1994 (СО)

2. Борьба южнорусского народа с Польшею

А. Хмельнищина

3

В существующих сборниках южнорусских народных произведений находятся песни и думы, относимые к событиям ранней борьбы Козаков с поляками до Богдана Хмельницкого, но многие признаки сочиненности в языке этих произведений, выдаваемых за народные, анахронизмы в изложении исторических событий, сходные с известиями подложных летописных сочинений, и, наконец, то важнейшее обстоятельство, что до сих пор в народе не отыскано не только этих дум и песен, но даже и ясного следа, чтоб они когда-нибудь прежде существовали, — все это возбуждает сомнение в их подлинности, и мы считаем уместным в настоящем сочинении не касаться их вовсе, оставляя критический разбор их другому исследованию. Займемся только тем запасом, в принадлежности которого к народному творчеству не является сомнений.

Славная эпоха освобождения части южнорусского народа при Богдане Хмельницком оставила по себе последовавшим векам обильную сокровищницу произведений исторической былевой поэзии. Вероятно, этот запас был бы еще богаче, если бы, даже относительно в недавнее время, — тогда уже, как у нас стали дорожить народными памятниками, — собирание их происходило с большим участием к этому делу и с большею добросовестностью, чем это делалось.

Из дум и песен, относящихся к эпохе Хмельницкого, первая по времени излагаемого события есть дума о Хмельницком и Барабаше, — дума, где рассказывается, как Богдан Хмельницкий, напоивши допьяна Барабаша, назначенного от короля Владислава старшим над всеми козаками, похитил у него королевскую привилегию и потом воспользовался ей, чтобы возбудить в народе восстание.

Поступок этот отмечен у всех малорусских летописцев с особым вниманием; он, как по всему видно, занимал долго и народные воспоминания. О нем ходили и до сих пор ходят в народе изустные рассказы; о нем-то в оное время сложилась дума, которая широко распространилась и долго слушалась из уст кобзарей с сочувствием. Тон этой думы чрезвычайно прост, но силен; нет в ней поэтического увлечения, нет сравнений и сопоставлений, зато рассказ драматичен. У нас два варианта этой думы и один другому, по смыслу, не противоречит. Первый напечатан в Сборнике Максимовича, второй — в Сборнике Метлинского. Последний отличается от первого отчасти амплификациею, отчасти же и тем, что сохранил некоторые характеристические черты, потерявшиеся в первом, и ведет повествование далее, излагая в сжатом виде начало народного восстания и смерть Барабаша, чего в варианте Максимовича нет.

Дума начинается посольством Козаков к королю Владиславу. В последние дни сделалась тревога в Украине. Никто не мог отважиться стать за христианскую веру; отважились только Бара-баш да Клим белоцерковский (в варианте Метлинского он, вместо Клима, назван Клиша белоцерковский), да Хмельницкий.

Из день-годины

Як сталась тревога на Украине,

То некто не може обибрати

За веру христианську одностойно стати.

Тильки обибрались Барабаш да Хмельницький

Да Клим (Клиша) белоцерковський.

Под именем Клима или Клиши, вероятно, надобно разуметь или Нестеренка, который ездил тогда к королю вместе с другими козацкими старшинами, или же Ильяша Караимовича, которого летопись Самовидца смешивает с Барабашем, повествуя, что Хмельницкий сделал с Ильяшем то самое, что, по другим источникам и по свидетельству самой разбираемой нами думы, сделал он с Барабашем. В варианте Метлинского, вместо выражения: сделалась тревога в Украине, говорится: начинались великие войны; и здесь, быть может, следует понимать намерение Владислава начать войну с Турциею, направивши на турецкие пределы козаков, — намерение, которое и открыло путь ко взрыву, происшедшему в Украине.

Три личности, обозначенные в думе, просят у короля универсалов. Король дал их в руки Барабашу, —

То король наверсалы писав,

Самому Барабашу до рук подавав, —

назначил его гетманом, Клима (иначе, Клишу) сделал белоцерковским полковником, а Хмельницкого войсковым писарем).

Будь ты, Барабаш, у городе Черкаському гетманом,

А ты Клиша в Белей-церкви полковничим,

А ты, Хмельницький, у городе Чигирине писарем вийсковым.

Барабаш, взявши королевские грамоты, держал их в секрете и не давал о них знать козакам — по одному варианту три года, —

А Барабаш листы як узяв,

Три годы козакам знати не давав, —

по другому полтора года, пока был гетманом.

Не багато Барабаш гетьман

Молодый гетмановав,

Тильки пивтора года.

Далее: в обоих вариантах драматически рассказывается похищение Хмельницким у Барабаша королевского письма, и рассказывается согласно тому, как это событие изложено в летописях. Хмельницкий пригласил Барабаша быть у него кумом. Хмельницкий подпоил своего гостя и тогда говорил ему: дай мне хоть прочитать королевские грамоты, —

Годе тобе, пане куме, листы королевськи держати:

Дай мене хоть прочитати! —

или, как выразительнее, в варианте Метлинского: «Нельзя ли, кум Барабаш, молодой гетман, нам вдвоем прочитать королевские граматы, дать козакам порядок, стать дружно за христианскую веру!»

Эй пане куме, пане Барабашу, гетьмане молодый,

Чи не могли бы мы с тобою у-двох королевських листив прочитати,

Козакам козацьки порядки подавати,

За веру христианську одностойно стати?

Влагаемое Хмельницкому вариантом Метлинского ближе к правде и потому, вероятно, ближе к первоначальной редакции думы. Хмельницкий, ездивший к королю вместе с Барабашем, конечно, уже прежде знал, что такое заключается в королевской грамоте, и странно было для него просить Барабаша дать ему прочитать эту грамоту, как что-то ему неведомое и новое. Хмельницкий именно мог убеждать Барабаша вместе с ним воспользоваться ей для пользы козакам. «Эй, кум Хмельницкий! — отвечал Барабаш: — зачем нам вдвоем читать королевскую грамату и давать козакам порядок?»

Эй пане куме, пане Хмельницький, пане писарю вийськовый,

На-що нам с тобою королевськи листы читати,

На-що нам козакам козацьки порядки давати?

Ведь мы дани не даем, в польском войске не служим. Не лучше ли нам с ляхами милостивыми панами жить мирно, да водить с ними хлеб-соль, чем идти натирать луга, да кормить комаров своим телом?"

Ми дачи не даем, у вийсько польске не идем:

Не лучше б нам с ляхами милостивыми панами мирно пробувати.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

С-упокоем хлеб-силь на век вечный уживати.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А неж пийти лугив потирати,

Своим телом комарив годовати.

Хмельницкий, слыша такие речи, подавал куму лучшие напитки до тех пор, пока Барабаш не упился и не заснул, упавши на постель.

Тогде-то Хмелышцький на кума свого Барабаша

Велике пересердие мае,

Ще красчими напитками витае.

Оттогде-то Барабаш гетьман молодый,

Як у кума свого Хмельницького дорогого напитку напився,

Так у его спать повалився.

У Максимовича:

То Барабаш як упився,

На лижко спати повалився.

Тогда Хмельницкий берет у сонного: по варианту Максимовича — одни только ключи, —

Тогде Хмельницький ключи отбирав,

Чуру свого до города Черкас посылав, —

а по варианту Метлинского — еще, кроме ключей, перстень и платок:

Из правой руки из мизиннёго пальця щиро-золотый перстень зняв,

Из левой кишене ключи выймав,

Из пид пояса шовковый платок высмыкав.

— Эй слуго мий, поверенный Хмельницъкого,

Велю я тобе добре дбати,

На доброго коня седати,

До города Черкаського до пане Барабашевои прибувати,

Кралевськи листы до рук добре приймати.

И с этими вещами посылает своего чуру (или джуру) в Черкасы к панье Барабашевои за королевскими грамотами. В варианте Максимовича описывается коротко, как чура отдал ей ключи и потребовал королевские грамоты:

— Пане Барабашовая! Твий пан став у нас гуляти,

А тобе велев листы кралевськи подати.

А в варианте Метлинского явление чуры излагается с подробностями, впрочем мало видоизменяющими сущность. Барабашиха изображается в думе женщиною сметливою; она поняла, что из этого выйдет дурное; она клянет охоту своего мужа гулять с Хмельницким, но она не противится его воле:

Эй не-з-горя-беды моему пану Барабашу

Схотелось на славний Украине с кумом своим

Хмельницьким велики бенкеты вчиняти;

На-що им кралевськи листы читати?

Не лучше им с ляхами мостивыми панами с упокоем

хлеб-силь уживати?

Теперь нехай не зарекаеться Барабаш гетьман молодый

На славний Украине огнев да тернив изгашати;

Телом своим панським комары годовати,

От пана кума свого Хмелницького.

Не хочет она своими рукамм творить того, что будет иметь вредныя последствия, только указывает чуре место, где хранятся требуемые документы.

Не могу я тобе листы кралевськи до рук подати,

А вилю я тобе до ворит отхожати,

Кралевськи листы у шкатуле з земле выймати.

Или:

Где-сь моему панове лихом занудилось,

Що с Хмелницьким гуляти схотелось!

Пийди в глухим кинце пид воритьми

Листы королевськи в шкатуле визьми!

Чура взял их в шкатулке, зарытой в земле под воротами, привез в Чигирин и отдал Хмельницкому.

Скорым часом, пилною годиною до ворит отхожав,

Шкатулу з земле с кралевськими листами выймав,

Сам на доброго коня седав,

Скорым часом, пилною годиною до города Чигирина прибував,

Свому пану Хмелницькому кралевськи листы до рук добре отдавав.

Барабаш, пробудившись, тихо съезжает со двора Хмельницкого и советуется с Кречовским (который в думе назван старостою, а в самом деле был в то время переяславским полконником), как бы найти способ поймать Хмельницкого и отдать ляхам.

Да на старосту свого Кречовського кличе, добре покликав:

Эй старосто, каже, ты мий староста Кречовський!

Коли-б ты добре дбав,

Кума мого Хмелницького живцем узяв,

Ляхам мостивым панам до рук подав,

Щоб нас могли ляхи милостиве паны за белозорив почитати!

Или:

Тогде Барабаш рано прочинае,

У карманы поглядае, аж ключев не мае!

Вин старосту Кречовського пробужае,

Двома коньми тихо с двора зьезжае,

Думае-гадае:

Як пана Хмелницького до рук прибирати,

Ляхам отдати.

По варианту Максимовича дума на этом и кончается, сохраняя за собою значение думы исключительно об отнятии Хмельницким у Варабаша королевской грамоты. Но вариант Метлинского присоединяет сюда восстание Хмельницкого и расправу с Барабашем.

Оттогде-то припало ему з правой руки,

Чотыри полковники:

Первый полковниче: Максиме Ольшанський,

Другий полковниче: Мартине Полтавський,

Третий полковниче: Иване Богуне,

А четвертый: Матвей Боруховичу.

Хмельницкий совещается с четырьмя полковниками, в которых не трудно узнать четырех главных деятелей восстания, сподвижников Богдана Хмельницкого; Максима Кривоноса, Мартина Пушкаря, Ивана Богуна и Матвея Гладкого (ошибочно переименованного в думе в Боруховича — имя гадяцкого полковника, бывшего уже после Хмельницкого, в конце XVII века). Хмельницкий возбуждает Козаков, приказывает им читать русский «Отче наш», бить ляхов, мешать кровь их с желтым песком, не давать на поругание веры. Козаки исполняют повеление: исполнение выражается теми же словами, в каких дает им приказ Хмельницкий. Место это встречается целиком в другой думе, которую приведем ниже и которая относится только к жидам. Кобзари здесь перепутали думы. Но далее в думе следует казнь над Барабашем: она состоит в связи с рассказом о похищении королевской грамоты, составляющим сущность содержания думы. Барабаш укоряет Хмельницкого за его поступок и еще раз, как бы в виде совета, произносит те же слова, которые произносил прежде, когда отказывал Хмельницкому в просьбе читать вместе с ним королевскую грамоту.

Эй куме, куме пане Хмелницький,

Пане писарю вийськовый!

На щоб тобе кралевськи листы у пане Барабашовои вызволяти,

На що тобе козацьки порядки козакам давати?

Не лучше-б тобе с нами ляхами мостивими панами хлеба-соле

с упокоем уживати.

За это Хмельницкий обещает (почти такими же выраженими, которые встречались в думе о Самийле Кишке) снять с него голову, а вслед затем исполняет свою угрозу.

Як ты будешь мене сими словами докоряти,

Не зарекаюсь я тобе самому с плеч головку як галку зняти.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Так гаразд добре й учинив:

Куму свому Барабашеве гетьманове молодому с плеч головку

як галку зняв,

Жону его и детей живцем забрав,

Турському салтану в подарунок одислав.

С того часа Хмелницький гетмановати став.

Дума, по варианту Метлинского, оканчивается обращением Козаков к Хмельницкому с желанием, чтоб козакам под его начальством жилось хорошо, чтоб они пили да гуляли и не давали бы никому на поругание православной веры.

Оттогде-то козаки, дети друзе молодце, стиха словами промовляли:

Эй гетьмане Хмелницький,

Батя наш Зинове Богдане Чигиринський,

Дай Боже, щоб мы за твоею головою пили да гуляли,

Веры своей христианськои у поругу вечными часы не подавали.

Затем следует многолетие всему народу и слушающим думу. Ясно, что последнее обращение к Хмельницкому принадлежит первоначальной редакции, так как Хмельницкий изображается еще живым.

В приведенной думе три действующих липа. Все они представлены выпукло, типично и исторически верно, сообразно своему времени. Барабаш живой тип мелкой, узкосмотрящей, эгоистической натуры, которая более всего занята собственною безопасностью, часто не понимая того, что именно там-то и нет безопасности, где она думает найти ее. Для такой натуры ничего не значат ни горе ближних, ни их счастие и свобода — священнейшие идеи, оживляющия добродетельного человека в его общественной жизни-. Нередко такие натуры горько платят за свою слепоту и бессердечие. Таких личностей везде и всегда бывает много там, где один народ подпадает под материальное или духовное господство другого народа: из порабощенной и унижаемой массы выходят эти люди, отрезываются от соотечественников и прилипают к поработителям; иные поступают так ради эгоистических видов, другие просто по трусости. Это такие люди, которых в обыкновенное спокойное время называют практическими, житейски-благоразумными людьми. Пока поработители сильны, они действительно выигрывают; если же угнетенная сторона поднимает голову, то они первые делаются жертвою своего прежнего малодушия. В XVII веке в Украине и вообще в Южной Руси такою личностью был ожиревший и ошляхетневший козацкий или мещанский урядник, целовавший руки вельможным панам, ползавший у их ног и содействовавший им к утеснению своих русских православных земляков. Таким был Барабаш: таким является он в современных исторических известиях, таким представляется он и в приведенной думе. Жена его представляется в думе умнее своего мужа; она способна усматривать опасность там, где тот не видит, но она женщина своего времени: чуя и предвидя грядущую беду, она только заявляет об этом, но не смеет сопротивляться мужнину приказанию, — сама только не хочет быть участницею такого дела, в гибельных последствиях которого уверена. Хмельницкий в этой думе — человек умный, ловкий, хитрый, но преданный всею душою народному делу, истинный вождь своего народа. Нельзя не обратить внимания, что в обоих известных нам вариантах этой думы Хмельницкий несколько различен: по одному варианту — он уже давно знает Барабаша, ему не нужно его испытывать; ему остается каким-нибудь хитрым способом похитить у него спрятанный важный для Козаков документ. По другому варианту, напротив, Хмельницкий обращается к Барабашу с последнею попыткою склонить его к служению народному делу и прибегает к хитрости только тогда, когда эта его попытка разбивается о бездушный эгоизм его кума. Хмельницкий в думе не отличается великодушием: он не только убивает Барабаша, но продает в рабство его жену и невинных детей и за эту жестокость народная дума нимало не порицает его: такая жестокость была в народных нравах оного времени. Сам Барабаш представлен не только до крайности неисправимым, но вместе с тем и чересчур оглупелым: видя Хмельницкого уже торжествующим, он и теперь не в состоянии отнестись к нему иначе, как со своей прежней философиею; выше ее он нигде и никогда стать не может; он не умеет даже и притвориться.

За этою характерною думою следует в народной поэзии ряд песен и дум, относящихся к первому году восстания, как к эпохе народного торжества Из всего гетманствования Хмельницкого, продолжавшегося около девяти лет, только время от весны 1648-го до осени 1649 года было вполне эпохою всенародного дела, и только это время было в равной степени дорого всему южнорусскому народу, так как Зборовский договор, состоявшийся в августе 1649 г., начертал роковой рубеж между козачеством и посольством. Рубеж этот впоследствии был непрочен и очень часто стирался, и сам Хмельницкий, проведший его, принужден был уступать напору народной волны; но южнорусский народ уже никогда после того не доходил до такого единодушия, до такого напряженного воодушевления, как в непродолжительный период от Желтоводской битвы до Зборовского мира; и потому-то лучшие песни и думы о временах Хмельницкого принадлежат преимущественно этому периоду. Отличительное качество этих песнопений — восторг и вместе юмор, расточаемый над побежденными поработителями, которым народ припоминает содеянные несправедливости. Резко при этом выступает на вид игра слов и рифм; вообще свойственная южнорусскому способу поэтического выражения. В песне, в которой главным образом вспоминается Желтоводская битва — первая (а поэтому особенно дорогая народной памяти) победа Козаков над поляками, мы встречаем игру слова «хмель» с прозвищем гетмана Хмельницкого.

Чи не той-то хмель, хмель, що по тычине въеться?

Гей то наш пан Хмелницький, що з ляхами бьеться!

Сопоставление это, независимо от сходства, возбуждаемого именем Хмельницкого, само по себе в народном духе, так как в малорусской песенности вообще растение хмель — символ удальства и отваги. Современники звали Богдана Хмельницкого «хмелем» или (быть может) хмелем, и такая кличка была, вероятно, всеобщею, так что проезжавший через Украину араб Павел диакон в своих записках иначе не называет славного козацкого вождя, как «Ахмиль», конечно, перенявши это название от тогдашних мало-руссов. «Не пей, Хмельницкий, этой Желтой воды через меру», — обращается к нему песня, символически выражая этим мысль: «будь осторожен, не отваживайся!» «Идет, — продолжает та же песня, — на тебя сорок тысяч отборного ляшского войска!» — Сорок тысяч — число символическое, означающее вообще на песенном языке мысль: много войска, — подобно тому, как встарину говорилось: «тьма» или «тьма тем». «Я не боюсь ляхов, — отвечает Хмельницкий в той же песне, — я не тревожусь; знаю, что у меня немалая сила, да еще и орду веду за собою, а все это, враги ляхи, вам на беду!»

«Ой не пий, Хмелницький, дуже той Жовтои воды;

Иде ляхив сорок тысяч хорошои вроды!» —

А я ляхив не боюся и гадки не маю:

За собою потугу великую знаю;

Да ще й орду за собою веду:

А все, вражи ляхи, на вашу беду!

Песня не вдается в описание битвы, а одною чертою рисует поражение ляхов: сказавши, что не боится ляхов, Хмельницкий едет к Желтому Броду, и немало ляхов лежит, погрузивши головы свои в воде.

Гей, поехав Хмелницький и к Жовтому Броду:

Гей не один лях лежить головою в воду!

Затем изображается бегство врагов и их погибель с намеком на потери их богатств, выраженным в образе растерянных ими шуб:

Утекали ляхи, погубили шубы,

Не один лях лежить, выщиривши зубы.

Делается намек и на их неудавшееся стремление водвориться навсегда в Украине: они строили там себе дома, а теперь придется им бежать в свою Польшу.

Становили ляхи на

Вкраине хаты:

Прийдеться ляшенькам

у Польщу втекати.

Песня оканчивается словами: после многих ляхов плакали дети, остались вдовы.

Гей там поле, поле, а по полю кветы,

Не по одним ляху заплакали дети;

Гей там речка, речка, через речку глиця,

Не по одним ляху зосталась вдовиця.

Как по мысли, так и по поэтическим образам и по юмористическому тону песня эта представляет некоторое подобие с другою, относящеюся к той же битве Желтоводской песнею, теперь уже исчезнувшею. Мы списали эту песню с рукописи XVII века, но, по неразборчивости почерка и по ветхости рукописи, не все слова могли надлежащим образом прочитать. Без сомнения, это произведение народного творчества также некогда ходило в народе. Здесь также сопоставляется прозвище гетмана Богдана Хмельницкого с символическим хмелем. «Хмель высыпался из мешка и наделал беды ляхам. Научил он их уму-разуму, выбил из них чертовскую спесь. В Жолтую воду наложили для них чересчур много хмельной травы: не устояли они на ногах, пустились бежать».

Высыпався хмель из меха

И наробив ляхам лиха,

Показав им розуму,

Вывернув дедчу думу;

До Жовтои водице,

Наклав им дуже хмелнице,

Не могли на ногах стати,

Волили утикати.

Песня обращается к сыну коронного гетмана Потоцкого, Стефану, погибшему в этой битве: он хвалился прежде разорить Запорожье. «Что, гетманич бедняжка! Не попал на Запорожье, дороги не нашел в Сидоровом овраге!»

Гетманичу небоже,

Не туды на Запороже!

Не найшов гаразд шляху

У Сидоровем байраку.

Далее в той же песне козаки приглашают ляхов вести в таборы молодцов Козаков и отдавать им деньги за хутора, которые у них паны отнимали.

Не утекай же, ляху,

С самого перестраху.

Вождай юнаков в таборы,

Готуй деньги за хуторы.

«Уже теперь, лях, не будешь отдавать козацкие хаты негодяям, не будешь брать пересудов (пошлина за панский суд, несносная для Козаков, всегда хотевших судиться только своим собственным судом), не будешь воевать Козаков! Вам милее жиды разбойники, чем запорожцы молодцы! Вот крымские овчины: снабдите их (ляхов) теперь тулупами. Вот что может Хмельницкий! Помогай ему, Боже, бить этих куроедов (то-есть роскошно ядущих, так как куриное мясо считается в народе праздничным кушаньем) и не оставлять в живых и жидов. Уже они убегают с валов: боятся ружьев! Татарской похлебки лучше хотят, чем козацкой плети».

Юж не будешь их хаты

Поганцям отдавати;

Не будешь пересудив брати,

А не их воювати!

Милешь вам жиды збойце,

Неж запорожце молодце.

От же маете крымчухи:

Дайте им теперь кожухи.

От-же Хмельницький може,

Поможи ему, Боже,

Тых куркоедив бити

И жидив не живити.

Юж утекають з валов,

Бояться самопалов.

Волять татарськои юки,

Неж козацькои пуки.

(Последние два стиха в рукописи, бывшей в нашем распоряжении, искажены переписчиком; вероятно вместо «татарськои юки» — следует читать: «татарськои юхи», а вместо «козацькои пуки» — «козацькои пуги»)

В летописи Ерлича, современного Хмельницкому православного шляхтича в Южной Руси, есть несколько стихотворений на южнорусском языке, по содержанию относящихся к событиям эпохи Хмельницкого. Некоторые — явно произведения шляхетской стороны и ни в каком случае не могут быть включены в ряд народных южнорусских песнопений. Но два останавливают наше внимание. В одном изображается торжество русского народа и прославляется Богдан Хмельницкий.

Честь Богу, хвала, на веки слава вийську днепровому!

Що с Божой ласки загнали ляшки к порту висляному.

А рид проклятый жидивський стятый, чиста Украина!

А вера святая вцале (в целости) зостала: счастлива година!

И ты, Чигирине, место украинне, не меншую славу

Теперь в собе маешь, коли оглядаешь в руках булаву

Зацного Богдана мудрого гетмана, доброго молодця,

Хмелницького чигиринського давнего запорожца.

Песнопение это, как показывает его язык и склад, могло быть сначала сложено бурсаками того времени; но, будучи по своему содержанию и духу сочувственно тогдашней народной массе, вероятно, оно было усвоено и пелось народом, и оттого-то Ерлич поместил его в своей летописи. Второе, по своему строю, более народное, чем первое, очень сходно с несомненно народными произведениями той эпохи и не обличает в себе следов единой авторской головы. Это настоящая народная песня. В этой песне, с обычным тому времени юмором, козаки отправляют к татарам пленных ляхов, взятых после корсунского погрома. «Вот как гордость наделала беды коронному гетману Потоцкому! Да и тебе приключилась скорбь, польный гетман Калиновский! Идите-ко, жолнеры, смело идите на зимния квартиры! В Белгороде (Акермане, в орде Белогородской) будет вам помещение в загони! Пусть тем временем христиане ваши (подданные) подоляне поразведут кур, а то у них выносили и выловили их ваши слуги. Вы же сидите у татар до смерти в тяжелых кандалах! Как мы от вас терпели, так вы от нас теперь потерпите!»

Оттак пыха наробила лиха коронному Потоцькому.

Оттак була и тобе скрута польному Калиновському!

Оттак, жолнере, идете смело на зимовиско,

В Белогороде у загороде майте становиско.

Нехай християне ваши подоляне пороспложують куры,

Що выловили и выносили ваши дзюры.

А вы в татарах в тяжких кайданах до смерти сидете:

Як мы от вас, так вы от нас теперь потерпете!

По духу к этому произведению подходит первая половина стихотворения, занесенного, в Летопись Грабянки при описании Корсунской победы. Она гласит так: «Вот как пышно поехали в Крым рыдваны. Это — Потоцкий и Калиновский, польские гетманы с своими — советниками. А возы с сокровищами стались козакам, чтоб им было чем поправить свою скудную рухлядь».

Поехали бучно до Крыму рыдваны,

С советниками обое польский гетманы,

А возы скарбовый козакам зостали,

Абы с них худобу свою полатади.

Затем следует другая половина, ясно присочиненная бурсаками или дьячками в ни в каком случае не принадлежащая к народной поэзии.

Таким же духом насмешки над пораженными врагами проникнуты две прекрасные думы, относящиеся к 1648 году: одна — о Корсунской битве, другая — об утеснениях, причиняемых южнорусскому народу иудеями, и о народном мщении над этими утеснителями. Перед нами по два варианта обеих дум: варианты первой напечатаны — один в Сборнике Максимовича 1849 года, другой — в «Записках о Южной Руси» Кулиша. Из вариантов второй думы напечатан один у Кулиша, а другой не был еще нигде напечатан и доставлен был нам в рукописи Д. К. Морозом. Эти варианты двух дум иногда смешиваются между собою: части второй думы заходят в первую, и наоборот; иное в одном варианте поставлено впереди, тогда как в другом то же самое поставлено после. Поэтому мы рассмотрим эти две думы вместе по предметам, входящим в их содержание. Эти предметы следующие.

1) Угнетение народа от иудеев.

2) Начало восстания.

3) Варение пива: образ битвы и поражение поляков

4) Взятие в плен Потоцкого.

5) Бегство поляков.

6) Плач польских женщин.

7) Бегство и плач иудеев.

Угнетение русского народа иудеями, бывшее до восстания Хмельницкого, изображено очень картинно во второй из рассматриваемых дум. Оно состояло: а) в устроении шинков или «оранд» при дорогах; б) во взятии на откуп речных угодий; в) в собирании мыт с проезжих; г) в арендовании церквей.

«Земле Польша, Украина подолька! (вероятно, земля подольная, равнина — подолье). Вот уже не год и не два прошло, как в христианской земле нет добра. Запечалилась, затруднилась бедная вдова: то не бедная вдова, то королевская земля».

Земле Польща, Украино подолько!

Да вже не рик не два минае,

Як у хрисьтиянскей земле добра не мае,

Як зажурилась да заклопоталась бедна вдова;

То не вдова-то кралевська земля!

Такой приступ делает дума о жидах, по варианту, записанному Морозом.

У Кулиша это выражается так: «От Кумейщины (от поражения Козаков под Кумейками) до Хмельнищины, от Хмельнищины до Бранщины (вероятно, эпоха забранил края к русскому государству) в королевской земле не было добра».

Як от Кумейщины да до Хмелнищины,

Як от Хмелнищины да до Бранщины,

Як от Бранщины да и до сего ж дня

Як у земле кралевськей да добра не було.

Нам кажется, здесь вариант Мороза Древнее, у Кулиша же старое начало переделалось позднее кобзарями, но во всяком случае знакомыми с главными чертами прошедшего своей родины.

Постановка шинков или оранд по дорогам изображается в варианте Кулиша так: «как жиды арендаторы взяли в аренду все дороги козацкие, то на одной мили заводили по три шинка, устроивали шинки на долинах, а на высоких курганах водружали большие шесты».

Як жиды рандаре все шляхи козацьки заорендовали,

Що на одней миле да по три шинки становили,

Становили шинки по долинах,

Зводили щоглм по высоких могилах.

В варианте Мороза объясняется, почему именно заведение шинков было стеснительным. «Жиды стали давать панам большой откуп и заводили оранды одна от другой за милю. Идет украинский козак мимо корчмы: жид выбегает и хватает за вихор украинского козака, да еще бьет его кулаками в затылок. Козак-молодец, — говорит он, — чем буду я ляхам платить арендную плату, когда ты проходишь мимо корчмы и не заходишь туда? Да еще жид отнимает у козака все оружие, а козак величает жида вельможным паном. Тогда жид говорит своей жидовке: — Хозяйка моя Рейза! Вот до какой чести дожил я в Украине: меня украинский козак величает вельможным паном».

Ще стали жиды великий откуп давати,

Стали один от одного на милю оранды становити.

Як иде украинський козак да и корчму минае,

А жид выбегае да украинського кЬзака за чуб хватае,

Да ще его двома кулаками по потылице затинае.

— Козаче-левенче! А що я буду ляхам рату платити,

Що ты мимо корчмы идешь да и корчму минаешь?

Коло украинського козака всю зброю отбирае,

А иа Украине козак с жидом похожае.

Ще его вельможным паном называв.

А жид до жидивки словами промовляе:

Хозяйко моя Рейзя! Якои-то я на Украине славы заживав,

Що мене украинський козак вельможным паном назвав!

В варианте Кулиша этот разговор жида с своею женою ставится после. Отбирание жидом у козака оружия в думе есть оставшаяся в народе память о том, что перед восстанием Хмельницкого паны, предвидя скорую вспышку народного мщения, действительно отбирали у своих подданных южноруссов оружие, и это исполнялось панскими подручниками — жидами.

Арендование иудеями рек выражается по варианту Мороза так: «одна речка — Капрочка (?), другая — Гнилобережка (вероятно, Гнилой Тикач, или Гнилопят, впадающий в Тетерев), третья речка — Самарка за Днепром. Если пойдет человек к воде для питья или ловить рыбу, то еще не добежит до реки, а уж обещает жиду самое лучшее из улова.

Щеж и тым жиды не сконтентовали;

Ще речки в откуп закупляли, —

Одна речка Капрочка, другая речка Гнилобережка,

А третья за Днепром Самарка.

Що ишов бы чоловек пити або рыбы ловити,

Да ще вин до речки не добегае,

Уже вин жидове за откуп найкрасче обещае.

По варианту Кулиша это излагается с большими подробностями: „Жиды взяли в аренду на славной Украине все козацкие реки: на Самаре, на Саксане (Саксаране), на Гнилой, на Пробойной (?), на Кудеске (?). Если какой-нибудь козак, либо мужик, вздумает половить рыбы, чтобы покормить жену свою с детьми, то должен идти за позволением не к пану, а к жиду и посулить ему часть улова. Идет козак мимо шинка, несет мушкет за плечами, хочет застрелить утку, а жид-арендатор посматривает из окна и говорит своей жидовке: — Жидовка моя Рася, что этот козак затевает? Что это он не войдет в кабак, да не купит на денежку водки и не попросит меня, чтоб я дозволил ему на реке застрелить утку и покормить ей свою жену и детей? Потом жид-арендатор подкрадывается к козаку и хватает его за волосы. А козак поглядывает на жида съискоса, как медведь, и называет жида милостивым паном. — Жид-арендатор, — говорит он, — милостивый пан! Позволь мне на реке застрелить утку — накормить жену и детей. Жид входит в кабак и говорит потихоньку своей жидовке: — Жидовка моя Рася! Быть мне в Белой Церкви наставным раввином: козак назвал меня милостивым паном“.

Ищеж то жиды на тим не перестали:

На славне Украине все козацьки реки зарандовали,

Перва на Самаре, друга на Саксане,

Третя на Гнилей, четверта на Пробойней,

Пята — на речце Кудесце.

Который бы козак альбо мужик исхотев рыбы вловити,

Женку свою с детьми покормити,

То не иди до пана благословиться,

А пийди до жида рандаря да поступи ему часть отдати,

Щоб позволив на речце рыбы вловити.

Женку свою с детьми покормити.

Тогде-ж то один козак мимо кабак иде,

За плечима мушкет несе,

Хоче на речце утя вбити,

Женку свою с детьми покормити.

То жид рандарь у кватирку поглядае,

На жидивку свою стиха словами промовляе:

Эй жидивка моя Рася, що сей козак думае що вин у кабак не вступить,

За денежку горелки не купить,

Мене, жида-рандаря, не перепросить,

Щоб позволив ему на речце утя вбити,

Женку свою с детьми покормити?»

Тогде-то жид-рандарь стиха пидхождае,

Козака за патлы хватае;

То козак на жида-рандаря скоса як медведь поглядае

Ище жида-рандаря милостивым паном узывае.

«Эй жиду, каже, жиду рандаре,

Милостивый пане,

Позволь мене на речце утя вбити,

Женку свою с детьми покормити!»

Тогде жид-рандарь у кабак вхождае,

На жидивку свою стиха словами промовляе:

— Эй жидивочко моя Рася!

Буть мене теперь у Белей Церкве наставным равом:

Назвав мене козак милостивым паном!"

Собирание жидами мыт в Украине, по варианту Мороза, производится на мостах, построенных через большие реки. Жиды берут с верхом едущего по два гроша, с Пешего по грошу и даже у бедного нищего отбирают то, что тот выпросил: пшено и яйца.

Где була велика речка — мосты в откуп забрали,

От верхового по два шаги брали,

От пешого по шагу, а от бедкого старця,

Що вин выпросить, те отбирали: пшоно и яйця!

По варианту Кулиша: жиды взяли в аренду торги и брали с едущего возом ползлота, а с пешего по три денежки, у бедняги же нищего брали кур и яйца и еще спрашивали (здесь дума передразнивает иудейский выговор): нет ли еще, котик, чего-нибудь?