РМ 1883 № 6 (ДО)

БАРСКАЯ ДОЧЬ.

(Разсказъ доктора.)

Отпусти меня, родная, Отпусти не споря! Я не травка полевая, Я взросла у моря: Не рыбацкій парусъ малый, Корабли мнѣ снятся… Некрасовъ.

— Прежде, когда были живы старики, родители моей жены, — началъ Иванъ Ивановичъ, снова занимая своей массивною спиной чуть не половину печи и поглаживая широкую лысину, — мы всегда разъ въ годъ имѣли обыкновеніе навѣщать ихъ. Я бралъ обыкновенно двадцати-восьмидневный отпускъ, нанималъ тарантасъ «до мѣста», если желѣзныхъ дорогъ въ виду не имѣлось, засаживался въ него со всею семьей — и вотъ мы трогались «на долгихъ»… Я такую ѣзду предпочитаю путешествію въ душныхъ вагонахъ, потому что страстно люблю тарантасъ, — съ нимъ сроднили меня семипалатинскія разстоянія. И я, и жена съ запоемъ наслаждаемся всею прелестью этой ѣзды и легко переносимъ ея некультурныя неудобства…

Такъ вотъ, лѣтъ восемь тому назадъ, мы отправились изъ П—ской губерніи въ В—скую, на прибрежья Оки. Весна стояла въ половинѣ: рѣки сошли, дороги окрѣпли, воздухъ, мягкій и влажный, ласкаетъ лицо, мягчитъ грудь, молодая зелень прямо такъ тебя и бьетъ въ носъ… Вотъ пригорокъ: лошади идутъ шагомъ, ямщикъ спрыгнулъ и, ступая съ ними рядомъ, поглаживаетъ на ходу имъ холки. Выберешься и самъ вонъ изъ кузова и дотянешься такъ, что подъ мышками затрещитъ; мягкой пріятно ступаетъ нога по свѣжей муравѣ… Э, да что тутъ! Маниловщина, извѣстное дѣло…

Впрочемъ, объ одномъ нельзя не закинуть словечка, чтобы вы меня ужь очень на смѣхъ не подняли. Нужно вамъ сказать, что изъ всѣхъ ямщиковъ, съ какими только я ни ѣзжалъ, — а Богу вѣдомо, сколько я ихъ на своемъ вѣку видалъ, — изъ десяти девять непремѣнно Маниловы, т.-е. оно, конечно, не по-барски, а по-мужицки. Первымъ и единственнымъ собесѣдникомъ въ дорогѣ, конечно, бываетъ ямщикъ, котораго обязательно распросишь о всемъ его семейномъ и хозяйственномъ состояніи и познакомишься, непремѣнно, со всей его родней: зачѣмъ-то полюбопытствуешь, какъ и жену его зовутъ, и отца; въ раздѣлѣ они или нѣтъ, и почему. И ужь обязательно же помечтаешь съ нимъ. И все въ такомъ родѣ, все такое извѣстное… Съ другимъ, особенно слабымъ до маниловщины, мужичкомъ за шесть часовъ ѣзды до того заговоришься по душѣ, что просто, кажись, въ вѣкъ бы не разстался… И столько въ немъ этой искренности и мягкости, теплоты, сердечности, столько беззавѣтности! Не вотъ — станція. Отпрягаютъ лошадей. Торопишься воспользоваться часомъ, чтобъ еще поговорить на прощанье съ новымъ «другомъ» за чашкой чая. Чокнешься съ нимъ стаканчикомъ-другимъ водки…

— Вотъ мы какъ съ тобой слюбились! — говоритъ «другъ». — Господи, кажись, вѣкъ бы не разстался! Вотъ оно что значитъ — хорошій-то человѣкъ! Съ хорошимъ человѣкомъ разомъ забудешь, что — баринъ, что — мужикъ… Ну, дай Богъ тебѣ здоровья — и съ дѣтками, и съ супружницей. Дай Богъ тебѣ!

— Прощай, Иванъ Егорычъ! — говоришь ему любовно, крѣпко жмешь руку и предупредительно, суешь ему «на чаекъ».

— Дай-ка Богъ, Иванычъ, еще свидѣться! Наговорились бы обо всемъ… Кабы пожить намъ съ тобой вмѣстѣ, — вотъ бы дружба-то пошла! Я вотъ день съ тобой поговорилъ, а ужь чую, что поумнѣлъ… Право! Такъ вотъ какъ будто что-то тамъ народилось, въ нутрѣ-то. Право слово! А кабы эдакъ пожить-то… Ну, съ Богомъ!… Будь здоровъ! — заканчиваетъ «другъ» Иванъ Егорычъ, уже стоя сбоку тарантаса, и въ его голосѣ чуть не слезы слышатся: — Такъ вотъ и уѣдешь… Ровно и не видались будто все равно… Вотъ они — наши-то дѣла!

— Спасибо, Иванъ Егорычъ, спасибо! — говорите вы уже какъ-то растерянно, стараясь получше усѣсться въ кузовъ.

Передъ вами уже торчитъ спина новаго ямщика. Образъ Ивана Егорыча уже блѣднѣетъ въ вашемъ воображеніи передъ этой новой спиной. Вотъ вы откинулись къ спинкѣ кузова, натянули фуражку плотнѣе на голову; сейчасъ новый ямщикъ взмахнетъ кнутомъ: и станціонный дворъ, и Иванъ Егорычъ, и старыя лошади — все останется позади, все стушуется, какъ десятки имъ подобныхъ… Вспоминаешь, все ли взялъ, со всѣми ли раздѣлался, далъ ли на водку старому ямщику (далъ!), и уже думаешь, смотря на спину новаго ямщика: каковъ-то будетъ онъ?…

А какъ полагаете вы, господа мои, что въ это время долженъ былъ думать Иванъ Егорычъ, когда фигура моя совсѣмъ скрылась въ кузовѣ? — Конечно, то же, что и я… Почему же долженъ онъ думать иначе? И вотъ лошади еще не успѣли дернуть, какъ вдругъ въ кузовъ къ вамъ просунулась чья-то, какъ будто знакомая, голова, безъ шапки, лицо такое приторно-слащавое…

— Ваше благородіе! — говоритъ голова чуть коснѣющимъ отъ сладости голосомъ. — Ваше благородіе, не будетъ ли милости… накинуть еще рубликъ… Эхъ, такъ бы ужь за милу-душу и разстались! Когда-то еще Богъ приведетъ встрѣтиться… Я бы не сталъ, да нужда… Такая нужда…

Неужели это Иванъ Егорычъ? — Онъ, онъ…

И вотъ въ душѣ у тебя что-то надтреснуло, да чувствуешь, что что-то надтреснуло, должно-быть, и въ душѣ Ивана Егорыча… Торопливо ищешь рублевку и суешь ему въ руку. Между тѣхъ лошади дернули и позади остался уже не «Иванъ Егорычъ», а «старый ямщикъ», и тарантасъ уносилъ съ собою не «Иваныча», а проѣзжаго «барина…»

Такъ-то и все у насъ съ народомъ: что я ему, что онъ мнѣ? Разъѣхались — и шапки врозь. И думаешь, что ужь между нами всѣ корабли сожжены…

А между тѣмъ, господа мои… Ну, да позвольте же мнѣ разсказать вамъ довольно-таки, признаюсь, исключительную исторію. Впрочемъ, думаю, что исключительность здѣсь не особенно много помѣшаетъ дѣлу.

Послѣдній ямщикъ, который ѣхалъ со мной, былъ до того ничѣмъ съ перваго раза не выдававшійся человѣкъ, что я уже совершенно равнодушно смотрѣлъ на его спину. Да и онъ, повидимому, былъ вовсе не расположенъ говорить со мной, какъ другіе. Это былъ парень лѣтъ двадцати, невысокаго роста, жидковатый, съ небольшимъ лицомъ, больше напоминавшимъ мѣщанина, чѣмъ крестьянина. Сидѣлъ онъ на облучкѣ нѣсколько осунувшись, бокомъ, но впрочемъ старался держать лицо такъ, чтобъ я его не видалъ. Лошадей онъ не погонялъ, не подсвистывалъ на нихъ, не гикалъ, возжами не дергалъ и только отъ времени до времени молча хлесталъ кнутомъ и затѣмъ легонько поигрывалъ имъ. Вообще изъ всѣхъ ямщиковъ это былъ самый скучный. Я задремалъ и проснулся отъ странныхъ словъ, которыя безсвязно долетали до моего уха. Сначала я подумалъ, что это поетъ ямщикъ. Потомъ, когда я невольно сталъ вслушиваться въ обычный монотонный и унылый напѣвъ и разбирать слова, — меня сразу что-то подняло: мнѣ показалось, что мы уже въѣхали въ городъ и на улицѣ какой-нибудь, можетъ-быть подгулявшій, чиновникъ поетъ Некрасовскаго «Огородника». Я протеръ глаза: кругомъ была все та же дорога, тѣ же мирныя поля по бонамъ; полуденная жаркая тишь висѣла въ воздухѣ; та же осунувшаяся фигура моего ямщика, поигрывавшаго кнутомъ; невдалекѣ виднѣлась деревенька… А между тѣмъ до меня теперь уже совершенно ясно долетѣли слова, пропѣтыя вполголоса: «Это-то хвать за плечо: держи вора! — кричитъ…» Очевидно, пѣлъ мой ямщикъ. Я дослушалъ до конца. Вотъ онъ закончилъ, повторивъ послѣдній стихъ два раза:

«И уводятъ дружка отъ сторонки родной

И отъ лапушки прочь…

Знать любить не рука мужику-вахлаку

Да боярскую дочь…»

Послѣдній стихъ онъ повторилъ тише, чѣмъ первый, затѣмъ какъ-то оборвалъ и не пошевельнулся, только еще ниже наклонилъ голову.

— Послушай, молодецъ, — сказалъ я ему: — ты это какъ же… откуда это ты взялъ? Вѣдь это пѣсня не деревенская.

Онъ немного повернулъ въ мою сторону лицо (мнѣ на первый разъ оно показалось какъ будто нѣсколько даже глуповатымъ, — такъ сонно, автоматично смотрѣли его сѣрые глаза), улыбнулся чуть-чуть и сказалъ:

— Не деревенская… Да нынѣ поютъ и у насъ городскія… Самъ-то я на Дону ее вытвердилъ.

— А ты зачѣмъ на Донъ попалъ?

— Въ работу… У дяди я тамъ въ работѣ былъ… Въ Царицынѣ тоже бывалъ.

— Такъ ты не настоящій ямщикъ?

— Нѣтъ, это братья ѣздятъ. Я такъ, въ случаю поѣхалъ. Нонѣ оставили при домѣ.

— Что же тамъ?

— Женить хотятъ, — отвѣчалъ онъ все по-прежнему протяжно, неохотно и вяло.

— Жениться хочешь, а самъ вонъ какія пѣсни поешь, — пошутилъ я.

Онъ отвернулся и тихо засмѣялся.

— Э, братецъ, — говорю, — да съ тобой тамъ, на Дону-то, чего такого не было ли, а?

— Нѣтъ, со мной не было, — отвѣчаетъ, — а вотъ у насъ, по сосѣдству, на селѣ и посейчасъ барыня замужемъ за мужикомъ.

— Настоящая?

— Настоящая, — повторилъ онъ и, посмотрѣвъ на меня, улыбнулся уже веселѣе; все лицо его вдругъ заиграло какъ-то, стало живѣе. — Барская дочь, — какъ быть, продолжалъ онъ. — Ихъ усадьба-то и посейчасъ недалеко отъ села. Только заброшенная, разоренное гнѣздо. И окна забиты… Совы тамъ по ночамъ только ухаютъ.

— Что же, богатый мужикъ?

— Нѣтъ, такъ, изъ средственныхъ. У старика-то всего только одинъ сынъ и есть, а то три дочери.

— И ладно живутъ они теперь?

— Бывало, какъ они поженились, — да и посейчасъ еще, — со всей округи бѣгали смотрѣть на нихъ. Говорили: Мироновой избы теперь и не узнаешь, — словно освѣтило ее всю!

И парень вдругъ выпрямился и прищурилъ глаза, какъ будто ему этотъ свѣтъ и теперь рѣзалъ ихъ.

— А теперь Миронъ съ сыномъ, — продолжаетъ онъ (и вижу я, парень оживляется все больше и больше), — теперь ихъ не узнаешь: сквернаго слова не слыхать, ни пьянства, али брани, али буйства — ничего!… Словно монахи стали: степенные, разсудительные… А она, словно икона, такъ и свѣтится, такъ и льетъ отъ нея… Молись только!… Да и вся семья передъ ней какъ передъ иконой ходитъ: сказать ли что, сдѣлать ли, — пять разъ подумаютъ прежде да перекрестятся.

— Ну, а эдакъ мужъ… не бьетъ ее? — сортомъ я. Очень ужь мнѣ забавенъ показался восторгъ моего парня. Просто, знаете, совсѣмъ преобразился: глаза такъ и сіяютъ, самъ весь приподнялся, пріободрился, пріосанился; прежняго осунувшагося ямщика и слѣда не было.

И можете себѣ представить, на мое замѣчаніе онъ даже вниманія не обратилъ: не дослышалъ ли онъ его, или преднамѣренно это было, — только онъ какъ-то особенно выразительно махнулъ рукой въ воздухѣ и сказалъ:

— У насъ ей одно имя: княгиня! Идетъ по улицѣ, передъ ней ровно трава клонится!… Высокая такая, статная, черноволосая… Глаза каріе… Орломъ глядитъ!… Въ поля выйдутъ, въ луга, въ хороводъ, — княгиня всегда впереди, всегда ей первое мѣсто. Даже зависти передъ ней не знаютъ. Ни у кого и подумать этого смѣлости не хватитъ… А на сходъ соберутся, — мужики ли, бабы ли, — все къ ней: «сдѣлай милость, выйди, разумница, скажи умное слово…» Видалъ я ее не разъ на сходахъ. Рѣдко говоритъ, а только стоитъ, руки на груди сложитъ. Съ бабами смѣется, а глаза… глаза такъ, кажись, насквозь тебя видятъ!… Рѣдко, баринъ, поди, и у васъ такія барыни бываютъ! — вдругъ заключилъ мой парень, снялъ картузъ, взмахнулъ кудрями и опять тихо засмѣялся.

Знаете, господа мои, несмотря на то, что я не могъ предполагать никакой мистификаціи, что кругомъ меня лежали поля, мелькали деревни, пыль поднималась столбомъ изъ-подъ колесъ, по бокамъ дороги стояли такіе же пыльные кусты ивняка, лошади бѣжали мелкой трусцой, и ямщикъ сидѣлъ — обыкновенный ямщикъ (болѣе простого, реальнаго положенія было бы трудно представить), — я, тѣмъ не менѣе, рѣшительно не вѣрилъ глазамъ: мнѣ казалось, что кругомъ меня декораціи и въ эти декораціи волшебною рукой загнаны заколдованные принцы, спящія царевны, золотокудрые пейзане и пейзанки…

— Вотъ что, братецъ мой, — спросилъ я своего загадочнаго собесѣдника (и, замѣтьте, въ то же время думалъ: «какъ это такой откровенный и непосредственный восторгъ его, и самая рѣчь, и тонъ разсказа — все это какъ можетъ быть ложью, выдумкой? Да и можетъ ли онъ, наконецъ, все это выдумать?» — думалъ я самъ такъ, но все же спросилъ), — и ты это, братецъ мой, правду говоришь?

— Чему же не вѣришь, баринъ? — опросилъ онъ не безъ лукавства.

— Да ничему.

Онъ опать засмѣялся и потомъ ужь какъ-то серьезнѣе прибавилъ:

— Отчего не вѣришь? Всяко бываетъ по нонѣшнему времени, — время такое!…

— Ну, положимъ… Какъ же это, однако, могло случиться?

— Не знаю, — ужь еще серьезнѣе и задумчивѣе заговорилъ мой парень, посматривая куда-то въ даль черезъ поля. — Оно ужь такъ все, должно-быть, одно къ одному идетъ… Говорятъ, она еще въ дѣвочкахъ по десятому году бѣгала къ этому самому Мирону въ избу изъ своей усадьбы. Ночью, бывало, слышь, прибѣгутъ съ маменькой своей да сестрицей… потихоньку, чтобы кто не видалъ, да и скрываются день-другой… А потомъ ночью же опять вернутся къ себѣ. Миронъ-то у нихъ прежде въ садовникахъ былъ, — ну, и привѣчалъ… Баринъ-то самъ, — онъ не нашъ, мы казенные, а слыхали, — баринъ-то ровно какой Навуходоносоръ былъ, папенька то-есть ейный… Очень ужь онъ спервоначалу-то гордъ былъ, одна гордыня!… Въ усадьбѣ-то онъ, напослѣдяхъ, ровно Вавилонъ какой сдѣлалъ, а самъ въ звѣриный образъ вошелъ. День и ночь въ халатѣ, бороду да брюхо отпустилъ, полюбовницы однѣ ему служили. А со стороны ни для кого доступа не было. Да хорошіе-то люди къ нему и не ходили… Какъ есть Навуходоносоръ! Наши начетчики его такъ прозвали. Года два такъ-то побезобразилъ, а потомъ и издохъ, что собака… Да только ужь никому ничего не оставилъ. Маменька-то ея умерла, а сестрица въ городъ замужъ вышла. Ну, а она вотъ не пожелала такъ-то, — Богъ ей указалъ другое…

— Ты грамотный? — спросилъ я, когда онъ по-прежнему печально-равнодушно смолкъ и осунулся.

— Грамотный.

— И книги читаешь?

— Читаю… Всякія читаю… По церковной исторіи есть у меня, по гражданской тоже есть, — отвѣчалъ онъ тихо, неторопливо и даже лѣниво.

— А какъ тебя зовутъ?

— Иннокентій… А въ деревнѣ «монахомъ» прозываютъ. Монахъ да монахъ, — прибавилъ онъ, усмѣхнувшись.

— За что же?

— А такъ, — говоритъ, — имя такое монашеское… Да вотъ книги читаю, — можетъ, за это…

Онъ помолчалъ, потомъ неожиданно какъ-то завозился на мѣстѣ, взглянулъ на меня разъ-другой и сказалъ:

— Только ей, баринъ, не жить у насъ долго.

— Отчего же?

— Такъ… Она изъ рѣдкихъ людей. Рѣдкіе люди, какъ другіе, не живутъ…

— Что же, работа ей тяжела?

— Нѣтъ, работа ей не тяжела. Работой она не тяготится. Она — здоровая, да и семья у нихъ мощная… Племянникъ еще съ ними живетъ…

И опять, помолчавъ, онъ посмотрѣлъ вдаль.

— Вотъ, — прибавилъ онъ, указывая крутомъ на горизонтъ, — видалъ ты, какія кометы бываютъ на небѣ? Проявится, посвѣтитъ-посвѣтитъ людямъ, — значитъ, прознаменуетъ Божье указаніе, какое ни-на-есть, — и уйдетъ, и пропадетъ… Такъ вотъ и Нина Петровна… Лицо у нея такое ужь, глаза такіе…

— Какъ ты ее назвалъ? — спросила Иннокентія моя жена.

— Ниной Петровной ее всѣ зовутъ, — по имени, по отчеству всѣ величаютъ.

Тутъ мы невольно переглянулись съ женой: всякая мысль о мистификаціи исчезла. Да, это она, Нина… Не было больше никакого сомнѣнія.

— Ну, такъ почему… почему ты думаешь, что ей не жить у васъ? — спросилъ я, уже заинтересованный столько же Ниной, сколько и своимъ страннымъ ямщикомъ.

— Я и самъ не разъ бѣгать собирался, — отвѣчалъ онъ, по обыкновенію, не прямо на заданный вопросъ (онъ больше любилъ выражаться аллегоріями, уподобленіями и въ каждомъ мало-мальски необычномъ явленіи, повидимому, находилъ какой-то особый, таинственный, смыслъ). — Прежде-то я былъ ничего, какъ быть мужикъ, а какъ у дѣдушки пожилъ (начетчикѣ онъ), да книги сталъ разбирать, — ну, и пошли всякія мысли…

— Куда же ты бѣжать собирался?

— Въ скитъ хотѣлъ бѣжать, въ монастырь… Въ разные города хотѣлъ… Въ Соловки… Всякаго, говорятъ, тамъ необнаковеннаго народу можно увидать и многому отъ нихъ научиться… Такъ ужь какъ въ голову-то разъ забилось, — оттуда не выбьешь…

Онъ засмѣялся и потомъ, помолчавъ, прибавилъ:

— Правда ли, нѣтъ ли, живетъ, слышь, и поднесь въ Соловкахъ, въ заточеніи, человѣкъ большого ума. Былъ онъ прежде баринъ, богатый и мощный и великій для своего народа мучитель и злодѣй… И былъ ему гласъ во снѣ: «иди ты въ скитъ, одѣнься въ рубище и потрудись въ потѣ лица тридцать три года, — и объявится тогда черезъ тебя дѣло великое, и претерпишь ты мученія, и тѣмъ все тебѣ простится и избавишься ты вѣчныя муки». Такъ онъ и сдѣлалъ, и, когда прошло тридцать три года, опять гласъ велѣлъ ему идти по землѣ и объявить народу волю… И пошелъ онъ ходить изъ града въ градъ и вездѣ объявлять волю (было это задолго еще до всемилостивѣйшаго манифеста): Тогда вознегодовали на него, схватили и ввергли въ заточеніе на Бѣломъ морѣ.

Въ такомъ мистическомъ тонѣ долго еще разсказывалъ мой ямщикъ. Но какъ ни любопытны были эти разсказы, какъ ни интересенъ онъ былъ самъ по себѣ, — я плохо его слушалъ: Нина не выходила у меня изъ головы, а о ней онъ больше уже ничего не сообщалъ.

II.

Какъ живой стоялъ въ моемъ воображеніи образъ странной дѣвочки, несмотря на то, что очертанія его были крайне прихотливы, неуловимы; притомъ же я видѣлъ ее всего два раза, да и то первый разъ когда ей не было еще десяти лѣтъ, а во второй — восьмнадцати-лѣтней дѣвушкой. Когда я, попавъ волею судьбы въ провинціальную глушь на кондицію, въ первый разъ познакомился съ семьей моей жены, я встрѣтилъ у нихъ это маленькое, полууродливое, полу граціозное существо, съ черными кудрями, ввалившеюся сухою грудью, тонкими, какъ жердочки, полуголыми руками, но полнымъ, розовенькимъ личикомъ. Это маленькое существо появлялось въ домѣ жены такъ же неожиданно и прихотливо, какъ метеоръ: каждый день нѣтъ-нѣтъ да и промелькнетъ ея личико передъ тобой, — именно «промелькнетъ», и притомъ непремѣнно съ различнымъ выраженіемъ: всего часъ тому назадъ промелькнула она рѣзвая, игривая, веселая, раскраснѣвшаяся, съ блиставшими ребячьей веселостью глазками, а вотъ спустя этотъ часъ она уже пронеслась какъ блѣдная, легкая тѣнь, какъ скорбный образъ больной, умирающей малютки, у которой сверкаютъ потухающимъ блескомъ только большіе, большіе глаза (вѣдь у больныхъ дѣтей всегда бываютъ такіе большіе, глубокіе глаза)… То метеоръ нашъ совсѣмъ исчезнетъ и не появляется недѣлю, двѣ, а пойдешь въ садъ — и вдругъ онъ мелькнетъ совершенно неожиданно: глядишь, подъ кустомъ шевелился маленькое существо, посмотритъ на васъ своими большими глазами и затѣмъ продолжаетъ создавать изъ цвѣтовъ, вѣтвей и листьевъ вокругъ себя какой-то своеобразный міръ: тутъ и гроты изъ натасканной кучи песку, украшенные плющомъ, и веранды изъ переплетенныхъ вѣтвями кустовъ, и цѣлые ковры изъ разноцвѣтныхъ, выложенныхъ узоромъ, лепестковъ.

Говорила она рѣдко, отвѣчала неохотно; а когда съ ней разговаривали, она только смотрѣла въ упоръ своими, какъ будто недоумѣвающими глазами и изрѣдка кивала головой… Чудное, прелестное, но странное было это созданьице! Ее такъ иногда страстно хотѣлось любить, ласкать, цѣловать — и въ то же время рука, протянувшаяся, чтобы погладить ея кудри, останавливалась на полдорогѣ, потому что въ эту минуту она внезапно взглядывала на васъ такимъ холоднымъ и въ то же время полнымъ ужаса и мольбы взглядомъ… Помню, разъ я и жена играли на плохенькомъ фортепіано въ четыре руки «Лѣсного царя». Не знаю, по какому-то странному побужденію я обернулся назадъ: за нами въ углу сидѣла маленькая Нина, блѣдная, съ широко открытыми глазами, уставленными въ одну точку; блѣдненькія ручонки были сложены у нея, какъ безжизненныя, на колѣняхъ. Едва я взглянулъ на нее, какъ она, словно отъ электрической искры, вся затряслась въ истерическомъ припадкѣ. Мы съ женой бросились къ ней, но она въ ужасѣ билась, металась и кричала: «Прочь, прочь!… Мнѣ не надо васъ… Никого не надо!… Мама, мама!…» Черезъ четверть часа она успокоилась, но едва пришла въ себя и увидала, что лежитъ на моихъ рукахъ, вдругъ въ испугѣ выскользнула, какъ змѣйка, и исчезла… Мы съ женой перестали играть при ней. Но это не всегда можно было исполнить, — она являлась такъ внезапно и незамѣтно. Она никогда ни съ кѣмъ не здоровалась и не прощалась. Большею частью исчезала она незамѣтно, сама собой. Но иногда за ней приходили, искали ее или суровая, грубая нянька, или лакеи… Помню я, однажды за ней пришелъ здоровенный лакей; она была въ саду и онъ передалъ ей приказъ «пожаловать къ тятенькѣ». Нина съ обычнымъ ужасомъ припала въ кустамъ и не шевелилась. Тогда лакей взялъ ее насильно на руки. Она вцѣпилась ручонками въ его лицо. Онъ крѣпко скрутилъ ей руки и какъ котенка потащилъ домой… Иногда Нина приводила за руку свою младшую сестру, тихенькую, ласковую, ординарную дѣвочку. Но это бывало весьма рѣдко, — она не любила играть съ ней и звала «плаксой». Тавово было это полууродливое, полуграціозное созданіе.

Теперь позвольте мнѣ сказать нѣсколько словъ объ ея отцѣ и матери.

Нина была дочь помѣщика Ростовцева. Года за два онъ тольке-что переѣхалъ на житье въ городъ и пригласилъ мою жену давать дѣтямъ первоначальные уроки музыки (она въ городкѣ была въ то время единственною «интеллигентною» дѣвушкой, то-есть «по охотѣ» занималась музыкой, читала книги, изучала языки и притомъ была бѣдна). Проходила она къ нимъ всего нѣсколько мѣсяцевъ и затѣмъ отказалась: въ домѣ помѣщика царила такая атмосфера, что въ ней тяжело было дышать даже въ теченіе часового урока. То была странная жизнь, — жизнь «на зло», жизнь нелѣпая, дикая, въ которой умъ, знаніе, сердце, чувство — все приняло странное, невѣроятное направленіе. Какъ самъ помѣщикъ, такъ и его жена были люди образованные, знали языки, занимались искусствомъ… И изъ всего этого ухитрились устроить адъ! Все было употребляемо «на зло», чтобы заполнить пустоту внутренняго содержанія: жена была лютеранка, а мужъ устраивалъ «на зло» торжественныя религіозныя церемоніи; мужъ не терпѣлъ извѣстныхъ пьесъ, а жена по цѣлымъ днямъ играла и пѣла ихъ, заливаясь слезами; мужъ любилъ французскій языкъ, жена же говорила съ нимъ и дѣтьми не иначе, какъ по-нѣмецки; мужъ былъ веселый, общительный человѣкъ и терпѣть не могъ молчаливыхъ изнываній, сосредоточеннаго одиночества, вѣчнаго хныканья о вѣчно-недостижимыхъ и непонятныхъ идеалахъ, жена же какъ разъ была именно такая романтическая, въ нѣмецкомъ вкусѣ, особа; мужъ, блестящій и умный, мечтавшій объ аристократизмѣ и хвалившійся отдаленнымъ родствомъ къ какимъ-то родословнымъ древомъ, былъ крѣпостникъ до мозга костей, любившій нежить comme il faut, и вотъ наступило «освобожденіе»… «на зло ему». Тогда онъ уже принципіально пошелъ «на зло» всему: дѣтямъ, женѣ, собственнымъ мужикамъ, духу времени, — не разбирая средствъ, не жалѣя послѣднихъ остатковъ своего богатства. И во имя этой борьбы принесены были всѣ нравственныя чувства, все богатое умственное содержаніе тратилось на низменныя цѣли, грубо-эгоистическія вожделѣнія… Жена хотѣла жить въ деревнѣ, — мужъ насильно перевозилъ ее въ городъ; она искала уединенія, — онъ заставлялъ ее выѣзжать, присутствовать на вечерахъ вмѣстѣ съ своими любовницами; она любила дѣтей, — онъ отнималъ ихъ, она съ своей стороны возстановляла дѣтей противъ отца, вмѣстѣ съ ними бѣгала по крестьянскимъ избамъ и, понятно, приводила мужа въ невѣроятное бѣшенство. Это былъ адъ, кромѣшный адъ, который создала жизнь богатая досугомъ, матеріальнымъ достаткомъ, умственнымъ содержаніемъ, всѣми благами цивилизаціи, но лишенная, лишенная смысла… И когда тамъ, гдѣ не было этого богатства, при подобныхъ же условіяхъ, спасало людей непосредственное чувство, мягкость и теплота души, — здѣсь все было изломано, и прежде всего эта непосредственное чувство было поругано и смято.

Мою жену полюбила-было барыня за то, что она любила нѣмецкій языкъ и Гейне. Этого было достаточно мужу, чтобъ онъ пустилъ въ ходъ самыя элегантныя пошлости и даже сдѣлалъ женѣ очень прозрачные намеки… Она отказалась отъ урока, но барыня раза два потихоньку навѣстила ее съ дѣтьми. Съ тѣхъ поръ Нина, потихоньку же, стала бѣгать къ намъ «въ садъ». Въ августѣ мы обвѣнчались и уѣхали въ Питеръ. Что сталось съ малюткой Ниной, мы такъ и не знали.

Прошло восемь лѣтъ. Мы опять пріѣхали, по обыкновенію, къ старикамъ. Однажды я и жена, вспоминая свою молодость, усѣлись, по-старому, за старенькое фортепіано. Выбирая пьесу мы остановились на «Лѣсномъ царѣ»… И вдругъ мнѣ припомнилось маленькое, граціозное созданіе, когда-то бившееся въ припадкѣ на моихъ рукахъ. Какъ и тогда, я невольно обернулся назадъ и… мои пальцы застыли на клавишахъ: у дверей стояла высокая, въ полномъ разцвѣтѣ жизни и здоровья, дѣвушка, съ крупными, неправильными, но энергичными чертами лица. Глаза большіе, каріе, холодные и серьезные… Я не успѣлъ еще отъ изумленія рѣшить, дѣйствительно ли это была Нина, какъ дѣвушка, не снимая шляпы и легкаго бурнуса, съ книгой въ одной рукѣ, крупнымъ, отрывистымъ шагомъ подошла къ намъ.

— Нина Ростовцева! — сказала она, крѣпко пожимая намъ руки своими мягкими, но крѣпкими и сильными пальцами.

Мы растерянно привѣтствовали ее.

— Вы меня не ожидали? По обыкновенію, слишкомъ неожиданно!… Я осталась все та же, — говорила она. — Впрочемъ, вы, вѣроятно, забыли, — прибавила она, улыбнувшись съ гримасой. — Я не знала, что вы здѣсь… Я сама только на два дня вырвалась сюда… Прохожу мимо и — вдругъ слышу «Лѣсного царя»… Я не могла устоять… Какъ много ужь прошло тому назадъ! Помните, какъ я…

И тутъ мы стали со всѣми мельчайшими подробностями вспоминать ея дѣтскіе визиты къ намъ; мы разсказывали ей про ея странныя и забавныя выходки. Несмотря на то, что мы старались придать возможно-веселый тонъ этимъ воспоминаніямъ, Нина сидѣла на креслѣ неподвижная, какъ, статуя, откинувшись всѣмъ корпусомъ къ его спинкѣ и опустивъ безсильно руки на колѣни, едва державшія книгу; ни одна черта ея-застывшаго лица, казалось, не дрогнула и только большіе каріе глаза, полные прежняго холоднаго ужаса и мольбы, смотрѣли упорно на насъ. То были глаза раненой лани, которая смотритъ на суетящихся вкругъ нея охотниковъ…

— Да, жизнь ужасна! — выговорила она вполголоса и опустила глаза.

— Вы такая молодая, такая свѣжая, — не грѣхъ ли вамъ такъ говорить? — сказала жена.

— Зачѣмъ надо жить? — спросила Нина еще тише, и легкій румянецъ выступилъ на ея щекахъ.

— Вы слишкомъ мало жили, чтобы такъ говорить, — замѣтила опять жена.

— Я?… Я… я слишкомъ много жила… — торопливо, волнуясь, заговорила Нина, вставая съ кресла. — Я теперь бѣдная, — у насъ уже ничего нѣтъ, — но я была богата… Мы были богаты, воспитанны, образованы. Я знаю языки, музыку, живопись, антлійскую, нѣмецкую и французскую литературу. Я… Мы были приняты въ лучшихъ домахъ Москвы и Петербурга… Вы столько не жили, сколько я, — я увѣрена. Да, вы — плебеи… Я не знаю вашей жизни, но я знаю свою… и говорю: зачѣмъ жить, когда… все это — ложь, все это — зло, — когда все это не спасло ни моего отца, ни мать, ни сестру, ни меня, — когда все это никого не спасаетъ? Развѣ спасло все это моего отца отъ разврата и звѣрства, мою мать — отъ сумасшествія и ханжества, мою сестру — отъ продажи первому попавшемуся изящному мужчинѣ?… О, они всѣ, всѣ такіе — эти образованные, умные, изящные!… Развѣ спасло меня…

Она вдругъ тутъ прервала рѣчь, вспыхнула какъ зарево и какъ будто замерла на мѣстѣ.

Вы меня извините, конечно, если я, можетъ-быть, не совсѣмъ доподлинно передалъ ея слова, но смыслъ ихъ былъ несомнѣнно таковъ.

— Вы все же мало знаете жизнь. Поѣзжайте опять туда… въ Петербургъ, въ Москву.

— Опять туда?… Къ кому? — Къ тѣмъ же людямъ?

— Къ другимъ…

— А кто они: еще воспитаннѣе, образованнѣе, умнѣе?

— Да.

И холодный ужасъ, прежде глубоко скрывавшійся въ ея глазахъ, казалось, охватилъ все ея существо.

Она нѣсколько секундъ стояла молча, потомъ нервно передернула плечами и спросила жену:

— Кто вашъ мужъ?

— Докторъ.

— А вы?

— Его жена.

— Вы счастливы?

— Счастливы.

— Чѣмъ?

Мы съ женой невольно улыбнулись.

— Тѣмъ, что понимаемъ другъ друга… Вотъ видите, — шутила жена, — мы играемъ «Лѣсного царя» въ четыре руки. Когда я читаю Гейне, Шиллера или другую книгу, онъ меня слушаетъ и понимаетъ, и я понимаю, по его одному взгляду, что онъ чувствуетъ такъ же, какъ и я… Охватитъ ли меня восторгъ, или скорбь, или негодованіе, я чувствую, что хотя бы я ничего не говорила, онъ уже понимаетъ меня и инстинктивно отвѣчаетъ моему настроенію.

— И въ этомъ счастье? — спросила Нина.

— О, великое!… Еслибы всѣ…

Но Нина не дала докончить. Но ея губамъ пробѣжала тонкая презрительная улыбка, въ которой такъ часто сказывается «порода» въ отношеніяхъ къ людямъ другого круга, въ особенности аристократизма къ плебейству.

— До свиданія… Я можетъ-быть еще зайду къ вамъ, если это не доставитъ вамъ невнятности, — неожиданно сказала она, подавая мнѣ руку.

И вышла гордая, надмѣнная. Очевидно, борьба съ дѣтскихъ лѣтъ завалила ее и не прошла даромъ.

Но больше она къ намъ не заходила.

III.

Пока мы гостили у стариковъ, Нина не выходила у насъ изъ головы. Мы часто въ разговорахъ возвращались въ ней, распрашивали о ея странной судьбѣ, но къ тому, что мы уже знаемъ, мало прибавилось новаго. Ростовцевыхъ давно уже въ городѣ считали «захудалыми», давно Нину знали за эксцентричную натуру и сулили ей гибель, и ея послѣдняя выходка, т. е. замужство съ крестьяниномъ, почему-то представлялась для всѣхъ еще не особенно скандальнымъ событіемъ. Но среди распросовъ мы сдѣлали, случайно, очень подходящее для насъ открытіе: крестьянинъ Миронъ, за сына котораго вышла Нина, былъ тотъ самый садовникъ Миронъ, который нѣкогда по веснѣ и по осени приходилъ въ городъ за работой и часто нанимался убирать садъ у нашихъ стариковъ, — однимъ словомъ, оказался человѣкомъ знакомымъ. Это обстоятельство значительно упростило вопросъ о возможности свиданія съ Ниной. Мы рѣшили на обратномъ пути заѣхать по дорогѣ, въ Мирону.

Срокъ моего отпуска кончался и мы тронулись обратно. Не доѣзжая первой станціи, я велѣлъ ямщику свернуть въ сторону, въ село Красное.

Вы можете, господа мои, представить то нетерпѣливое любопытство, съ которымъ мы подъѣзжали къ этому селу. Не только сама Нина, Миронъ, его сынъ, вся его семья, изба представляли для насъ интересъ какой-то необычной новизны, но даже само село, все цѣликомъ, даже поля — и тѣ почему-то казались особенно любопытными, какъ будто и они должны быть не такіе, какъ всѣ прочіе. Невольно представлялось, — какъ по этимъ полямъ и лугамъ должна была ходить Нина, какъ она работала, какъ гуляла она «стѣнкой» съ бабами по этой улицѣ, сидѣла у этихъ избъ, и какъ эти поля, эти избы, эта улица смотрѣли на нее… Но село ничѣмъ особеннымъ не выдавалось: то было простое, небольшое, дворовъ во 100, ординарное селенье, не особенно зажиточное; одинъ конецъ былъ даже и очень бѣдноватъ. Избы всѣ трехъоконныя, на половину крытыя тесомъ, на половину — соломой.

Стоялъ май въ исходѣ. Было около полудня, когда мы въѣхали въ село. Со всѣхъ дворовъ то и дѣло выѣзжали возы съ навозомъ. Надъ улицей повисъ какой-то парной, тяжелый туманъ, прѣлый и пахучій, перемѣшанный съ пылью, — тѣмъ болѣе, что жара стояла непомѣрная. Намъ указали на избу Мирона, стоявшую среди села. Изба была, очевидно, заправлена заново; все вокругъ нея было упорядочено, прибрано: и дворъ глядѣлъ чище, опрятнѣе, не растрёпаннымъ, какъ у другихъ, — и заборъ былъ вокругъ усадьбы починенъ и забранъ новыми, свѣжими ветлами, — и вокругъ избы не валялось ни сору, ни дровъ. Подъ окнами былъ даже раздѣланъ палисадникъ съ кустомъ бузины и тремя жидкими липками. За избой виднѣлся густой садъ съ яблонями, вишнями и разными кустами. Вообще весь дворъ если не особенно значительно, то все же выдавался среди другихъ и глядѣлъ веселѣе.

Во дворѣ насъ встрѣтила, не мало изумленная, чуть не вся семья, старательно накладывавшая на возы навозъ. Всѣ были въ грязныхъ рубашкахъ, запотѣвшіе, пропахнувшіе, стояли по лодыжки въ грязи. Тутъ былъ и самъ Миронъ, и его старуха, и двѣ дочери, и сынъ, и подростокъ-племянникъ, и даже маленькій парнишка годковъ трехъ, съ головой только-что намоченною водой и причесанной, съ ватрушкой въ рукахъ. Но Нины мы тутъ не замѣтили.

Миронъ тотчасъ же призналъ насъ. Это былъ еще бодрый старикъ, съ рѣдкою просѣдью въ русыхъ волосахъ и бородѣ, но, по нѣкоторымъ пріемамъ и отчасти по особенностямъ въ наружности, скорѣе напоминавшій выселившагося въ деревню двороваго человѣка, чѣмъ крестьянина; въ одномъ ухѣ была у него серьга, усы нѣсколько подстрижены и волосы тщательно подбриты на затылкѣ.

Онъ встрѣтилъ насъ самымъ искреннимъ восклицаніемъ: