удовольствіе въ ея обществѣ, хотя не былъ влюбленъ въ нее. Это была женщина неглупая и крайне увлекающаяся: заниматься _она была готова чѣмъ угодно и съ одинаковымъ интересомъ. Мы начали вмѣстѣ съ нею читать Гумбольдта, занимались физикой, астрономіей и даже лазали по чердакамъ, чтобы наблюдать звѣзды. Впослѣдствіи, когда я увлекся русскими народными пѣснями, мы вдвоемъ ходили по кабакамъ и посидѣлкамъ и записывали пѣсни. Чернышевскій постоянно подсмѣивался надъ нами обоими и совѣтовалъ мнѣ жениться на Пасхаловой, говоря, что «мы совсѣмъ подходящая пара». Вообще Чернышевскій и Пасхалова не особенно долюбливали другъ друга.

Около этого времени началось въ Саратовѣ такъ называемое жидовское дѣло, длившееся нѣсколько лѣтъ. Нашли на льду Волги двухъ убитыхъ мальчиковъ одного за другимъ: Масловъ былъ убитъ 9 марта, Шерстобитовъ (раскольникъ) 12 апрѣля. Разсказывали тогда, что у Маслова видны были проколы на шеѣ. Обвинителемъ явился мальчикъ Канинъ, товарищъ убитаго: играли они на берегу Волги, подошелъ къ нимъ солдатъ (какъ оказалось потомъ, жидъ Шлиферманъ, цирульникъ по ремеслу, занимавшійся обрѣзаніемъ жидовскихъ дѣтей) и позвалъ на Волгу носить ему доски. Масловъ, соблазнившись обѣщанными деньгами, тотчасъ согласился, но Канинъ сталъ уговаривать товарища не идти, говоря, что это лихой человѣкъ и что какія могутъ быть доски на льду Волги. Масловъ пошелъ одинъ, и былъ потомъ найденъ убитымъ. Подозрѣніе пало еще на двухъ жидовъ. У одного изъ нихъ, мѣховщика Янкеля, нашли книгу, составленную имъ изъ выписокъ на разныхъ языкахъ въ защиту евреевъ по вопросу о похищеніи христіанскихъ дѣтей; затѣмъ его служанка донесла, что возила отъ него въ Тамбовъ какой-то ящикъ къ другому жиду. У послѣдняго сдѣлали обыскъ и нашли въ библіи тряпку, смоченную кровью, а жена этого жида показала, что запачкала ее случайно гусиною кровью. Слѣдствіе не привело ни къ какимъ результатамъ, и производившіе его, видимо, хлопотали только о томъ, чтобы замять дѣло. Наряжена была коммиссія подъ предсѣдательствомъ Гирса, чиновника, посланнаго, изъ Петербурга, въ которую пригласили и меня; въ ней участвовали еще: Сентъ-Илеръ и полковникъ Эльстеръ, такъ какъ обвиняемые были все солдаты. Мнѣ поручили составить докладъ объ этомъ дѣлѣ. Губернатору Кожевникову хотѣлось во что бы то ни стало оправдать жидовъ; я написалъ скорѣе въ обратномъ смыслѣ. Тогда Кожевниковъ призвалъ меня къ себѣ, пригрозилъ острогомъ и написалъ въ Петербургъ о необходимости удалить меня изъ службы, какъ неблагонамѣреннаго. Но это не имѣло никакихъ послѣдствій, такъ какъ мѣсяца черезъ три Кожевниковъ былъ смѣненъ и въ Саратовъ на его мѣсто назначенъ былъ Игнатьевъ, братъ бывшаго петербургскаго генералъ-губернатора. Одновременно съ этимъ, назначенъ былъ и новый полицеймейстеръ, который началъ съ того, что тотчасъ послѣ своего пріѣзда призвалъ къ себѣ всѣхъ состоящихъ подъ полицейскимъ надзоромъ. Собралась самая разнообразная компанія: ссыльные поляки, уніатскіе священники, содержатели публичныхъ домовъ, лица, обвиняемыя по жидовскому дѣлу, и т. п. и, наконецъ, я. Является полицеймейстеръ, — красная, испитая физіономія, — и начинаетъ кричать, что у него пойдутъ порядки построже прежнихъ, чтобы у него никто не смѣлъ ходить по городу позже 9 часовъ, не выѣзжать за городскую черту, не посѣщать кабаковъ и публичныхъ домовъ, не пьянствовать, не воровать и т. д. Затѣмъ онъ велѣлъ всѣмъ подписаться, что обязуются исполнить его предписаніе. Начали подписывать. Первые подписали двое ссыльныхъ поляковъ; дошла очередь до меня. «Я подписываться не стану!» — «Какъ? что?» — заоралъ разъяренный полицеймейстеръ, подступая ко мнѣ. — «А такъ, что я состою на службѣ и не могу подписать, что не выѣду изъ города; меня могутъ послать (какъ уже былъ случай, что меня посылали изъ города по дѣлу, котораго не зналъ полицеймейстеръ). Наконецъ, я посланъ сюда, подъ секретный надзоръ, и никто, кромѣ васъ, не долженъ знать, что я состою подъ надзоромъ полиціи!…» Полицеймейстеръ опѣшилъ на минуту, потомъ крикнулъ:] «Сейчасъ поѣдемъ къ губернатору!» — «Поѣдемъ!» Такимъ образомъ, мы отправились. Полицеймейстеръ оставилъ меня въ пріемной и пошелъ одинъ къ Игнатьеву. Черезъ нѣсколько минутъ онъ вышелъ растерянный, съ видомъ человѣка, которому сказали дурака, а меня позвали къ Игнатьеву. Тотъ принялъ меня отлично, сказалъ, что я былъ вполнѣ правъ, и, наговоривъ разныхъ любезностей, отпустилъ.

Тутъ со мной чуть не случилась бѣда. Собранныя мною мѣстныя народныя пѣсни печатались въ Саратовскихъ Вѣдомостяхъ. Кто-то прислужился и написалъ доносъ въ Петербургъ, съ приложеніемъ нумера вѣдомостей, который былъ прочитанъ Государю Николаю Павловичу, и гдѣ, между прочимъ, была пѣсня:

Чужія жены — лебедушки бѣлыя,

А моя шельма жена — полынь горькая трава…

Государь написалъ резолюцію собственной рукой: «Мерзость, гадость; такія пѣсни слѣдуетъ искоренять, а не распространять!»

Резолюцію эту ретивый полицеймейстеръ тотчасъ же принялся буквально исполнять: ѣздилъ по городу съ козакомъ и гдѣ встрѣтитъ поющихъ и играющихъ, лупитъ плетью. Это произвело большой переполохъ въ Саратовѣ, въ которомъ, какъ во всѣхъ поволжскихъ городахъ, съ утра до поздней ночи, то тутъ, то тамъ, носится бывало надъ рѣкой народная пѣсня. Но тутъ замолкли на время всѣ пѣсни, перестали собираться у воротъ веселые хороводы. Словно замеръ городъ, какимъ-то другимъ сталъ.

При Игнатьевѣ моя судьба значительно улучшилась: никакихъ стѣсненій и непріятностей, и, вдобавокъ, мнѣ поручили завѣдывать статистическимъ комитетомъ съ жалованьемъ 500 руб. въ годъ.

Весной 1855 года пріѣхалъ въ Саратовъ Мордовцевъ, женившійся на Пасхаловой. Я очень скоро сдружился съ нимъ-бывалъ у нихъ очень часто въ домѣ, а потомъ на дачѣ, и проводилъ время очень весело. Чего только мы тамъ ни придумывали! Не было конца дурачествамъ и смѣху.

Лѣтомъ начались знаменитые саратовскіе пожары. 16 іюля передъ свѣтомъ занялся первый пожаръ. Сильное зарево разбудило меня. Я поспѣшно одѣлся и побѣжалъ смотрѣть: горѣла Нѣмецкая улица. Дома рушились одинъ за другимъ; огонь померкъ при восходящемъ солнцѣ и все покрылось сплошной массой чернаго, бѣлаго и сѣраго дыма. Сгорѣло тогда до 600 домовъ.

Дня три спустя, ко мнѣ прибѣгаетъ мой слуга Ѳома, совершенно растерянный, и сообщаетъ мнѣ, что брошено подметное письмо, что будетъ горѣть машинная фабрика Шумана и Сергѣевская улица. Я прогналъ его, говоря, что все это пустяки. Но вотъ въ назначенный часъ, дѣйствительно, загорается машинная фабрика- я велѣлъ запречь лошадь и поѣхалъ къ Бекетову (брату профессора С.-Петербургскаго университета), съ которымъ мы вмѣстѣ занимались изготовленіемъ воздушаго шара. Бекетовъ еще лежалъ въ постели. «Вставайте, — сказалъ я, — Шумана фабрика горитъ:, обѣщаютъ пожаръ на вашей улицѣ!» Вслѣдъ за мной вбѣгаетъ слуга Бекетова съ крикомъ: «Сергѣевская горитъ!» Я съ_ Бекетовымъ выбѣжали на улицу: горитъ сѣновалъ, за нимъ стѣна рушится, занялся домъ, горитъ въ другомъ, въ третьемъ мѣстѣ.

Я бросился домой; но мнѣ не сидѣлось дома, и я опять побѣжалъ къ Бекетову. Домъ, гдѣ жилъ Бекетовъ, уже сгорѣлъ, и мнѣ сказали, что Бекетовъ куда-то уѣхалъ. На дорогѣ я встрѣтилъ Варенцова: «Пойдемъ спасать гимназическую библіотеку!» — предложилъ я ему. Мы отправились туда, позвали гимназистовъ и съ ихъ помощью стали выносить книги и что могли изъ физическаго кабинета. Ерикъ: «Горятъ ворота!» заставилъ насъ-остановиться. Мы вышли на балконъ; дымъ валилъ прямо на насъ; кругомъ вплоть до Волги сплошная масса огня; солнце подернулось дымомъ. Мы бросились бѣжать изъ гимназіи: въ одну улицу — горитъ, въ другую — горитъ; наконецъ, я пробрался какъ-то переулкомъ и добѣжалъ домой. Часа въ четыре ко мнѣ пришелъ Бекетовъ съ сосланнымъ полякомъ Хмѣлевскимъ. Бекетовъ смѣется: «Погорѣлъ, — говоритъ, — ну, да у меня мало что и было, а книги спасены; я перебрался къ Хмѣлевскому!»

Въ Саратовѣ на всѣхъ напалъ паническій страхъ; многіе начали перебираться за городъ съ пожитками. Жара стояла ужасающая; на небѣ ни облачка, воздухъ пропитался гарью. Большая половина города была истреблена. Я отправилъ свою мать въ поле со всѣми пожитками, а самъ остался въ домѣ, сложилъ только Хмельницкаго и бумаги въ мѣшокъ, чтобы можно было вынести немедленно. Однажды утромъ меня разбудилъ крикъ: на сосѣднемъ дворѣ загорѣлась избушка и дымъ валилъ въ окно. Въ дверь, ко мнѣ постучался мой знакомый, Глоба: «Что вы, съ ума сошли? Чего ждете? Сгорите!» Я отворилъ дверь: «Не безпокойтесь, мнѣ выдти недолго! Omnia mea mecum porto!» и я указалъ на готовый мѣшокъ съ. бумагами. Однако, пожаръ былъ потушенъ и я остался въ домѣ.

Послѣ того до 1 августа было еще около семи или восьми пожаровъ. Народъ пришелъ въ неистовство и чуть было не растерзалъ одного семинариста-грузина подъ моими окнами, но мнѣ удалось спасти его. Случилось это слѣдующимъ образомъ: грузинъ созвалъ къ себѣ товарищей- подпили они и начали пѣть пѣсни. Хозяйка стала унимать, говоря, что «на городъ Божье посѣщеніе, а они срамныя пѣсни поютъ!…» Слово за слово, грузинъ ударилъ хозяйку; та бросилась на улицу съ воплемъ. Кто-то крикнулъ: «Поджигатели!» Толпа вломилась въ домъ, схватила грузина и поволокла по улицѣ, чтобы бросить въ огонь. Я съ большими усиліями уговорилъ народъ, и грузинъ былъ отпущенъ, хотя получилъ нѣсколько порядочныхъ тумаковъ. Были попытки распустить слухъ, что поджигаютъ поляки, но народъ не поддавался и относился очень добродушно къ полякамъ- изъ нихъ нѣкоторые усердно занимались тушеніемъ пожаровъ.

Послѣ 1 августа было еще нѣсколько пожаровъ, но уже-незначительныхъ, кромѣ одного. Было подкинуто письмо одному купцу, что домъ его сгоритъ — «хоть береги, хоть нѣтъ!» съ подписью: «Писалъ Васька бѣлый рукою смѣлой!» Домъ, дѣйствительно, сгорѣлъ, и, притомъ, въ такую сильную, бурю, что сгорѣло еще нѣсколько домовъ.

По счастью для Саратова, назначенъ былъ туда новый полицеймейстеръ, хохолъ Познякъ, который тотчасъ принялъ энергическія мѣры. Въ августѣ онъ изловилъ двухъ поджигателей: дѣвочку и мальчика. Дѣвочка показала, что подожгла изъ мщенія за то, что барыня прибила ее. Мальчика Познякъ допрашивалъ при мнѣ. Ему было лѣтъ 11; онъ учился у сапожника. Мальчикъ сознался, что ему страшно хотѣлось посмотрѣть, какъ загорится; онъ бросилъ зажженную спичку въ ясли сосѣдней конюшни, товарищи донесли на него. Познякъ спасъ мальчишку, взявъ его къ себѣ въ услуженіе.

Несмотря на множество знакомыхъ, скука и однообразіе провинціальной жизни сильно томили меня. Я бросался то на то, то на другое и, наконецъ, одно время сильно увлекся спиритизмомъ. Прочелъ одну французскую книгу объ опытахъ, какіе дѣлались во Франціи, и самъ сталъ дѣлать опыты надъ сыномъ одного помѣщика, Тихменевымъ. Притворялся ли онъ, или нѣтъ (12), но опыты увѣнчались полнымъ успѣхомъ, и я былъ въ восторгѣ. Другимъ объектомъ моихъ опытовъ была воспитанница одного учителя Зубарева, дѣвушка лѣтъ 16, бѣдная родственница Зубаревыхъ.

Въ мартѣ 1855 года, по восшествіи на престолъ Императора Александра II, я сталъ хлопотать о разрѣшеніи пріѣхать въ Петербургъ по своимъ денежнымъ дѣламъ. Наконецъ, осенью пришло мнѣ разрѣшеніе пріѣхать въ Петербургъ на четыре мѣсяца. Я отправился по первому зимнему пути. Около 900 верстъ тащился я по грязи на перекладной до Москвы. На желѣзной дорогѣ незнакомые люди заговаривали другъ съ другомъ, сообщали свои надежды по поводу новаго воцаренія. Я пріѣхалъ въ Петербургъ въ концѣ ноября и остановился на углу Малой Морской и Вознесенскаго, въ домѣ Матусова, въ chambres garnies. Цѣлые дни просиживалъ я тогда въ библіотекѣ. Въ Петербургѣ я нашелъ своихъ старыхъ знакомыхъ: Срезневскаго, Бѣлозерскаго, Чернышевскаго. У послѣдняго познакомился съ Добролюбовымъ.

Въ мартѣ я отправился въ Саратовъ съ Познякомъ и прожилъ тогда пять дней въ Москвѣ. Тутъ увидалъ я Кулиша и черезъ него познакомился Со старикомъ Аксаковымъ и Константиномъ Аксаковымъ. Послѣдній чрезвычайно понравился мнѣ своей прямодушной, увлекающейся натурой. Онъ съ увлеченіемъ толковалъ о славянскихъ идеяхъ.

Вернувшись въ Саратовъ, я все лѣто приводилъ въ порядокъ матеріалы, собранные въ библіотекѣ. Поѣздка въ Петербургъ очень оживила меня, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, жажда освобожденія стала еще болѣе томить меня. Желаніе мое исполнилось въ октябрѣ 1856 года. Меня позвали въ канцелярію губернатора и объявили, что съ меня снятъ полицейскій надзоръ, а дня черезъ два пришла ко мнѣ и оффиціальная бумага; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, мнѣ объявили, что прежнее распоряженіе о запрещеніи мнѣ служить по ученой части остается во всей силѣ. Поневолѣ остался я пока въ Саратовѣ; тутъ, по крайней мѣрѣ, я могъ безбѣдно существовать.

Весной 1857 года отправился я съ докторомъ Стефани и его женой за границу. Прежде всего, направился я въ Стокгольмъ, для занятій въ архивѣ. Тутъ незнаніе языка поставило меня однажды въ довольно курьезное положеніе: отправился я гулять по городу, ходилъ довольно долго и вернулся въ гостинницу уже поздно ночью. Звоню — никакого отвѣта, въ другой, третій разъ — опять ничего. Я продолжаю стучать и звонить; наконецъ, слышатся шаги за дверью. Мнѣ говорятъ по-шведски, я ничего не понимаю и, разсерженный, начинаю кричать- за дверью мнѣ отвѣчаютъ также бранью; шаги удаляются, и я остаюсь передъ закрытой дверью, звоню, стучу еще нѣкоторое время, — все напрасно. Видя, что я могу всю ночь простоять передъ запертой гостинницей, я пошелъ на площадь, легъ на скамейку возлѣ памятника Густава Вазы и провелъ такимъ образомъ ночь. Солнце разбудило меня. Больше со мной уже не было никакихъ подобныхъ приключеній, потому что вскорѣ я свелъ разныя знакомства, между прочимъ, съ профессоромъ Лорштремомъ и шведами, говорившими по-французски, и тѣ служили мнѣ даровыми проводниками и переводчиками, показывали мнѣ разныя достопримѣчательности города. Норштремъ сааіъ вызвался проводить меня въ Упсалу, гдѣ, по ходившимъ въ Европѣ преданіямъ, будто бы хранилась туфля Карла XI, на которую брызнула кровь во время бывшаго видѣнія. Когда я спросилъ объ этомъ, то шведы расхохотались, говоря, что это сказка, выдуманная въ Европѣ, а лакеи во дворцѣ Стокгольма воспользовались ею для сдиранія денегъ съ посѣтителей.

Меня очень любезно приняли въ архивѣ, и когда я спросилъ: «всѣ ли бумаги доступны?» — мнѣ отвѣтили: «У насъ нѣтъ секретовъ!» Я нашелъ много бумагъ, касающихся самозванца, который меня тогда занималъ. Гостепріимство шведовъ произвело пріятное впечатлѣніе, но меня поразила нетерпимость ихъ къ католикамъ: до послѣдняго времени они не позволяли строить католическихъ церквей общественныхъ и свидѣтельство католика не принимали въ судѣ.

Изъ Стокгольма я отправился въ Любекъ, проѣхалъ по всему Рейну, побывалъ въ Швейцаріи, Кисингенѣ, мѣсяцъ прожилъ въ Парижѣ, затѣмъ черезъ южную Францію проѣхалъ въ Италію, а оттуда черезъ Тріертъ въ Австрію. Въ Вѣнѣ я пробылъ двѣ недѣли и черезъ Берлинъ вернулся въ Петербургъ въ ноябрѣ. Тогда ждали Шевченко, получившаго освобожденіе, благодаря хлопотамъ гр. Толстой (жены Ѳёдора Толстаго). Упрашивали меня подождать, но я спѣшилъ въ Саратовъ. Передъ отъѣздомъ я раза два побывалъ у Бѣлозерскаго, гдѣ познакомился съ кружкомъ издателей польской газеты Слово. Это были большей частью люди очень образованные и порядочные, въ особенности Желиговскій.

Я сдалъ въ Современникъ написанную мною статью о Горѣ-Злосчастьи и, вернувшись въ Саратовъ, принялся за Стеньку Разина, а, между тѣмъ, подбиралъ на мѣстѣ матеріалы для Пугачева, котораго собирался писать, и, бывая то тутъ, то тамъ въ окрестностяхъ Саратова, съѣздилъ въ Дубовку къ молоканамъ и къ гернгутерамъ въ Сарепту.

Наконецъ, я рѣшился перебраться въ Петербургъ во что бы то ни стало для занятіи и на этотъ разъ поѣхалъ Волгой отъ самаго Саратова. Пріѣхалъ я въ Петербургъ въ концѣ іюня, остановился у Калачева, жившаго тогда безъ семьи, почти водворился въ библіотекѣ, несмотря на вакаціонное время, и дополнилъ, здѣсь въ составленныхъ мною во время ссылки историческихъ сочиненіяхъ то, чего не могъ найти, живучи въ Саратовѣ. Такъ прошло почти два мѣсяца. 22 августа я отправился обратно въ Саратовъ, по приглашенію тамошняго предводителя дворянства кн. Щербатова, который предложилъ мнѣ поступить въ коммиссію по крестьянскимъ дѣламъ. Я занимался этимъ до апрѣля.

Тутъ неожиданно передъ самой пасхой получилъ я приглашеніе отъ С.-Петербургскаго университета читать лекціи по русской исторіи. Я въ тотъ же день написалъ о своемц согласіи. Члены саратовской коммиссіи по крестьянскимъ дѣламъ пріѣхали ко мнѣ съ поздравленіями и устроили мнѣ обѣдъ, а архимандритъ Никаноръ — прощальный вечеръ въ своемъ монастырѣ съ отличнымъ ужиномъ.

Въ день отъѣзда столько собралось провожатыхъ, что въ моей квартирѣ оказалось тѣсно. Меня проводили за городъ, и, при этомъ, разумѣется, вина было выпито вдоволь,, много произнесено тостовъ и разныхъ пожеланій. Просили меня не поминать лихомъ Саратова.

Въ Петербургъ я пріѣхалъ въ маѣ, остановился съ своимъ Ѳомой въ гостинницѣ Балабина и такъ увлекся приготовленіемъ лекцій, что цѣлый годъ не могъ найти времени для пріисканія квартиры (13). Вставалъ я рано и цѣлый день почти проводилъ въ библіотекѣ, гдѣ видѣлся постоянно съ Калиновскимъ, а обѣдалъ большей частью съ Сѣраковскимъ у какой-то кухмистерши, польки, у которой всегда собираюсь множество поляковъ. Я велъ съ ними ожесточенные споры, иногда поддразнивалъ ихъ. Разговоры шли, по преимуществу, о будущемъ возстановленіи Польши. Всѣхъ болѣе горячился Сѣраковскій, человѣкъ очень горячій, очень блестящаго, хотя и неглубокаго ума, легковѣрный и добродушный, какъ многіе изъ его соотечественниковъ. Въ это время я вообще мало гдѣ бывалъ, кромѣ Чернышевскаго (который жилъ тогда одинъ въ Петербургѣ безъ семьи, находившейся въ Петергофѣ) и Бѣлозерскаго. Но послѣдній больше самъ заходилъ ко мнѣ.

Осенью 1858 года пріѣхалъ въ Петербургъ Шевченко. Встрѣча наша была довольно оригинальна. Шевченко не узналъ меня, а я хотѣлъ непремѣнно заставить его узнать себя. Наконецъ, Шевченко узналъ меня и, зарыдавъ, бросился на шею; у меня были и тогда назначены вторники, на которыхъ неизмѣнными посѣтителями были въ то время: Чернышевскій, Кавелинъ, Калиновскій, Желиговскій, Сѣраковскій, Бѣлозерскій, Шевченко и другіе. Вечера эти были очень оживленные, что отчасти объясняется тѣмъ напряженнымъ состояніемъ, въ какомъ находилось тогда все петербургское общество; встрѣчались люди и наговориться не могли. Все казалось ново, все занимало. Какихъ только вопросовъ ни касались, спорили, горячились.

Въ октябрѣ меня утвердили въ званіи профессора. Первый объявилъ мнѣ объ этомъ Шевченко, узнавшій отъ Кавелина. Я отправился къ министру народнаго просвѣщенія Ковалевскому, и тотъ принялъ меня съ распростертыми объятіями. Онъ сообщилъ, что я давно былъ бы утвержденъ, но кто-то сказалъ Государю, что Разинъ написанъ въ неблагонамѣренномъ духѣ, и хотя Ковалевскій утверждалъ противное, но Государь потребовалъ книгу къ себѣ для прочтенія и продержалъ цѣлое лѣто. Никто, разумѣется, не смѣлъ напомнить Государю. Наконецъ, Ковалевскаго позвали во дворецъ и Государь сказалъ ему: «Кстати, въ Разинѣ ничего нѣтъ такого; можете утвердить Костомарова профессоромъ. Только до времени не пускать его въ Кіевъ».

Прошелъ еще мѣсяцъ, и 20 ноября назначена была моя вступительная лекція. Собралось громадное количество публики. Я вышелъ читать, но на нѣсколько минутъ такъ смутился, что не могъ произнести ни одного слова, а затѣмъ прочелъ до конца безъ запинки. Лекція вышла блестящая. Апплодисментамъ не было конца. Студенты подхватили меня и вынесли на рукахъ. Я былъ какъ въ чаду. Я не ожидалъ такого пріема. Вечеромъ въ этотъ же день я отправился съ своимъ саратовскимъ пріятелемъ, полякомъ Минкевичемъ, въ итальянскую оперу слушать Вильгельма Телля. Я былъ въ такомъ возбужденномъ состояніи, что опера произвела на меня особенно сильное впечатлѣніе. Утро не выходило изъ головы: «Могъ ли я думать, — сказалъ я, — когда сидѣлъ въ Саратовѣ подъ надзоромъ полиціи, что меня еще въ жизни ожидаетъ, такое торжество, какъ сегодня?»

Затѣмъ я сталъ читать лекцію за лекціей. Едва ли кому изъ профессоровъ поклонялись такъ, какъ мнѣ. Студенты были отъ меня въ восторгѣ. Въ аудиторіи у меня была всегда толпа-тогда допускались и посторонніе: и купцы, и военные, и барыни. Я, бывало, съ трудомъ добирался до каѳедры. Не одинъ разъ выносили меня на рукахъ. На улицахъ незнакомые люди снимали передо мной шапки. Однажды я спросилъ у одного господина, остановившагося передо мной на Невскомъ: «что ему угодно?» — «Только засвидѣтельствовать вамъ свое уваженіе, г-нъ профессоръ!»

Такое поклоненіе толпы естественно должно было дѣйствовать на меня, какъ на человѣка нервнаго: тѣмъ живѣе лилась моя рѣчь съ каѳедры, тѣмъ быстрѣе шла у меня работа. Одновременно съ лекціями я редактировалъ Памятники старинной русской литературы, издаваемые на средства гр. Г. А. Кушелева-Безбородко, и печаталъ въ Современникѣ. Домашній бытъ и нравы великорусскаго народа. 19 марта, великимъ постомъ, былъ извѣстный диступъ мой съ Погодинымъ, подавшій поводъ къ безконечнымъ шуткамъ и каррикатурамъ.

Лѣтомъ, въ іюнѣ, пріѣхала матушка, и мы перешли жить въ домъ Карманова, гдѣ и жили съ тѣхъ поръ постоянно. Въ августѣ я уѣхалъ въ Москву и жилъ у Тихонравова, занимаясь въ архивѣ и сѵнодальной библіотекѣ, ѣздилъ въ Троицкую лавру для занятій въ библіотекѣ духовной академіи, и, наконецъ, совсѣмъ переѣхалъ въ лавру, гдѣ прожилъ около мѣсяца у Горскаго, который былъ очень любезенъ со мной. Послѣ утреннихъ занятій мы обыкновенно отправлялись вдвоемъ гулять. Меня очень забавляли разныя народныя сцены и масса богомольцевъ. Я заговаривалъ съ народомъ, а возвратясь въ монастырь, поддразнивалъ монаховъ и спрашивалъ: «не искушаютъ ли ихъ бѣсы?» Впрочемъ, составъ монаховъ былъ крайне разнообразенъ. Такъ, напримѣръ, одинъ изъ нихъ читалъ съ увлеченіемъ Полярную Звѣзду и тому подобныя книги.

Изъ лавры я вернулся въ Петербургъ и читалъ лекціи. Расположеніе публики продолжалось. Студенты такъ привязались ко мнѣ, что не могли допустить въ моей особѣ чего-либо, по ихъ мнѣнію, нелиберальнаго и непонятнаго имъ, и явились ко мнѣ въ числѣ нѣсколькихъ человѣкъ спросить: «Правда ли, что я, исповѣдуюсь, причащаюсь и посѣщаю церковь?»

Я тогда сильно занимался Сѣверными народоправствами и для этой цѣли нѣсколько разъ ѣздилъ въ Новгородъ. Лекція моя о паденіи Великаго Новгорода произвела положительный фуроръ. Что тутъ дѣйствовало — трудно сказать!…

Въ эту же зиму я читалъ и публичныя лекціи о Выговскомъ, кажется, въ пользу недостаточныхъ студентовъ. Въ февралѣ мнѣ было назначено читать рѣчь для акта. Я написалъ о Константинѣ Аксаковѣ. Рѣчь эта возмутила противъ меня Стасюлевича, — Пыпина, Б. Утина, которые видѣли въ ней переходъ къ славянофильству. Кавелинъ былъ на ихъ сторонѣ и видѣлъ въ моей рѣчи уклоненіе отъ прянаго пути. Чернышевскій, напротивъ, отнесся сочувственно, да онъ и вообще не былъ врагомъ славянофиловъ, только не терпѣлъ ихъ поповскаго направленія. Но всѣхъ болѣе задѣтъ былъ Никитенко, такъ какъ я привелъ Ѣго споръ съ Константиномъ Аксаковымъ, гдѣ онъ говоритъ о стрѣльцахъ: «дикія, звѣрскія, бородатыя лица!» (Самъ Аксаковъ носилъ бороду).

Университетское начальство, желая пощадить Никитенко, отмѣнило мою рѣчь на актѣ. Студенты тогда сильно стали шумѣть и требовать чтенія рѣчи. Плетневу, наконецъ, удалось успокоить ихъ формальнымъ обѣщаніемъ, что рѣчь будетъ прочитана отдѣльной публичной лекціей. Лекція эта состоялась, и на ней была цѣлая масса народу. Съ этихъ поръ свыше начали смотрѣть не совсѣмъ благопріятно на меня и стали считать человѣкомъ, который хотя самъ ничего дурнаго и не замышляетъ, но можетъ сдѣлаться знаменемъ для волненія молодежи. Были и такія высокопоставленныя лица, которыя рѣшили, что сдѣлали промахъ, допустивъ меня къ каѳедрѣ. Министръ Ковалевскій пригласилъ меня къ себѣ и попросилъ выкинуть изъ нечати мѣсто о Никитенкѣ со словами: «что старика обижать и на смѣхъ подымать!»

Въ апрѣлѣ меня пригласили въ Новгородъ прочесть лекцію о Новгородѣ въ пользу тамошнихъ воскресныхъ Школъ. Несмотря на высокія цѣны за мѣста, зала была биткомъ набита публикой. Я началъ такъ: «Кланяюсь св. Софіи и Великому Новгороду!…» Взрывъ рукоплесканій прервалъ меня. Теперь, въ пору почти общей трезвости, все это представляется чѣмъ-то дѣтскимъ, а тогда вся слышавшая меня публика пришла въ какое-то опьяненіе. По окончаніи лекціи меня вынесли на рукахъ.