РМ 1883 (ДО)

НЕ ВЪ ОБЫЧАѢ

(Повѣсть.)

I.

Зимняя ночь. Метель, поднявшаяся съ вечера, часамъ къ девяти утихла, но сверху все еще не переставало сыпать, какъ изъ частаго сита, и вѣтеръ не совсѣмъ угомонился. По небу, одна за другою и безъ конца, волнами бѣгутъ тучи, пронизанныя бѣлымъ сіяніемъ; иногда проглянетъ изъ-за нихъ блѣдный мѣсяцъ и опять спрячется. Въ серебряномъ полусумракѣ обрисовывается на горѣ сельская колокольня, съ чернѣющимися въ большихъ просвѣтахъ оконъ колоколами. Улицы и дороги перемело, у строеній вездѣ надуло горы сугробовъ и кругомъ все занесено. Нигдѣ человѣческаго голоса, никакого признака жизни. Только порою налетитъ откуда-то вѣтеръ, взмететъ снѣгъ и мчится вихремъ по неоглядной снѣжной равнинѣ, пока не обезсилѣетъ и не разсыплется мелкою пылью; да со стороны колокольни, изъ сводчатыхъ оконъ, слышенъ глухой и непрерывный шумъ, похожій на шумъ далекаго водопада или большой рѣки.

Время отъ времени по воздуху проносится тихій и таинственный звонъ.

Вблизи села, на вспольѣ, стоитъ общественный магазинъ, въ которомъ хранится мірской хлѣбъ. Подъ его навѣсомъ, около самаго угла, болтается на веревкѣ чугунная доска, предназначенная, какъ легко догадаться, для-того, чтобы въ нее колотилъ ночной сторожъ и тѣмъ самымъ давалъ міру знать, что за его добромъ блюдетъ строгій и неусыпный глазъ; но изъ мѣстныхъ жителей никто не запомнитъ, чтобъ общественный магазинъ когда-либо и кѣмъ охранялся и чугунная доска, предоставленная капризамъ вѣтра, только пугаетъ по ночамъ запоздалыхъ бабъ и дѣвокъ. Мимо пролегаетъ изъ села дорога въ деревню Зыбиху.

Подъ навѣсомъ темь.

Вотъ въ полусумракѣ, по заметенной дорогѣ, показалось черное пятно; по мѣрѣ приближенія къ магазину, оно увеличивается, растетъ и принимаетъ форму человѣческой фигуры. Еще нѣсколько минутъ — и съ амбаромъ поровнялась дѣвушка, въ шубѣ съ перехватомъ и повязанная платкомъ. Не успѣла она пройти магазинъ, какъ изъ-подъ навѣса раздался сдержанный голосъ:

— Таня… ты? — и вслѣдъ за этимъ окликомъ изъ теми выдвинулся высокій парень.

— Ай! — слабо вскрикнула путница и остановилась.

— Не бойсь. Это я… Поди сюда!

Дѣвушка осмотрѣлась, — вблизи ни одной живой души, — свернула съ дороги и, вязня въ снѣгу, не безъ труда, пробралась къ навѣсу.

— Какъ ты испугалъ меня! — сказала она, вступивъ въ темную полосу. — Давно ты тутъ?

— Какъ метель унялась, — отвѣчалъ парень. — Да что же это мы? Чай, вѣдь, добрые люди здороваются.

— Давай поздоровкаемся!

— Ну, здравствуй, Татьяна Михевна!

— Здорово, Андрей Иванычъ!

Они поцѣловались.

— Присядемъ, — сказалъ парень.

— А кто увидитъ?

— Не кому. А ежели бы кто и прошелъ мимо, въ теми-то не примѣтитъ.

— Смотри! — проговорила Татьяна, опускаясь на помостъ, около двери, и присаживаясь къ Андрею. — Такъ ты меня тутъ все караулилъ? — спросила дѣвушка.

— А то кого же?

— То-то… Да ты почемъ узналъ, что я сегодня къ теткѣ пойду?

— Изъ окошка видѣлъ, какъ ты по селу днемъ шла. Куда, подумалъ, ей кромѣ тетки въ Зыбиху идти.

— Догадливъ молодецъ! — засмѣялась дѣвка и хлопнула парня рукой по спинѣ.

Андрей обнялъ ее.

— Не дури! Мнѣ къ домамъ пора, — смѣялась Татьяна. — Поди, я и такъ запоздала.

— Какая ты… все смѣешься! — упрекнулъ ее Андрей. — Ты знаешь, зачѣмъ я тебя поджидалъ?

— Почемъ мнѣ знать, что ты на мысляхъ у себя держишь?

— Я про дѣло съ тобой хочу говорить. Слушай!

Андрей пріостановился, словно обдумывая, что сказать. Дѣвушка насторожилась и ждала.

— Ну? — не вытерпѣла она. — Аль ужь забылъ, о чемъ хотѣлъ сказать?

— Вотъ что, Таня, — заговорилъ Андрей: — сколь долго намъ такъ ни любиться, а придетъ время и разставаться…

При этихъ словахъ дѣвушка мгновенно стихнула, — куда ея веселье дѣвалось! — и она упавшимъ голосомъ спросила:

— Что такъ? Аль ужь я тебѣ опостылѣла?

— А ты слушай. Садовникъ на дняхъ мнѣ говорилъ: «ты, говоритъ, Андрей, теперь садовую часть лучше меня знаешь. Осенью я отсюда уѣду на родину, а вмѣсто себя барину хочу тебя представить: ты и будешь садовникомъ». Значитъ, когда я сдѣлаюсь настоящимъ садовникомъ, буду отъ господина получать триста рублей въ годъ. Ладно?

Собесѣдница ни слова не промолвила.

— Теперь вотъ что. Теперь другое. Хотя по сейчасъ жалованье мнѣ идетъ и небольшое, а я живу не хуже другихъ. Притомъ и станцію эту теперь мнѣ препоручили: бѣдно-бѣдно — за цѣлый годъ рублей полтораста достану. Квартира господская, — не платить за нее. Вотъ какъ я это все сообразилъ да сталъ раздумывать, что любовь наша съ тобой не прочна, такъ я и порѣшилъ…

— Жениться?!

— Отгадала…

Дѣвушка отшатнулась и быстро поднялась.

— Что ты?! Куда?

— Оставайся одинъ… Ненуженъ ты мнѣ! — закричала дѣвка, позабывши про всякую осторожность. — Кабы я знала допрежде твою совѣсть…

Андрей вскочилъ и ухватилъ ее за руку.

— Да ты постой! Чего ты встревожилась?

— Отстань отъ меня, безстыжій ты человѣкъ! — въ голосѣ Татьяны слышались слезы, обида и гнѣвъ.

— Таня, да вѣдь на тебѣ я хочу жениться…

Она повернулась, стала какъ вкопанная и, не спуская глазъ, безмолвно смотрѣла на парня.

— Желанный ты мой! — Она кинулась къ нему на грудь, обвила руками его шею и замёрла…

Черезъ минуту они опять сидѣли рядомъ и тихо вели разговоръ.

— А это ты не худое удумалъ. Повѣнчаться — дѣло доброе… Одно скажу: кички бабьей я не люблю!

— На что тебѣ кичка? Ты въ платкахъ станешь ходить. За то, какъ повѣнчаемся, тогда не кого будетъ, намъ таиться.

— То правда твоя. Вечеръ сношенька на ушко мнѣ шепнула: братья, вишь, промежу себя сговаривались: «ежели Андрея застанемъ, всѣ ноги ему перешибемъ». Ты ихъ опасайся.

— Развѣ съ слегами подступятъ, а то я съ ними управлюсь.

Татьяна взглянула на плеча своего возлюбленнаго, его богатырскую грудь, и усмѣхнулась: она любовалась здоровымъ и красивымъ парнемъ. Андрей наклонился къ ней.

— Таня, милая! Ты не разлюбишь меня, когда мы мужемъ и женой станемъ?

— Н-не… Чай, я та же останусь, что и дѣвкой была.

— Какъ мы заживемъ съ тобой!

— Да, хорошо тогда будетъ… Ты, я знаю, не станешь меня прытко журить: что коли я не такъ сдѣлаю, ты добрымъ словомъ да лаской свою глупую Таню поучишь… Да не цѣлуй, не цѣлуй ты меня крѣпко!… Вонъ мѣсяцъ просвѣтилъ, — стыдно мнѣ при свѣтѣ-то!… О-охъ, желанный ты мой, красавчикъ ты мой! — въ какомъ-то уже полузабытьи лепетала дѣвушка, стараясь высвободиться изъ могучихъ объятій парня и въ то же самое время, вся трепеща, прижималась и льнула къ нему, не имѣя силъ противиться его жгучимъ лобзаніямъ…

Небо очистилось отъ заволакивавшихъ его тучъ; вверху, въ ясной и нѣжной синевѣ, засіяли звѣзды и полный мѣсяцъ освѣтилъ всю окрестность. Отчетливо, какъ на блюдечкѣ, выступили сельскія зданія и постройки: пятиглавая каменная церковь съ высокою колокольней, дома церковнослужителей, школа, больница и господскій домъ со службами и обширнымъ садомъ. Выглянули и разбросанныя вокругъ села ближайшія деревни, съ мелькающими еще кое-гдѣ огоньками, и вдали, какъ старикъ-чародѣй, всталъ въ мохнатой шапкѣ темный лѣсъ, а бѣлыя поля разомъ вспыхнули и загорѣлись милліонами разноцвѣтныхъ искръ. По этой не-объятной взоромъ сверкающей шири рѣзвится вѣтерокъ и, какъ шаловливое дитя гаситъ свѣчку, задуваетъ искры и смѣется надъ "своими ребяческими проказами.

А у общественнаго магазина звучатъ поцѣлуи, раздаются страстныя рѣчи и голоса.

— Люба ты моя… Жизнь!

— Желанный!… Сердечушко ты мое!… Такъ бы цѣльную ноченьку вмѣстѣ… Больно ужь мнѣ хорошо да сладко съ тобой!

На селѣ запѣли пѣтухи.

— Пора! — вспохватилась Татьяна.

— Завтра схожу къ Васѣ Кашинцову, — сказалъ Андрей, — а въ воскресенье жена его придетъ тебя сватать. Не заупрямятся отецъ съ матерью, — передъ масляной и свадьбу сыграемъ. Откладывать нечего.

— Чего имъ упрямиться!… Вотъ развѣ что бездомный ты… Да за этимъ не остановятся. У тебя рукомесло есть.

— А не отдадутъ по доброй волѣ, мы убѣгомъ съ тобой повѣнчаемся.

— Безъ родительскаго-то благословенія?… Нельзя, Андрюшенька: — Богъ счастья не дастъ.

— Тамъ что будетъ, а врозь намъ съ тобою не жить. Такое мое рѣшеніе.

— Нѣтъ, мой желанный, дѣло безъ убѣга уладится… Стоитъ мнѣ хорошенько съ матушкой поговорить.

Лунный свѣтъ упалъ на дѣвушку. Молодое лицо ея горѣло яркимъ румянцемъ, а изъ-подъ черныхъ дугообразныхъ бровей свѣтились прекрасные глаза, съ любовью устремленные на жениха. Андрей не выдержалъ и обнялъ ее.

— Красавица моя! Какъ мы заживемъ съ тобой! Со стороны на насъ люди будутъ глядѣть да радоваться.

— Хорошо, милый! Любовно да совѣтно станемъ другъ съ дружкою жить.

Тихій и вмѣстѣ съ тѣмъ жалобный звонъ донесся до молодыхъ счастливцевъ.

— Ой, что это звонитъ? — дѣвушка вдругъ поблѣднѣла и задрожала.

— Веревка о колоколъ бьетъ. Должно-быть вверху еще вѣтеръ не утихъ.

— Ахъ, ровно мнѣ что въ сердце стрѣльнуло, — жаловалась она и испуганно прижималась къ Андрею. — Не гробъ ли вмѣсто золотого вѣнца намъ колоколъ вызваниваетъ?

II.

Отецъ Андрея былъ человѣкъ состоятельный. Ивана Арефьича Поплавскаго знали не въ одномъ своемъ уѣздѣ, — его знали въ губернскомъ городѣ и съ нимъ вели знакомство многіе купцы. Будучи государственнымъ крестьяниномъ, онъ, не бросая земли, занимался лѣсною торговлей, и однодеревенцы считали его тысячникомъ. Домъ Ивана Арефьича до сихъ поръ стоитъ — высокій, на барскій манеръ построенный, съ флигелями и службами; его видно за пять верстъ, когда идешь или подъѣзжаешь къ деревнѣ Курьяново. Не живетъ въ немъ только прежній его хозяинъ, а другой… Семействомъ большимъ Богъ не наградилъ. Ивана Арефьича: всего два сына и дочь. Вскорѣ, какъ на свѣтъ явился Андрей, жена Ивана Арефьича умерла, и ребенокъ, остался на попеченіи бабки. Молча выносилъ потерю жены Иванъ. Арефьичъ; глубоко затаилъ въ сердцѣ онъ свое горе и до самой смерти несъ его молчаливо. Любая дѣвка охотно пошла бы замужъ за молодого вдовца, — ему не было еще тридцати пяти годовъ, — но онъ не пожелалъ вторично жениться: «ежели съ первой, голубушкою моей, Господь не привелъ пожить, такъ вдругорядь и не для чего жениться: покойной въ молодой женѣ мнѣ не найти, а дѣтямъ она ужь будетъ не мать». Вся любовь его на младшемъ сынѣ сосредоточилась: «живой патретъ матери», — говорилъ, отецъ, лаская Андрюшу и съ нѣжностью глядя на розоваго и голубоглазаго сынишку. Бабушка души не чаяла въ маленькомъ внукѣ и замѣняла ему родную мать. Старшій братъ, двѣнадцатилѣтній Петръ, помогалъ въ дѣлахъ отцу и ѣздилъ съ нимъ по лѣсамъ. Дѣтскіе годы Андрюша провелъ въ родительскомъ домѣ, въ обществѣ бабки, отца, брата и сестры, которая, была семью годами его старше и любила съ нимъ няньчиться. Играя Съ братишкой на полу, дѣвочка часто пѣвала деревенскія пѣсенки, а бабушка разсказывала сказки и разныя были. Когда Андрюшѣ минуло семь лѣтъ, отецъ взялъ сынишку на Волгу, съ цѣлью показать мальчику города и людей. Мальчикъ отъ всего приходилъ въ удивленіе и восторгъ, забрасывая отца вопросами.

— Тятя, что это впереди у насъ большое да бѣлое? — спрашивалъ мальчуганъ, увидѣвъ передъ собой, вдали на горизонтѣ, каменныя зданія большого города.

— Да это, сынокъ, Нижній ужь видать!

— А то… вонъ что блеститъ широкое?

— А то — Волга-матушка съ рѣкой Окой сошлись. Видишь, какъ привольно онѣ разлились.

Когда они подъѣхали еще ближе и городъ, раскинувшійся по откосамъ и горамъ, и на десятки верстъ разлившаяся величавая рѣка, со множествомъ пароходовъ и судовъ, и линія пристаней съ копошившимися на нихъ людьми представились взорамъ мальчика, онъ удивленно и долго смотрѣлъ, не въ состояніи выговорить слова.

— Тятя, не поѣдемъ туда! — схвативъ отца за руку, воскликнулъ мальчикъ: — вернемся домой.

Андрюша испугался. Отецъ успокоилъ его, и на другой день они ѣхали на пароходѣ внизъ по теченію Волги къ городу К*. На пароходѣ мальчикъ дичился людей, глядѣлъ на все растерянно и неотступно почти держался за полу отцова кафтана:, затѣмъ пооглядѣлся, попривыкъ и уже безъ боязни любовался видами береговъ, селъ и деревень. Не доѣзжая города К*, Иванъ Арефьичъ показалъ сыну рукою на стоящія у берега верстъ на пять плоты, барки и проч.

— Это вонъ лѣсъ, Андрюша, что отъ насъ гнали! Видишь? А вонъ и наши плоты… Здорово, здорово! — махалъ картузомъ Иванъ Арефьичъ, замѣтивъ своихъ сгонщиковъ, которые узнали хозяина и кланялись ему съ плотовъ. — Слава Богу, довели благополучно.

Расторговавшись хорошо на лѣсной ярмаркѣ, Иванъ Арефьичъ Поплавскій воротился въ родное Курьяново и занялся хозяйствомъ. Рожь уже колосилась, яровые густо зеленѣлись и покосъ наканунѣ. Землю у него обрабатывали наемные рабочіе.

Осенью Андрея отдали въ школу. Иванъ Арефьичъ самъ не зналъ грамотѣ, но хорошо понималъ пользу ученья и не разъ сѣтовалъ, что его съ дѣтства «не поучили». «Безграмотный — что слѣпой», говаривалъ онъ, и потому обоихъ сыновей отдалъ въ ученье. (Петръ учился у дьячка, такъ какъ школа въ селѣ открылась позднѣе.)

У Андрюши оказались хорошія способности. Въ первый годъ онъ выучился читать и писать, зналъ первыя четыре дѣйствія ариѳметики и молитвы. Каждый день, къ двумъ часамъ, къ помѣщенію школы подъѣзжала гнѣдая лошадка; Андрей, съ маленькою котомочкой учебныхъ книжекъ, въ овчинномъ полушубочкѣ и шапочкѣ, выходилъ на крыльцо и усаживался въ сани, забирая съ собой маленькихъ товарищей, которымъ было по пути, и ѣхалъ въ свою деревню, гдѣ встрѣчали его ласки родныхъ. Отецъ гордился успѣхами мальчика. Слѣдующій годъ и третій, Андрей зимы оставался при школѣ, въ квартирѣ одной изъ учительницъ, и домой ѣздилъ только по воскресеньямъ и праздникамъ. Занимаясь вообще прилежно, онъ выказывалъ особенную любовь къ природѣ и математикѣ: для него было наслажденіемъ, когда учительница разсказывала о жизни растеній и животныхъ, сообщала нѣкоторыя свѣдѣнія изъ физической географіи и знакомила съ солнечною системой. Рѣшить самую трудную ариѳметическую задачу для Андрея составляло торжество.

Цѣлые десятки маленькихъ головъ уткнулись въ свои тетрадки: выраженіе лицъ сосредоточенное, тихо шевелятся губы и карандашъ бойко бѣгаетъ по бумагѣ.

— Готово? — спрашиваетъ учительница.

Среди класса поднимаются руки.

— Андреевъ, говори, сколько у тебя?

Андреевъ отвѣчаетъ.

— Не такъ. Петровъ, у тебя сколько?

Но и Петровъ «ошибся». Наставница спрашиваетъ еще нѣсколько мальчиковъ.

— Поплавскій, говори!

Андрей встаетъ и отвѣчаетъ.

— Такъ, — произноситъ учительница. — Поди къ доскѣ и покажи имъ, какъ ты рѣшилъ задачу.

Андрей вылѣзаетъ изъ-за стола, подходитъ къ большой черной доскѣ, стираетъ губкой мѣлъ, говоритъ, въ чемъ состоитъ, задача, и пишетъ на доскѣ; потомъ вслухъ дѣлаетъ рѣшеніе.

— Вѣрно у него, такъ! — слышатся голоса со стороны столовъ. — Мы ошиблись давѣ маненечко.

Несмотря на свои успѣхи и богатство отца, Андрей ничѣмъ не давалъ чувствовать своего превосходства товарищамъ; онъ совсѣми ладилъ, дѣлился привозимыми ему бабкою припасами съ бѣдными и оборванными малышами, и его всѣ любили. Закадычнымъ пріятелемъ его былъ Вася Кашинцовъ, тоже способный и умный мальчикъ. Андрей отличался своимъ здоровьемъ, крѣпостью, слояіенія, былъ мальчикъ съ розовыми щеками, кудрявыми бѣлокурыми волосами и голубыми глазами, смотрѣвшими какъ-то задумчиво, но чаще любовно и свѣтло. Черты его характера уже обозначились, въ школѣ. Случалось, что ему не удавалось что-нибудь, тогда онъ просиживалъ нѣсколько часовъ сряду и непремѣнно добивался своего: до тѣхъ поръ онъ не легъ бы и спать. Въ числѣ учениковъ находился Ванюшка Сапунъ, сирота и безотвѣтное, загнанное существо; озорные ребятишки постоянно надъ нимъ смѣялись и нерѣдко колотили. Ванюшка всегда и на все отвѣчалъ одними молчаливыми слезами, предварительно какъ-нибудь отвернувшись или забившись въ уголокъ, чтобы слезъ его не замѣтили обидчики. Разъ, во время «большой» перемѣны, когда весь классъ, развязавши узелки, завтракалъ, Ванюшка досталъ подаренный ему матерью сухой крендель и, не избалованный подобнаго рода лакомствами, положилъ его передъ собой на столъ и сталъ имъ любоваться. Сосѣдъ Ванюшки, сынъ лѣсного торговца, схватилъ его крендель и спряталъ.

— Отдай! — взмолился мальчуганъ, и на глазахъ его заблестѣли слезы.

— Чего отдать?

— А мой клендель.

Противникъ засмѣялся.

— Вотъ, братцы, поглядите, какой этотъ Сапунъ Ванынатка у насъ завидущій: я принесъ изъ дому крендель, а онъ говоритъ: «отдай мой клендель».

Андрей видѣлъ эту сцену. Онъ поднялся съ мѣста, подошелъ къ сыну лѣсника и сказалъ:

— Подай крендель!

— А тебѣ пошто?

— Подай! — настойчиво повторилъ Андрей.

Мальчикъ нехотя отдалъ.

— Теперь подай, что у тебя въ узлѣ.

Сынъ лѣсника огрызнулся:

— Какже, отдамъ я тебѣ… Это — мое!

Андрей, ни слова не говоря, нагнулъ одною рукой къ столу голову противника, а другою выхватилъ узелокъ и сказалъ:

— На, Ваньшатка! Это — все твое!…

Обиженный, получивъ свободу, хотѣлъ было отнять свое добро, но Андрей, весь поблѣднѣвъ, громко крикнулъ:

— Не смѣй!… Прибью, ежели отнимешь!

Шумный классъ весь замеръ: муха пролетѣла, слышно бы было. «Ваньшатка», счастливый возвращеніемъ своего кренделя, протянулъ ручонку съ узелкомъ къ своему обидчику.

— Возьми, — сказалъ онъ: — мнѣ твоего не надо.

Андрей даже покраснѣлъ до ушей, улыбнулся свѣтло Сапуну и потомъ обвелъ всѣхъ товарищей глазами.

— Видѣли, — сказалъ мальчикъ, — каковъ Сапунъ?… Не стыдно тебѣ, — обратился онъ къ лѣсникову сыну, — отнимать у сироты останный кусокъ? Безсовѣстный!… Да и вамъ, братцы, грѣхъ будетъ отъ Бога, что завсегда насмѣхаетесь надъ Ваньшаткой!

Всѣ были пристыжены. «Справедливъ у насъ Андрей», — говорили послѣ ребятёнки, и съ тѣхъ поръ оставили Сапуна въ покоѣ.

Съ Васей Кашинцовымъ Андрюша годъ проучился въ одномъ классѣ, ладилъ съ нимъ, какъ и со всѣми, но особенной дружбы къ нему не питалъ. На слѣдующій годъ, когда онъ поселился на квартирѣ у наставницы, замѣтилъ, что Кашинцовъ, являясь въ школу, до начала открытія класса, помогалъ въ занятіяхъ слабымъ изъ учениковъ, вдругъ полюбилъ его и съ того времени они сдѣлались задушевными друзьями. По окончаніи курса, Андрей съ Васильемъ помѣнялись крестами.

III.

Между Андреемъ и его старшимъ братомъ, Петромъ, мало было общаго: Петръ, будучи еще мальчикомъ, отличался практическимъ умомъ, думалъ только о томъ, какъ бы сдѣлать все повыгоднѣе, чтобы побольше «барышку» получить; Андрей, наоборотъ, думалъ, какъ бы не обидѣть кого, чтобы все шло по справедливости. Петръ и мальчикомъ, когда ѣхалъ куда съ отцомъ, обращалъ вниманіе на каменные и богатые дома, спрашивалъ отца, во сколько тысячъ обошелся хозяину такой-то домъ, въ природѣ тоже видѣлъ предметъ одной наживы и обогащенія, людей цѣнилъ по капиталу и т. д. Андрей безкорыстно любовался архитектурою зданій, прекрасными растеніями и цвѣтами въ большихъ окнахъ, засматривался до самозабвенія живописными видами, заслушивался родными пѣснями и вообще никакихъ практическихъ способностей не проявлялъ. Петръ, достигнувъ двадцатитрехлѣтняго возраста, сдѣлался настоящимъ «коммерсантомъ» и никогда не разставался со счетами; двадцати лѣтъ онъ женился, по указанію отца, на дочери одного промышленника и, ко времени выхода изъ школы младшаго брата, имѣлъ двоихъ дѣтей.

Годъ минулъ, какъ Андрей оставилъ школу. Весну и половину лѣта Иванъ Арефьичъ возилъ сына по Волгѣ, знакомилъ его съ купцами и постоянно говорилъ: «присматривайся, Андрюшенька, къ людямъ, примѣчай, какіе вездѣ порядки и заведеніе, да исподволь пріучайся къ дѣлу, пока отецъ живъ». Вторую половину и вплоть до окончанія полевыхъ работъ мальчикъ помогалъ отцу въ хозяйствѣ: помощь его заключалась главнымъ образомъ въ записываніи чего-нибудь и въ выдачѣ, по распоряженію отца, денегъ рабочимъ. Зиму онъ часто ѣздилъ въ село, бралъ изъ училищной библіотеки книжки и гостилъ у своего друга и крестоваго брата Кашинцова. Село тянуло его: въ немъ — школа, съ которой связаны у Андрюши самыя лучшія и дорогія воспоминанія.

Ему исполнилось двѣнадцать лѣтъ, когда Иванъ Арефьичъ въ первый разъ построилъ «бѣляну» и нагрузилъ ее строевымъ лѣсомъ и дровами. На бѣлянѣ отправился старшій братъ, а Андрей съ отцомъ люѣхали на лошадяхъ до Нижняго, чтобъ оттуда на пароходѣ отправиться прямо въ городъ К*. Бѣляны и барки, а за ними плоты, какъ непрерывные пловучіе мосты, медленно тянулись но одной изъ лѣсныхъ рѣкъ, притоку Волги, направляясь къ городу К*, гдѣ каждую весну бываетъ ярмарка и гдѣ чуть не на всю Россію закупается лѣсъ; цѣлыя недѣли тянулись и подвигались къ мѣсту бѣляны и барки лѣсопромышленниковъ; наконецъ, онѣ приблизились къ устью, бросили якорь и вывѣсили разноцвѣтные флаги. Изъ города каждый по флагу узнавалъ, чье пришло судно. Иванъ Арефьичъ также узналъ свою бѣляну и не безъ радостнаго чувства ждалъ, что вотъ черезъ часъ-два она войдетъ въ самое устье и ее благополучно проведутъ къ лѣсной пристани: онъ успѣлъ въ городѣ переговорить съ наѣхавшими покупщиками, сказалъ цѣну своему товару и имѣлъ виды на выгодный сбытъ.

Съ утра стоялъ чудный майскій день. Волга была въ полномъ разливѣ. Весь луговой берегъ, залитый водою на десятки верстъ, представлялся совершеннымъ моремъ, съ отраженнымъ въ его зеркальной поверхности лазуревымъ небомъ и дробящимися безъ конца золотыми лучами вешняго солнца; посреди этого голубого, всего сіяющаго моря выплывали, мѣстами, прелестные островки, блестѣвшіе свѣжей, только-что покрывшейся яркою травой и разбившимися зелеными почками молодыхъ деревьевъ. Даль была ясна и прозрачна.

Но вотъ, около полуденъ, съ юго-запада подулъ вѣтеръ, изъ-за горы поднялись черныя тучи и все прибрежье сразу нахмурилось, свѣтлая поверхность рѣки помутилась и заходили волны…

— Ну, быть бѣдѣ! — послышались голоса съ пристани.

Иванъ Арефьичъ, предчувствуя опасность, крикнулъ гребцовъ, сбросилъ проворно съ себя поддевку и въ одной рубашкѣ кинулся въ лодку. Сильнымъ ударомъ весла онъ отпихнулъ лодку отъ берега, порывъ вѣтра подхватилъ ее, и лодка закачалась на гребняхъ волнъ. Андрей хотѣлъ послѣдовать за отцомъ, но лодка была уже далеко, и мальчикъ остался на берегу.

— Батюшка, батюшка! — кричалъ мальчикъ. — Возьми меня… вмѣстѣ погибать!

Но отецъ ничего не слышалъ: стоя въ розовой ситцевой рубашкѣ на кормѣ, онъ сильною и умѣлою рукой правилъ рулемъ, а глаза его были устремлены на одну точку: онъ видѣлъ тихо покачивающіяся вдали бѣляны и слышалъ, какъ по всей рѣкѣ пошелъ какой-то трескъ.

— Сильнѣй ударь, ребятушки! — кричалъ онъ гребцамъ: — красненькую за труды!

Между тѣмъ кругомъ все темнѣло и темнѣло, изрѣдка раздавались глухіе раскаты грома и сверкала молнія; какъ валуны, грозно вздымались сердитыя волны, ударялись о берегъ и съ дикимъ воплемъ отирядывали, низвергаясь назадъ и оставляя за собою бѣлую пѣну. У пристани, на берегу и у лодокъ — вездѣ народъ, все безпокойно слѣдитъ за бросившими якорь судами и нескончаемыми плавучими мостами плотовъ; въ городѣ угрюмая тишина и въ ней необычайно громко отзываются голоса и клики со стороны рѣки. Вниманіе всѣхъ устремлено на устье, гдѣ покачиваются бѣляны, и лодку съ рулевымъ въ розовой рубашкѣ; видятъ, какъ она ныряетъ вдали черною точкой, какъ взбрасываетъ ее кверху набѣгающею волной и снова бросаетъ въ широкую пасть бездны… Вотъ ужь лодки и не видать, — огромная волна совсѣмъ захлеснула; но опять мелькнула розовая рубашка, опять лодка борется съ враждебными стихіями и подвигается къ бѣлянамъ. Каждый глядитъ и чувствуетъ: громадныя усилія напрягаютъ гребцы и нечеловѣческою силой обладаетъ рулевой, чтобъ устоять въ такой отчаянной битвѣ.

А на берегу, близъ одной изъ пароходныхъ конторокъ, стоитъ въ суконномъ кафтанцѣ мальчикъ, съ бѣлокурыми кудрявыми волосами, и не сводитъ глазъ съ лодки; почти у самыхъ ногъ его разбиваются волны и грозятъ унести съ собою, но онъ неподвижно стоитъ на мѣстѣ и смотритъ. Кучка любопытныхъ собралась около мальчика.,

Словно ночь надвинулась, — такъ стемнѣло, — и наступила страшная мертвая тишина. Волны какъ будто улеглись и перестали шумѣть, а рѣка просвѣтлѣла и выдѣлилась изъ окутавшей ее тьмы. Но не прошло минуты съ наступленія этой роковой тишины, какъ молнія разрѣзала пополамъ черное небо, освѣтивъ рѣку, прибрежье и всю окрестность, и страшный ударъ разразился… Послышался какой-то неопредѣленный гулъ въ воздухѣ, съ земли поднялись песчаные столбы, закружились; въ воздухѣ, потомъ слились и сплошною тучей, какъ нѣчто живое, понеслись на рѣку… Волга тяжело охнула, снова вспѣнилась и зашумѣла. Въ то же время бѣляны затрещали, сорвались съ якорей и понеслись одна на другую. Еще разъ мелькнула розовая рубашка и исчезла.

Опять сверкнула молнія и освѣтила стоящаго на колѣняхъ мальчика.

— Богъ Отецъ!… Пресвятая Богородица! — молился онъ со сложенными на груди руками и съ поднятыми къ небу глазами. — Ангелъ хранитель! спасите моего батюшку.

Чу!… на устьѣ трескъ, вопли и отчаянные крики. Ахнулъ весь правый берегъ, а рѣка, какъ живой человѣкъ, застонала и громко заплакала.

— Разбились бѣляны! — послышались на пристани голоса. — Не уберегся, гляди, Иванъ Арефьичъ…

Неосторожно вымолвленное слово коснулось слуха мальчика.

— Утонулъ? — вскрикнулъ онъ и вскочилъ на ноги. — Батюшка, батюшка!… — и мальчикъ, протянувъ впередъ руки, готовъ былъ кинуться въ рѣку.

Кто-то ухватилъ Андрюшу за поды кафтана, и знакомый купецъ увелъ его въ ближній трактиръ.

Андрей не видѣлъ, какъ ураганъ пронесся по рѣкѣ, разрывая на мелкіе клочки волны, ломая и разрушая на своемъ пути все, что встрѣчалось; не видѣлъ, какъ опрокинуло вдали лодку и пловцы ухватились за ея борты. Ударилъ ливень, словно изъ ведра, засіяла во всѣхъ мѣстахъ молнія и загрохоталъ громъ.

Когда ливень унялся и буря утихла, солнце выглянуло изъ-за тучъ и освѣтило рѣку и прибрежье. По неуспокоившейся рѣкѣ неслись разорванные плоты, отдѣльныя бревна, тесины, осколки судовъ и дрова; на устьѣ, вмѣсто семи нарядныхъ бѣлянъ, остались всего двѣ, съ намокшими и уныло висѣвшими флагами. Въ числѣ погибшихъ бѣлянъ, какъ потомъ скоро узнали, была и бѣляна Ивана Арефьича. Самъ онъ и гребцы спаслись, благодаря близъ стоящимъ плотамъ, съ которыхъ успѣли баграми захватить лодку и подвести ее къ плоту. Несмотря на то, что Иванъ Арефьичъ промокъ весь до костей и долго находился подъ непрерывнымъ ливнемъ, онъ кинулся къ разбитой бѣлянѣ, желая хоть что-нибудь спасти отъ разрушенія. До самой глубокой ночи онъ провозился на рѣкѣ, но спасти ничего не удалось: все унесло и разбросало во время бури. Иванъ Арефьичъ разомъ лишился всего своего состоянія. Изъ вырученныхъ отъ продажи нѣсколькихъ плотовъ денегъ онъ не въ состояніи былъ уплатить сполна лѣсовладѣльцамъ, у которыхъ кредитовался, а самъ съ должниковъ почти ничего не получилъ…

Въ деревнѣ мужики не узнали Ивана Арефьича: похудѣлъ и посѣдѣлъ. Но онъ не отчаявался.

— Только бы Богъ далъ здоровья, — говорилъ онъ: — свѣтъ не безъ добрыхъ людей. Знаютъ меня, — помогутъ опять подняться.

Но подняться ему не пришлось. Все лѣто онъ покашливалъ, жаловался на боль въ груди и боку. Къ Рождеству Богородицы Ивана Арефьича сильно прихватило; онъ велѣлъ послать за священникомъ, исповѣдался и причастился. Спустя два дня онъ позвалъ сыновей и дочъ, которая была уже выдана замужъ и пріѣхала навѣстить больного, — говорилъ, какъ они должны жить, если Богъ пошлетъ по его душу и они останутся одни. Свою рѣчь онъ заключилъ словами:

— Помни, Петръ: будь ты меньшому брату вмѣсто отца. Не обидь его. Позабудешь слова отца, тебя Господь позабудетъ. Эхъ, Андрюша, не привелъ Владыко милостивый дождаться мнѣ, когда ты выростешь да на свои ноги встанешь!…

Ночью больной началъ метаться и тосковать.

— Дайте образъ! — проговорилъ умирающій и поднялся въ постели.

Зажгли передъ иконами лампады и свѣчи. Дѣти стали молиться и подходить одинъ за другимъ къ отцу, становясь передъ нимъ на колѣни. Дошла очередь до Андрея. Припалъ онъ головою къ ногамъ отца и зарыдалъ.

— Батюшка!… не умирай… Поживи, кормилецъ, съ нами?

Потухшіе глаза отца блеснули и слезы заструились по его впалымъ и пожелтѣвшимъ щекамъ.

Къ утру Ивана Арефьича не стало.

Вскорѣ послѣ смерти Ивана Арефьича кредиторы продали его домъ, и семья перешла на житье въ оставшійся флигелекъ. Годъ прожили они вмѣстѣ, но на второй Петръ сталъ говорить, что землей не стоитъ заниматься, — прибыли нѣтъ никакой, — что лучше флигель продать и поискать другихъ занятій; самъ онъ думаетъ переселиться къ тестю, чтобы заняться по коммерціи, а Андрею хорошо бы поступить въ городѣ къ купцу въ мальчики. Андрей сказалъ, что старшій братъ воленъ дѣлать, что хочетъ, но онъ не пойдетъ дальше села Петровскаго, гдѣ лежатъ кости отца съ матерью и бабушки. Флигелекъ скоро былъ проданъ, старшій братъ уѣхалъ, а Андрей перебрался въ село и поступилъ въ ученики къ садовнику. Міръ принялъ отъ нихъ отцову душу, а ихъ нѣтъ: «земля плоха». Вырученныя за флигель деньги Петръ взялъ съ собою, выдавъ Андрею всего десять рублей.

— У меня цѣльнѣе будутъ твои деньги, — сказалъ онъ: — я пущу ихъ въ оборотъ и тебѣ пойдетъ процентъ.

Семь лѣтъ прожилъ Андрей сперва въ качествѣ ученика, а потомъ помощника садовника. Онъ скоро выучилъ латинскія названія растеній и познакомился съ ихъ культурою. Какъ въ школѣ, бывало, изумлялъ онъ учительницъ своими способностями, такъ теперь, если еще не болѣе, приводилъ онъ въ удивленіе садовника: черезъ годъ онъ зналъ то же самое, что и садовникъ. Этого мало: при содѣйствіи учительницы, онъ выписалъ себѣ нѣсколько книжекъ по садоводству и такимъ образомъ къ практическому знанію садоводства присоединилъ теоретическое. Къ дѣлу Андрей относился добросовѣстно и съ любовью, съ какой рѣдко относятся люди. Въ послѣдній годъ помѣщикъ, пріѣзжавшій въ свое родовое имѣніе жить на лѣто, устроилъ метеорологическую станцію и Андрея, по указанію конторы, назначили наблюдателемъ.

IV.

Андрей былъ здоровый и красивый парень. Высокій, съ умнымъ лицомъ и большими голубыми глазами; волосы бѣлокурые, кудрявые. Одѣвался всегда чисто: въ будни ходилъ въ синей блузѣ и черныхъ панталонахъ, а въ праздники — въ цвѣтной шерстяной рубашкѣ, поверхъ которой надѣвалъ чернаго сукна короткій кафтанъ и плисовые шаровары, а на головѣ носилъ фуражку или маленькую поярковую шляпу, въ какихъ обыкновенно ѣздятъ столичные ямщики-троечники. Андрей не пилъ водки и не курилъ табаку; любимымъ его занятіемъ въ свободные часы было почитать книжку или газеты, которыя получались конторою, а въ праздники — пѣть въ церкви на клиросѣ. Часто видѣлся съ крестовымъ братомъ, по старой памяти заходилъ иногда въ школу, гдѣ были уже новыя учительницы, — прежнія переведены въ другія школы, — и помощникомъ одной изъ нихъ въ младшемъ отдѣленіи состоялъ Василій Кашинцовъ. Весной его изрѣдка видали на деревенскихъ хороводахъ, а зимою на бесѣдкахъ; многія дѣвки заглядывались на красиваго и щеголеватаго парня, но одна Татьяна могла завладѣть сердцемъ и умомъ Андрея. Онъ давно ее зналъ и отличалъ отъ другихъ дѣвокъ, какъ болѣе красивую, ловкую и веселую; но онъ никогда съ ней не заговаривалъ и разъ какъ-то, послѣ встрѣчи съ Татьяной, началъ о ней думать, но, точно опомнился, накинулся скорѣе на работу и работалъ до тѣхъ поръ, пока усталость не выгнала изъ головы всякую мысль о красивой дѣвкѣ.

Весною прошлаго года садовникъ пригласилъ дѣвокъ выполоть въ саду траву и расчистить дорожки; въ числѣ пришедшихъ была и Татьяна: подъ предлогомъ заработать себѣ на покупку ленты, она отпросилась у матери и тихонько отъ отца ушла въ село. Андрей, проходя дорожкой, замѣтилъ Татьяну у одной изъ куртинъ и хотѣлъ миновать, но она сама остановила его.

— Что не поглядишь, ладно ли я работаю?

Молодой садовникъ пріостановился и посмотрѣлъ на работу, но ни слова не промолвилъ. Татьяна первая заговорила.

— Ты чего не ходишь къ намъ гулять?

— Некогда… Дѣломъ я занятъ. — Андрей говорилъ, а самъ смотрѣлъ въ сторону: онъ какъ будто избѣгалъ встрѣчи со взглядомъ этой дѣвки.

— Не все, чай, дѣло, — бываетъ коли и свободное время? — Татьяна, подоткнувъ ситцевый передникъ, стояла передъ смущеннымъ парнемъ и глядѣла на него прямо своими большими карими глазами. — Нѣтъ, Андрей Иванычъ, ты, должно, нами, деревенскими-то, брезгуешь…

— Чего мнѣ брезговать? Самъ такой же, — не баринъ.

— А ты ходи… Вотъ, въ воскресенье, станемъ хороводы водить, пѣсни играть… Весело!

Андрей поднялъ глаза.

— Приходи! — голосъ Татьяны звучалъ такъ призывно и сама она глядѣла на него такъ хорошо, любовно, что у Андрея вдругъ стало весело на душѣ, и онъ почувствовалъ что-то небывалое никогда прежде въ своей широкой груди.

— Приду, — сказалъ онъ рѣшительно, тряхнувъ кудрями, и отправился дальше по саду.

— А что же ты не попрощался? — воротила его Татьяна.

— Да вѣдь, чай, сегодня увидимея?

— Я сегодня уйду домой. Матушка только на день меня ослобонила.

Всю ночь продумалъ онъ о Татьянѣ.

Въ воскресенье Андрей пошелъ за обѣдню. Съ клироса онъ увидѣлъ Татьяну. Въ голубомъ сарафанѣ, съ бѣлыми кисейными рукавами, она стояла впереди и усердно молилась.

«Экая дѣвушка!» — подумалъ Андрей и старался больше не оглядываться.

— Ты сегодня былъ въ голосѣ, Андрей Иванычъ, — сказалъ по окончаніи службы дьячокъ. — Хоть бы въ хоръ самого владыки. Многимъ даромъ тебя Богъ наградилъ.

Андрей сконфузился.

— Что вы, Алексѣй Иванычъ…

Изъ церкви Андрей, по обыкновенію, зашелъ помолиться на могилы отца и матери. Татьяна, вмѣстѣ съ снохою, поджидала его у церковной ограды. Она вскинула на пригожаго садовника глаза и улыбнулась.