РМ 1883 № 12 (ДО)

БАРСКАЯ ДОЧЬ.

(Разсказъ доктора).

I.

Спустя, — насколько мнѣ помнится, — годъ или два послѣ того, о чемъ я вамъ разсказывалъ, — такъ началъ Иванъ Ивановичъ, когда все общество, слушавшее его наканунѣ, собралось въ его маленькой гостиной, — я былъ переведенъ въ N—скій полкъ, стоявшій въ О—ой губерніи, да и расквартированъ-то онъ былъ въ уѣздѣ. Чушь и глушь, знаете, были порядочныя… Но такъ какъ я переводился съ повышеніемъ, то и зазнаваться особенно было нечего.

Небезъизвѣстно вамъ, конечно, господа мои, что рѣдкій изъ насъ, и особенно мелкотравчатыхъ врачей, проживетъ вѣкъ, не натолкнувшись на какую-нибудь драму… Да еще. хорошо, если на одну… Я говорю про заправскую драму, не считая тѣхъ неизбѣжныхъ трагическихъ моментовъ, которые сопровождаютъ всякую смерть и при которыхъ намъ нерѣдко приходится присутствовать. Такъ я говорю о заправской драмѣ. Да еще мало, что просто только натолкнешься. Случается, что какъ-то самъ собой, невѣдомо, и самъ затянешься въ нее: сначала по сердоболію, потомъ какъ-то обстоятельства ужь такъ запутаются, а тамъ, глядишь, люди, съ которыми столкнула тебя судьба въ критическій моментъ, уже стали къ тебѣ такъ близки, какъ будто ты вѣкъ съ ними прожилъ.

Такъ вотъ, мѣсяца черезъ три, какъ только я устроился съ квартирой, къ вечеру (а начиналась осень и смеркалось рано), мнѣ подаетъ деньщикъ заклеенное облаткой письмо. Развернулъ: почеркъ, женскій, бѣглый, дрожащій; нѣкоторыя слова отъ волненія или поспѣшности смазаны. Написано: «умоляю, докторъ, придти немедленно: еще минута — и будетъ все кончено». Подписи нѣтъ. Я велѣлъ позвать принесшаго письмо. Вошла мѣщанка съ кривымъ глазомъ и большимъ краснымъ носомъ, но при этомъ стыдливая и застѣнчивая.

— Далеко? — спросилъ я.

— Ахъ, нѣту… Вотъ только что уличку пройти… Только ужь грязь — несусвѣтимая грязь!… Ни въ жизнь не пошла бы, кабы ежели не человѣкъ захворалъ… Только что и есть — по человѣчеству жалко.

— У васъ?

— Ахъ, нѣту!… У постояльцевъ…

— Ето такіе? Чиновники? — спрашивалъ я, между тѣмъ, наскоро вздѣвая на себя амуницію.

— Ахъ, нѣту… Изъ Петербурга, вишь, присланы… Сказано только что намъ: «присматривайте», а больше мы ничего не знаемъ.

— Не знаете, что у нихъ случилось?

— Ахъ, нѣту… Богъ ихъ знаетъ!… Мы живемъ съ мужемъ смирно, все равно вотъ — монахи: ни дѣтей у насъ, ни собакъ, ни родни какой (другая какая есть родня-то — изъ дому выживетъ); кошекъ — и тѣхъ не держимъ… Мы ни до чего стараемся себя не допускать… Сказано намъ: «присматривайте неравно», а мы больше ничего не знаемъ.

Мы уже грузно шлепали по грязи въ застилавшей насъ все больше кромѣшной тьмѣ, а мѣщанка все говорила, идя сзади меняч

— Мы имъ довольны: ни шума, ни драки отъ него, ни шкандаловъ… Тихо живетъ. А то на него, должно, находитъ: запрется, не говоритъ, къ себѣ дня три не пускаетъ, не пьетъ, не ѣстъ, водки только купитъ (ну, только безъ дебоша)… А тутъ вотъ дни три, какъ она стала ходить. И опять же ни шума, ни шкандала отъ этого самаго… Тихо ведутъ себя. А намъ что: мы сами боимся трогать, только бы насъ не трогали, — мы всякаго стыда боимся… А сказано намъ: «присматривайте неравно что»; мы больше ничего не знаемъ.

Такъ мы дошли до обычнаго мѣщанскаго трехъ-оконнаго домика, раздѣленнаго со двора сѣнями на двѣ половины. Хозяйка отворила мнѣ дверь направо.

— Докторъ? — спросилъ меня тихо женскій голосъ въ темной передней.

— Да.

— Хозяйка, пожалуйста, самоваръ… горячей воды, — сказалъ тотъ же голосъ, и затѣмъ холодная, сухая рука схватила мою руку и стремительно увлекла меня за перегородку.

— Можно спасти, — говорила молодая женщина, задыхаясь. — Всего пять минутъ… Не больше пяти минутъ, какъ… я успѣла дать ему молока… Рвота была вызвана.

Ни я, ни она не посмотрѣли другъ на друга. При свѣтѣ маленькой керосиновой лампы, мы оба глядѣли въ блѣдное, вытянутое, постоянно спазматически морщившееся лицо больнаго, лежавшаго на кровати, въ черномъ сюртукѣ, съ растегнутой голой грудью. Волосы на головѣ спутаны, зрачки расширены, бѣлки выразительно выкатились, взоръ блуждалъ безучастно и холодно… Для меня были ясны всѣ признаки отравленія.

Дѣйствительно, своевременная помощь возъимѣла свои результаты: здоровье больнаго было внѣ всякой опасности. Но онъ былъ еще очень слабъ и нервенъ. Впрочемъ, нервность, повидимому, была уже его органическимъ недостаткомъ. Когда онъ пришелъ въ себя, первое движеніе, сдѣланное имъ, показывало раздраженіе и недовольство.

Когда Нина (я уже узналъ ее, хотя мы не говорили объ этомъ другъ другу ни слова) подала ему стаканъ съ водой, онъ нервнымъ жестомъ отвелъ ея руку со стаканомъ, отвернулся лицомъ къ стѣнѣ и проговорилъ: «напрасно… совершенно напрасно!..» И замолчалъ. Нина съ выраженіемъ полурастерянной скорби отошла отъ него, поставила на маленькій столикъ у его кровати стаканъ и вышла въ сосѣднюю комнату. Я присѣлъ къ больному и, слушая пульсъ, всматривался въ его фигуру. То былъ еще очень молодой человѣкъ, лѣтъ 27—28, повидимому, менѣе чѣмъ средняго роста, худой и слабой комплекціи, лицо тоже было худое, щеки ввалились; носъ и губы небольшіе, тонкіе, глаза изъ-сѣро голубые, съ нависшими надъ ними полуутомленными вѣками; небольшая русая борода и русые волнистые волосы на головѣ, — нее это, вмѣстѣ взятое, придавало ему ту красоту интеллигентнаго типа, который не столько поражалъ изяществомъ и стройностью частей, сколько рѣзкимъ, характернымъ выраженіемъ какой-нибудь одной части лица, — глазъ, лба или губъ, бросающихъ отраженные лучи уже на всю физіономію.

Иногда такое выраженіе бываетъ обаятельно, несмотря на самые грубые диссонансы, которые кладетъ на такія лица происхожденіе изъ низшихъ общественныхъ слоевъ. То иногда въ губахъ останется непріятная слащаво-рабская и подхалюзническая складка, которую вы встрѣчали такъ часто у сельскаго подвыпившаго батюшки или у сидѣльца въ лавочкѣ, то расплюснутые, широкіе ногти и суставы на пальцахъ, выдающіе случайность породы. Это иногда производитъ рѣзко-непріятное впечатлѣніе въ такихъ фигурахъ, въ особенности когда онѣ покойны. Но достаточно малѣйшаго импульса, чтобы основное выраженіе вдругъ освѣтило все ихъ существо и въ мигъ исчезли всѣ такія шероховатости. У моего паціента именно была такая непріятная складка около губъ и такіе же некрасивые, расплюснутые ногти. Но за то въ изгибѣ мягкихъ бровей и линіи лба у волнистыхъ волосъ была какая-то неизъяснимая прелесть, говорившая объ упорной, беззавѣтной работѣ души и ума. Трудно, конечно, передать это словами…

Принесли лѣкарство; я далъ ему дозу и ждалъ, когда онъ успокоится или заснетъ. Заснулъ онъ скоро, и тихо вышелъ въ сосѣднюю комнату. Нина сидѣла въ креслѣ, въ знакомой уже мнѣ позѣ, съ не менѣе знакомымъ выраженіемъ холоднаго ужаса на лицѣ, застывшая, неподвижная.

И какъ же она измѣнилась, господа, мои!… Я уже не видѣлъ въ ней ни той Нины, порывистой, страстной, нервной и гордой, но, вмѣстѣ, сіяющей молодой жизнью восемнадцатилѣтней дѣвушки, когда она навѣстила насъ съ женой въ N.; не узнавалъ я въ ней и той робко-смущенной своимъ необычнымъ положеніемъ мужицкой жены, но полной женскаго, деревенскаго здоровья. Теперь я видѣлъ молодую женщину, молчаливую, замкнутую въ себя, сдержанную, съ задумчивой грустью на лицѣ, какъ будто она провела нѣсколько лѣтъ сидѣлкой въ больницѣ или сестрой милосердія въ военномъ лазаратѣ. Даже выраженіе холоднаго ужаса на ея лицѣ не было уже такимъ наивно-неожиданнымъ, какъ то было прежде; оно какъ-то казалось въ ней теперь обычнѣе. Впрочемъ, можетъ быть, это такъ казалось теперь именно. Обстоятельства, столкнувшія насъ, были не совсѣмъ обычныя… Она тотчасъ же замѣтила, что я вошелъ, и поднялась мнѣ навстрѣчу.

— Вы теперь вполнѣ увѣрены, докторъ, что нѣтъ никакой опасности? — спросила она, пытливо глядя мнѣ въ глаза, съ выраженіемъ такого гнетущаго страданія, что мнѣ стало страшно.

— Вполнѣ! Примите и вы полдозы… Вамъ необходимо… Успокойтесь, — сказалъ я, подавая ей лѣкарство.

— Вы меня узнали? — чуть улыбаясь, шепотомъ проговорила она и пожала мнѣ руку.

— Да, конечно…

— Вотъ судьба! — проговорила она еще тише. Затѣмъ она хотѣла что-то еще сказать, заикнулась, но промолчала, и потомъ спросила: — Скажите, что я должна буду дѣлать еще, когда вы уйдете? Что ему будетъ нужно?… Какъ я счастлива, что судьба послала васъ, — прибавила она съ такой неожиданной искренностью и неподдѣльной радостью, что я смутился.

— Я вамъ скажу; но не можете ли вы мнѣ хотя намекнуть на причины… Отъ этого можетъ зависѣть…

Вдругъ она вся заволновалась въ испугѣ и тѣнь неудовольствія мелькнула по ея лицу.

— Бога ради… Развѣ безъ этого нельзя? Вѣдь, можно? Скажите, докторъ, можно? — крѣпко сжимая мнѣ руку, говорила Нина чуть не со слезами на глазахъ. — Кромѣ меня и его, объ этомъ не знаетъ никто… Да вотъ вы… Неужели будетъ дознаніе, полиція?…

— Нѣтъ, нѣтъ, успокойтесь, — сказалъ я, — я васъ не вынуждаю… Если я спросилъ, то чисто въ медицинскихъ цѣляхъ.

— Вы мнѣ вѣрите? Онъ самъ принялъ ядъ. Вотъ его записка. Довольно?… А больше зачѣмъ же?… Выносить на позоръ… это.... на пустое любопытство людей…

Нина закрыла лицо руками и помолчала.

— Нина, вы меня обижаете, — замѣтилъ я. — Я уже вамъ сказалъ…

Но Нина не слыхала или не хотѣла слушать меня и продолжала, все еще закрывъ глаза руками:

— Причины?… Да развѣ можно… это… измѣрить… передать въ двухъ словахъ… Эти муки… Ихъ надо чувствовать, вотъ тутъ, вблизи ихъ… боясь прикоснуться къ нимъ… Все, что я знала, видѣла раньше, — и тамъ… и тамъ, — все это передъ ними… Докторъ, можно, чтобы все это осталось между нами, можно? Скажите? — спросила она порывисто, опять сжимая мнѣ руку.

— Можно, можно… Будьте спокойны, — поторопился отвѣтить я. — Только скажите, ручаетесь ли вы, что онъ настолько, все-таки, владѣетъ собой, что не повторитъ чего-либо подобнаго? Иначе, надо предусмотрѣть…

— Да, ручаюсь! — твердо выговорила она, и даже какъ будто нѣсколько враждебный ко мнѣ огонь блеснулъ въ ея карихъ глазахъ. — Скажите, что и какъ я должна давать ему по вашему рецепту?

Я далъ ей наставленіе и поспѣшилъ уйти, обѣщавъ навѣстить больнаго на завтра утромъ.

Нѣтъ, это ужь не прежняя Нина, думалъ я, нѣтъ. Даже этотъ враждебный огонекъ, мелькнувшій на минуту въ ея глазахъ и напомнившій что-то знакомое, даже и онъ не могъ изгладить того, совершенно новаго впечатлѣнія, какое произвела на меня Нина… Жалко мнѣ ее съ чего-то стало, господа мои!… жалко, потому что полюбилъ я ее въ этотъ моментъ еще больше, ближе она какъ-то стала мнѣ, роднѣе.

На утро мнѣ къ нимъ, однако, попасть не удалось. Рано, чуть не съ разсвѣтомъ, я былъ потребованъ въ полковую больницу на ампутацію, гдѣ долженъ былъ провозиться, по крайней мѣрѣ, до обѣда. Впрочемъ, я сказалъ женѣ, что если пришлетъ Нина, пусть дадутъ мнѣ знать тотчасъ же. Когда я вернулся домой, оказалось, что за мной Нина не присылала. Полагая, что никакой опасности, слѣдовательно, не предвидится для ея больнаго, я рѣшилъ немного отдохнуть, чтобы уже зайти къ ней вечеромъ. Было темно и грязно на улицѣ; еще темнѣе и грязнѣе было во дворѣ, и сѣняхъ дома мѣщанки. Ворота и двери вездѣ были отперты, но ни огня, ни самой мѣщанки нигдѣ не было видно. Съ трудомъ пробравшись черезъ дворъ, я, забывъ ходъ, совсѣмъ потерялся въ темныхъ сѣнцахъ. Я только слышалъ, какъ за одной дверью громко раздавался чей-то раздражительный голосъ; мнѣ даже казалось., что эта дверь была пріотворена, но я тщетно старался найти ее ощупью. Пока я нашелъ, наконецъ, ее, — я могъ совершенно ясно разслышать все, что говорили за дверью. По первымъ же фразамъ я понялъ, что это говоритъ мой паціентъ. То былъ голосъ слабый, но напряженный, который, казалось, готовъ былъ каждую минуту перейти въ отчаянный визгливый выкрикъ глубоко-потрясеннаго человѣка. Онъ говорилъ скоро, словно теряя слова, путаясь.

— Вы знаете, я самъ сынъ мужика… настоящаго мужика, — говорилъ онъ приблизительно такъ. — Выдумаете, у насъ нервъ нѣтъ?… Выдумаете, нервы — это привилегія?… Комки нервъ!… Какія красивыя слова!… Комки нервъ!… Я самъ сынъ мужика, — напряженно шепталъ онъ, хотя такъ ясно и отчетливо, что я могъ слышать его отъ слова до слова: — и мнѣ говорятъ… про него!… Мнѣ указываютъ… мнѣ рекомендуютъ его, мужика… Зачѣмъ вы тамъ? Отъ пресыщенія, отъ душевнаго зуда… Вы ищете… вамъ нужно сильныхъ ощущеній… декорацій… вамъ хочется растравить свой вкусъ… свой притупленный вкусъ остротой… новыхъ… (Мнѣ казалось, онъ задохнется: до такой степени напряженности достигъ его слабый голосъ). Вы кощунствуете… кощунствуете! — вдругъ закричалъ онъ, и въ его голосѣ послышались чуть не рыданія.

Я уже отворилъ дверь и мнѣ такъ показалось неловкимъ войти въ этотъ моментъ. Признаюсь вамъ, я былъ въ очень скверномъ положеніи. Несмотря на то, что я старался громче снимать калоши, собѣсѣдники, повидимому, рѣшительно забыли все окружающее. А, между тѣмъ, попрежнему, рѣзко и отчетливо доносились до меня слова возмущеннаго молодаго человѣка:

— Если вы тамъ, у этого посконнаго мужика… моего родича… если вы тамъ… отъ пресыщенія, то я… я здѣсь… я здѣсь — отъ голода!.. Зачѣмъ вы опять пришли ко мнѣ?… Пристыдить… своими жертвами, своимъ великодушіемъ?… Живите тамъ… Вы, можетъ быть, каетесь въ грѣхахъ?… Мнѣ не въ чѣмъ каяться!… Я не пойду… не пойду назадъ туда… Не пойду! — истерически выкрикнулъ онъ.

Я уже теперь могъ не только слышать, но и видѣть его. Онъ стоялъ, заложивъ руки за спину и прислонившись къ стѣнѣ (Нину я не могъ видѣть за дверью). Несмотря на страстность своей рѣчи, онъ, видимо, старался ни однимъ жестомъ не выдать своихъ ощущеній. Притомъ, онъ, должно полагать, былъ очень слабъ еще; колѣни у него какъ будто подгибались, такъ какъ онъ постоянно переступалъ съ ноги на ногу; весь онъ какъ-то смотрѣлъ осунувшимся, голова постоянно уходила въ плечи, и только въ лихорадочной, безпокойной бѣготнѣ глазъ да въ напряженныхъ повышеніяхъ и пониженіяхъ голоса выражалась вся страстность его возмущенной души.

Я уже хотѣлъ войти, какъ услыхалъ голосъ Нины, и невольно остановился въ дверяхъ.

— Вы неправы… относительно меня неправы, — чуть слышно донесся до меня ея голосъ, какой-то убитый, болѣзненный.

— Мы всегда передъ вами были неправы, — быстро сказалъ ея собесѣдникъ, — это не новость. Вы — подвижники… мы — эгоисты!… Намъ, какъ извѣстно, нечего терять… Вы бѣжали отъ своихъ, отказались отъ всего этого, своего, а вотъ я, мужикъ, хочу взять все это, въ чемъ вы потеряли смыслъ… отъ пресыщенія… Все, все возьму! И всему придамъ свой смыслъ, вкусъ… При этихъ условіяхъ, конечно, не легко намъ понять другъ друга… Оставимте это! — вдругъ перервалъ онъ себя и перешелъ въ другой уголъ, засмѣявшись жиденькимъ смѣхомъ.

Я вошелъ и сказалъ:

— Часто приходится врачамъ быть невольными участниками интимныхъ минутъ, но я еще никогда не былъ въ такомъ безвыходно-неловкомъ положеніи.

Но мое оправданіе не произвело ни на Нину, ни на ея собесѣдника никакого впечатлѣнія. Онъ остановился въ углу, спокойный и сдержанный, а Нина, блѣдная, худая (и такая она мнѣ показалась тогда маленькая, нѣжная, хрупкая!), медленно поднялась съ мѣста, протянула мнѣ руку и, указывая на моего паціента, сказала тихо, улыбаясь:

— Онъ не слушается меня, докторъ.

Молодой человѣкъ, не измѣняя позы, стоялъ у стѣны.

Мы познакомились другъ съ другомъ, пожавъ руки. Онъ спокойно далъ мнѣ выслушать пульсъ, хотя нѣсколько пренебрежительно, какъ на комедію, смотрѣлъ вообще на мой визитъ. Онъ былъ совсѣмъ здоровъ, хотя и слабъ еще. И это мнѣ какъ-то даже показалось непріятно. Мнѣ казалось, что больна-то и требуетъ помощи и вниманія Нина, а не онъ. Едва я внимательнѣе взглянулъ на ея лицо, какъ меня поразила на немъ печать душевныхъ мученій и безсонныхъ ночей.

— Вы здоровы, — сказалъ я молодому господину, нѣсколько даже грубо отстранивъ его руку, — а вотъ она больна дѣйствительно, и намъ не мѣшало бы позаботиться о ней и не увеличивать, по крайней мѣрѣ…

Я не договорилъ въ недовольномъ раздраженіи, охватившемъ меня при видимомъ безсердечіи моего паціента. Я подошелъ къ Нинѣ.

— Какія наши боли: намъ терять нечего, — пробормоталъ молодой человѣкъ и, взявъ со стола шляпу, вышелъ.

Я былъ раздосадованъ. Нина чуть не съ мольбой смотрѣла мнѣ въ глаза, торопливо и внитательно ловила мои наставленія, обѣщалась все, все исполнить, увѣряла, что она вовсе не такъ больна, — вообще старалась всячески сгладить непріятное впечатлѣніе на меня молодаго человѣка. Но, повидимому, ей хотѣлось, чтобы я поскорѣе кончилъ свой визитъ. Она сказала:

— Теперь, докторъ, нѣтъ никакой особой опасности… Благодарю васъ отъ души (и она такъ искренно пожала руку)… Вы не безпокойтесь приходить завтра, если я не приду къ вамъ сама… А я непремѣнно, непремѣнно приду…

И она опять говорила съ такой мольбой, съ такимъ извиненіемъ. И опять она мнѣ показалась такой маленькой, слабой, хрупкой, забитой.

Теперь она была въ простенькомъ, черномъ платьѣ, узкомъ и поношенномъ, но какъ разъ, кажется, теперь пришедшимся ей по исхудалому, слабому тѣлу; бѣлый вязаный платокъ былъ накинутъ на плечи, и она старалась кутаться въ него, чтобы согрѣть свои охолодѣвшіе нервы, а отчасти, можетъ быть, скрыть и свой не совсѣмъ чистый воротничекъ, иногда мелькавшій изъ-подъ платка. Черная коса, не свитая, а чуть закрученая пальцами, тяжело держалась на гребенкѣ; густыя рѣсницы, казалось, едва поднимались надъ усталыми, больными глазами, съ синими кругами внизу… И при всемъ этомъ такая она была робкая, смиренная духомъ. И что это была за своеобразная, жгучая и жуткая красота!… Двѣ-три секунды я смотрѣлъ на нее, не спуская глазъ… Да, господа мои, есть красота, передъ которой… пасуемъ и мы, солидные эскулапы!… Помню, мнѣ тогда пришла въ голову мысль: говорятъ, что красота — это нѣчто неизмѣнное, абсолютное… Нѣтъ!… Есть только красота типа, столь же глубокая, столь же фатальная, органическая, непобѣдимая, сколько и разноформенная, разнообразная, но всегда одинаковая и обязательная для другаго, однороднаго съ нею типа… Что мнѣ, напримѣръ, красота Венеры или Діаны, Сикстинской мадонны?… Богъ съ вами! можетъ быть, я профанъ, грубый бауэръ; но что же мнѣ, однако, дѣлать, если типъ этой красоты, ничего не говоритъ моему сердцу? А вотъ красота Нины — это другое дѣло. Я ее постигаю, ибо она присущею ей односторонностью рѣзала не только глаза, но и сердце… медицинское, господа мои, медицинское сердце стараго эскулапа. Можетъ быть, велико, но ужасно время, создавшее типъ красоты истекающаго кровью сердца…

А, вѣдь, съ Ниной это и было… Вы ужь простите, что я впередъ забѣгаю. Вѣдь, Нина для насъ словно родная стала, своя… Вѣдь передо мной вся-то ея безконечная драма вотъ какъ здѣсь, словно на блюдечкѣ… Какъ же мнѣ не знать теперь, какъ- это сердце-то кровью истекало?… Да я и тогда ужь догадывался (чего догадывался! съ перваго же взгляда на нее зналъ, въ чемъ тутъ все будетъ дѣло)!… Ахъ, страданія, страданія!… — сказалъ неожиданно Иванъ Ивановичъ, взволнованный, обычнымъ жестомъ гладя свою лысину. — Возвести въ перлъ красоты страданія души, муки Тантала — это прогрессъ! — закричалъ наивный нѣмецъ, стукнувъ краснымъ кулакомъ по столу и обводя всѣхъ слушателей добродушно выкатившимися и блестѣвшими въ гнѣвѣ глазами, — это не прогрессъ… это — чортъ знаетъ что такое, чортъ знаетъ что!… Прогрессъ — довести людей до созданія страдальческаго типа красоты!…

Онъ помолчалъ и потомъ прибавилъ:

— Я, конечно, медикъ, человѣкъ объективной, такъ сказать, науки; вы можете сказать, что у меня, можетъ быть, нѣсколько спеціальный взглядъ на красоту… Это такъ, это такъ!… Но вы не имѣете права думать, что у меня у самого нѣтъ сердца, — застучалъ онъ грозно на всѣхъ толстымъ пальцемъ по краю стола. — Я не лишился способности стонать, когда мнѣ больно… А мнѣ больно! — заключилъ онъ и, съ глазами полными слезъ, шумно вылѣзъ изъ-за стола и вышелъ въ другую комнату.

Такой неожиданный пассажъ со стороны добродушнаго доктора привелъ его гостей въ немалое смущеніе. Нѣсколько минутъ въ комнатѣ стояла тишина, пока не вернулся докторъ. Онъ принесъ съ собой огромный графинъ съ водой и стаканъ, серьезно поставилъ на столъ и, сконфузившись самъ, проговорилъ: «Вы ужь меня простите… Вѣдь, господа, не любовную же я вамъ только исторію, въ самомъ дѣлѣ, передаю».

Онъ положилъ голову на руки, помолчалъ и потомъ тихо и медленно сталъ продолжать:

— Ни во весь слѣдующій день, ни въ еще слѣдующій Нина къ намъ не заходила. Полагая, что она могла слечь и, изъ ложнаго стыда или изъ самонадѣянности, въ надеждѣ на свою выносливость, она нарочно не посылаетъ за мной, я зашелъ въ домъ мѣщанки. Мѣщанка сообщила-мнѣ, что жилецъ ея съѣхалъ на другую квартиру, «можетъ, къ ней, — прибавила она, — вѣдь, она, сама-то, у насъ не жила; жилъ только онъ.... А можетъ и совсѣмъ уѣхалъ.... Кто ихъ знаетъ! Имъ есть приказъ, чтобы безъ отмѣтки квартиру не мѣнять, а онъ вонъ до сихъ поръ отмѣтки не несетъ.... Что имъ отмѣтки! А гдѣ они теперь, я не знаю.... Мы этому дѣлу не интересаны»… Въ такомъ же невѣдѣніи и недоумѣніи ушелъ и я отъ мѣщанки. Но Нина такъ часто исчезала съ моихъ глазъ и такъ всегда неожиданно, что я уже привыкъ утѣшать себя мыслью, что я связанъ съ нею какими-то таинственными нитями и что я ее, въ концѣ-концовъ, непремѣнно встрѣчу.

Вернулся я домой и еще не успѣлъ въ точности передать своихъ соображеній женѣ насчетъ новаго исчезновенія Нины, какъ къ намъ вошла она.

Я взглянулъ на нее, и вдругъ у меня сжалось сердце. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что ужь тутъ все кончено… Тутъ не было ни порыва, ни увлеченія, ни заблужденія: тутъ былъ обѣтъ. Вотъ такой-же обѣтъ, какой даютъ монахини передъ постриженіемъ.

Послѣ нѣсколькихъ обычно-житейскихъ фразъ, Нина, неожиданно смутившись, тихо сказала мнѣ:

— Вы несправедливы къ нему… Вы обидѣлись на него, да?

— Мнѣ было больно за васъ… Онъ былъ жестокъ къ вамъ.

— Онъ? Жестокъ? — тихо повторила она и, какъ бы въ недоумѣніи, покачала головой. — И это вы говорите, вы, докторъ?! — упрекнула она меня.

— А что?

— Неужели для васъ жестокость страдающаго въ отношеніи къ другимъ больнѣе жестокости самыхъ этихъ страданій?…

— Смотря, конечно, потому, какъ.... — сталъ было я оправдываться.

Какъ вдругъ Нина встала и быстро, въ волненіи, проища раза два молча но комнатѣ.

— Я вамъ скажу: когда онъ вернулся послѣ васъ, онъ долго не говорилъ ни слова, — заговорила она, присѣвъ опять на стулъ, опустивъ глаза и не глядя ни на меня, ни на жену, — и ходилъ, шатаясь, какъ на вѣтру, вдоль комнаты и молчалъ, молчалъ упорно, когда я старалась заговорить съ нимъ, успокоить его… Потомъ вдругъ остановился, закрылъ, рукой глаза и зарыдалъ… Я, подбѣжала къ нему. «Уйдите, — заговорилъ онъ шепотомъ, — уйдите отъ меня, оставьте насъ… Оставьте… однихъ!… Что мы вамъ?… Мы одни, мы одиночки, мы паріи… У насъ нѣтъ еще ни сестеръ, ни братьевъ, ни отцовъ, а тѣмъ болѣе…»

Нина не договорила и замолчала.

— Онъ еще слишкомъ слабъ, — замѣтилъ я.

Помолчавъ минуту, она сказала торопливо:

— Я пришла съ вами проститься.... И теперь уже навѣрно надолго.... навсегда, можетъ быть, — прибавила она, улыбнувшись.

— Да, я это предчувствовалъ, — быстро сказалъ я. И въ тонѣ моего голоса зазвучала ли какая-нибудь невольная сердечная нота, или уже въ самомъ дѣлѣ между нами и Ниной, благодаря судьбѣ, установились, независимо отъ насъ, близкія, интимныя отношенія, только Нина съ особымъ чувствомъ пожала мнѣ руку.

— Нина, не, забывайте насъ; можетъ быть, мы будемъ вамъ чѣмъ-нибудь полезны… Будьте какъ родная съ нами, не стѣсняйтесь… Вѣдь, вы тоже одна на свѣтѣ, — сказала моя жена, беря Нину за руку. — Съ деревней, конечно., у васъ есть связи… но…

— И онъ одинъ, — прибавила Нина.

— Вы съ нимъ?

— Да, вѣроятно.... я почти увѣрена.

— Далеко?

— Далеко… На востокъ…

Мы всѣ, по странному единодушію, замолчали.

Я, господа мои, нѣмецъ, какъ вамъ извѣстно, а нѣмцы чувствительны. У меня, у стараго дурака, горло перехватило, въ груди стѣснило… Конечно, конечно… Я ничего не говорю… Я готовъ молиться на нее… Но.... я нѣмецъ и притомъ врачъ: я не люблю страданій.

Я слышалъ, какъ жена тихо спросила Нину:

— Вы его любите, Нина?

Нина смутилась и растерянно смотрѣла въ лицо женѣ.

— Не знаю, — сказала она, словно въ недоумѣніи, и тихо покачала головой. Потомъ вдругъ поднялась и торопливо проговорила: — Если это любовь… то я никогда не знала и не буду знать выше этой любви! И вы, пожалуйста, обо мнѣ не грустите, — прибавила она такимъ неожиданно надменнымъ и холоднымъ тономъ, что, въ свою очередь, смутились мы.

— Если насъ судьба иногда сводила, то это не значитъ, что мы во всемъ понимаемъ другъ друга…

Это были ея послѣднія слова. Губы ея поблѣднѣли, глаза засвѣтились такъ знакомымъ мнѣ холоднымъ блескомъ, она выпрямилась, холодно пожала намъ руки и, гордая, надменная, вышла… И какая прекрасная!… Когда я смотрѣлъ вслѣдъ ея стройной и строгой въ своей простотѣ фигурѣ, мнѣ казалось, что она вотъ тутъ, на моихъ глазахъ, постепенно росла и росла, изъ маленькаго, хилаго, слабаго созданія вдругъ превратилась въ величавую тѣнь и скрылась.

Мы съ женой еще долго молчали, пораженные этой неожиданной перемѣной въ настроеніи Нины. Положимъ, оно намъ было уже не новость, и, тѣмъ не менѣе, мы были поражены.

— Какъ она иногда ужасно похожа на своего отца, — замѣтила мнѣ жена. — Признаюсь, онъ мнѣ былъ всегда противенъ, и по крѣпостническимъ принципамъ, и по личной безнравственности, но, случалось, когда онъ говорилъ о своихъ врагахъ… объ уступкахъ имъ.... въ немъ что-то было.... именно вотъ это… красивое… гордое… сильное…

— Барская дочь! — прибавилъ я, и хотя мнѣ было больно и горько, но почему-то… и эта ея вспышка, и эти случайно сорвавшіяся съ языка слова меня ободрили… Ей-богу! И не знаю почему! — наивно заключилъ Иванъ Ивановичъ, весело предложивъ своимъ гостямъ отдохнуть и закусить.

II.

— Ну-съ, а теперь пускай она разсказыкаетъ вамъ сама… Тутъ ужь я ни за что не отвѣчаю! — сказалъ Иванъ Ивановичъ, снова собравъ гостей вокругъ себя и вынимая изъ боковаго кармана пакетъ, видимо приготовленный заранѣе. — Вотъ тутъ разныя письма… У меня они давно всѣ перенумерованы по порядку. Остановки не будетъ. А потому, безъ дальнихъ объясненій, мы прямо перейдемъ къ дѣлу.

Черезъ полгода послѣ этой странной встрѣчи съ Ниной, въ которой, конечно, многое показалось вамъ загадочнымъ, мы получили отъ нея одинъ за другимъ нѣсколько пакетовъ. При первомъ находилась такая приписка, какъ и слѣдовало ожидать, не безъ странностей:

Т—ъ, 18…г. Январь.

Я вамъ разскажу все… Да, вы были правы, когда говорили, что я — одна на свѣтѣ. Вѣдь, дѣйствительно, ближе васъ, случайныхъ и добрыхъ знакомыхъ, у меня никого болѣе не осталось уже тамъ, въ Россіи. И даже у насъ обоихъ, — и у Колосьина ближе васъ нѣтъ, хотя, вы, докторъ, и не долюбливаете его… Какіе длинные, длинные здѣсь вечера и ночи!… Но мы молоды, бодры и свѣжи — и, Богъ дастъ, переживемъ ихъ… И такъ, я передамъ вамъ все. Вы, можетъ быть, и не предполагаете, что я при своей замкнутости, чуткой подозрительности и недовѣріи, страстно, однако, люблю откровенничать. И всю жизнь тайно страдала, что у меня не было друга, которому я могла бы открыть свою душу, который не только понялъ бы ее безъ словъ, безъ объясненій, но и освѣтилъ бы для меня самой ея смутный міръ… Теперь есть Колосьинъ и сынъ, — но послѣдній слишкомъ малъ, а первый ужь очень строгій и вдумчивый анатомъ, чтобы понимать то, что простая и добрая душа читаетъ между строками. Прочтите и не сердитесь больше на меня… Мнѣ самой такъ хочется вновь перечувствовать и продумать все, что я пережила. Я думаю, что переписка съ вами доставитъ мнѣ это удовольствіе.

Ваша Нина.

Января 16.

Я думала начать съ описанія всего, что случилось со мною съ того дня, какъ я вышла замужъ за Андрея. Я думала, что это будетъ легко, что мнѣ самой станетъ легче. Нѣтъ, это очень мудрено… и тяжело, хотя, кажется, вышло все такъ просто… Да и зачѣмъ вамъ разсказывать? Вы видѣли меня тамъ, въ деревенской хатѣ, знаете, кто мои деревенскіе родные, слышали, что и какъ они говорили… Вѣдь, они говорятъ все такъ искренно, такъ просто:, какъ думаютъ, чувствуютъ, такъ и говорятъ. Большей правды не скажу и я сама. Что касается моихъ личныхъ, внутреннихъ ощущеній, то они были такъ неуловимы, неопредѣленны и, въ то же время, такъ гнетущи… (Я говорю уже про послѣднее время).

Можетъ быть, потому и гнетущи, что я не могла ихъ ясно сознать, опредѣлить… Иногда я цѣлыми часами смотрѣла на своего ребенка, не спуская глазъ; и въ моемъ воображеніи расли картины, одна другой ужаснѣе: иногда мнѣ казалось, что между мною и моимъ прошлымъ выросла уже страшная, глубокая, непроходимая пропасть. Не во снѣ, но на яву мнѣ чудилось, что я бѣгаю съ своимъ ребенкомъ по краю этой пропасти, ища хотя какого-нибудь мостика, хотя простой жерди, чтобы… Нѣтъ, нѣтъ, не перейти туда, на тотъ, оставленный берегъ, и только просто узнать, убѣдиться, что вотъ эта жердь, этотъ мостикъ еще не исчезъ, еще онъ есть… Странная вещь!.. Мнѣ думалось, что какъ ни страшно казалось мнѣ это мое прошлое, какъ ни отталкивало оно меня (собственно, оно ничѣмъ и ни мало не тянуло меня къ себѣ), но мнѣ думалось, — останься для меня эта маленькая жердь, останься только эта надежда, не пугай меня эта пропасть своей непроходимостью, я бы успокоилась. Мнѣ казалось, что, все-таки, тамъ, за этой пропастью, осталось что-то, изъ чего я могла бы сдѣлать не то, что дѣлали всѣ, тамъ, что дѣлала я…

Со мной былъ, вскорѣ послѣ нашего отъѣзда, случай. Какъ-то насъ позвали въ барскую усадьбу полоть гряды. Работы было много, такъ что мы оставались въ саду до поздняго вечера. Вдругъ заиграли на роялѣ. Это не особенно меня поразило, хотя я стала прислушиваться, мнѣ было пріятно. Это было просто дѣло привычки. Мнѣ даже сначала нѣсколько не понравилось; я сразу поняла, что игрокъ былъ очень неискусный, постоянно фальшивилъ, но онъ скоро сталъ подпѣвать подъ акомпаниментъ слабымъ, жиденькимъ голосомъ. Пьесу онъ игралъ тоже очень мнѣ знакомую, которую мы, тааіъ, играли обыкновенно просто въ шутку… Но я все слушала. И вотъ, что-то непонятное, тоскливое защемило у меня въ груди… Мнѣ хотѣлось плакать… Никогда, никогда не знавала, не чувствовала я раньше, что въ этой избитой пѣсенкѣ былъ такой неожиданно странный, новый, чарующій смыслъ. И этотъ смыслъ придалъ ей этотъ неискусный, безголосый артистъ. Я чувствовала, что это онъ, и никто больше. Онъ скоро сразу прервалъ пьесу и вышелъ на балконъ. Это былъ простой армейскій офицеръ, некрасивый, съ большой, гладко остриженной головой. Онъ прислонился къ столбу балкона и сталъ смотрѣтъ на насъ пристально, задумчиво. Кажется, онъ даже не различалъ насъ хорошенько.

Тогда мнѣ, не знаю почему, захотѣлось посмѣяться надъ нимъ.

— А хорошо ты поешь, баринъ! — сказала я.

Онъ взглянулъ на меня все тѣмъ же задумчивымъ взглядомъ, посмотрѣлъ внимательно и потомъ такъ серьезно сказалъ:

— Тебѣ не понять это. Ты — баба.

— Что же такъ? Али ужь бабы не люди? — заговорили наши работницы.

— Если бы вы поняли это… — возразилъ было молодой человѣкъ, но вдругъ замолчалъ, опять внимательно и задумчиво посмотрѣлъ на. насъ и, повернувшись, медленно ушелъ съ балкона.

Что онъ хотѣлъ сказать послѣдними словами, я даже не поняла. Но я чувствовала, какъ кровь залила мнѣ все лицо, щеки и шею. Мнѣ сдѣлалось за что-то грустно, обидно, стыдно… Это ощущеніе, неопредѣленное, гнетущее, не покидало меня очень долго. Мнѣ казалось иногда, что будь передо мною рояль, — я въ тысячу, въ милліонъ разъ лучше сыграла бы то же самое, что игралъ онъ. Мнѣ казалось, что я уже уловила, поняла этотъ «новый смыслъ», который онъ придумалъ избитой пьескѣ; казалось, что я все бы оживила имъ, все, и это мое прошлое, и мое настоящее. Мнѣ снилось иногда, что подъ мою игру рыдали мой отецъ, моя мать, мои сестры и вмѣстѣ съ.ними рыдаютъ и мужъ, и свекровь, и эти работницы.

Но зачѣмъ все это я передаю вамъ? Пожалуйста, не придавайте этому особаго значенія. Этотъ случай только такъ, небольшую, очень дебольшую представляетъ страничку изъ того, что я чувствовала тогда… Онъ мнѣ просто такъ подвернулся. Этого офицера я больше никогда не встрѣчала. Только одно опредѣленное осталось у меня отъ этого эпизода: это тяжесть, новыхъ совершенно ощущеній, которыя я не имѣла кому передать… кромѣ сына, и то въ безмолвныхъ взглядахъ, сидя у его кровати, когда онъ спалъ.