РМ 1883 (ДО)

I.

Съ героемъ настоящаго разсказа, Егоромъ Михайловичемъ Горевымъ, я познакомился во дни счастливой, вѣчно-памятной юности: онъ только что кончилъ курсъ въ петербургскомъ университетѣ и поступилъ на службу въ одно изъ министерствъ, а я оставилъ нѣмецкое училище и занялъ скромное мѣсто въ купеческой конторѣ. Знакомство наше началось въ Большомъ театрѣ, въ итальянской оперѣ, куда мы аккуратно являлись по понедѣльникамъ. Онъ занималъ ложу 4-го яруса, абонированную имъ въ складчину съ товарищами, я же ютился въ балконѣ, гдѣ обыкновенно собирались самые записные меломаны, раздававшіе артистамъ патенты на всемірную извѣстность. Тутъ былъ своего рода ареопагъ, въ которомъ засѣдали диллетанты, посѣщавшіе оперу нѣсколько лѣтъ подрядъ и изрекавшіе свои безаппелляціонные приговоры. Новичку оставалось только умиляться передъ этими приговорами и смиренно молчать.

Прогуливаясь разъ по корридору, во время антракта передъ послѣднимъ дѣйствіемъ, я невольно наткнулся на группу молодыхъ людей, о чѣмъ-то крупно спорившихъ. Изъ этой группы въ особенности выдѣлялся широкоплечій, коренастый блондинъ, съ блѣднымъ, симпатичнымъ лицомъ; открытый, выпуклый лобъ и зачесанные назадъ волосы, безъ пробора, придавали его гладковыбритому лицу, — въ то время борода и усы еще были въ загонѣ, — какое-то красивое, поэтическое выраженіе, а его небольшіе голубые глаза смотрѣли ласково и привѣтливо. Онъ сильно жестикулировалъ и даже кричалъ какимъ-то пронзительнымъ тоненьвимъ голоскомъ, причемъ нижняя губа его замѣтно дрожала, отстаивая молоденькую пѣвицу, дебютировавшую сегодня въ первый разъ, отъ нападокъ черномазаго толстаго господина, обычнаго посѣтителя балкона, не хотѣвшаго признавать въ ней ни голоса, ни таланта.

Такъ какъ мнѣ самому сильно нравилась дебютантка, а еще болѣе приходилась по сердцу оппозиція, которую неожиданно встрѣтилъ деспотъ-меломанъ, то я вмѣшался въ споръ и принялся всевозможными аргументами поддерживать блондина. Послѣ горячаго спора, въ которомъ побѣда, наконецъ, осталась за нами и врагъ вашъ постыдно ретировался, блондинъ крѣпко пожалъ мнѣ руку, назвался Егоромъ Михайловичемъ Горевымъ, освѣдомился о моей фамиліи и убѣдительно просилъ меня посѣтить его въ одну изъ субботъ.

— Въ этотъ день, — прибавилъ онъ, — у меня обыкновенно собираются близкіе пріятели. Премного обяжете, если заглянете во мнѣ.

Я поблагодарилъ его и разстался съ нимъ.

Идя домой и перебирая въ своей головѣ тѣ вѣскія доказательства, которыя приводилъ Горевъ въ защиту пѣвицы, я пришелъ къ тому заключенію, что мой новый знакомый долженъ быть ярый защитникъ женщинъ (почему сложилась у меня подобная мысль, я не могъ тогда уяснить себѣ); затѣмъ мнѣ показалось, что для него не существуетъ авторитетовъ, онъ не живетъ чужими идеями, а составилъ себѣ свой собственный кодексъ, которымъ и руковортся въ жизни. Въ его сужденіяхъ незамѣтно ни ходульности, ни желанія порисоваться, говорилъ онъ простымъ, понятнымъ языкомъ, не стараясь щегольнуть фразой. Мнѣ онъ какъ-то сразу показался натурою цѣльною, нетронутою, чуждою всякой фальши, хотя и увлекающеюся, но въ этомъ увлеченіи нѣтъ ничего напускнаго, дѣланнаго. Все, что говорилось имъ, говорилось отъ души, такъ сказать, на распашку, и онъ, повидимому, вовсе не заботился о томъ, какое впечатлѣніе произведетъ рѣзкое слово, нерѣдко срывавшееся съ его языка, на его оппонента.

Однимъ словомъ, я вполнѣ симпатизировалъ ему и рѣшился воспользоваться первою же субботою, чтобъ посѣтить его, потому что родныхъ и знакомыхъ у меня въ Петербургѣ не было; кромѣ итальянской оперы, я почти никуда не заглядывалъ, а товарищи мои по конторѣ, флегматичные нѣмцы, какъ чумы, избѣraли мало-мальски серьезнаго разговора, пробавлялись анекдотами клубничнаго свойства, даже равнодушно относились къ театру, а о литературѣ не имѣли никакого понятія. Самъ принципалъ былъ черствый, пунктуальный нѣмецъ, одѣтый въ неизмѣнный черный сюртукъ и бѣлый галстухъ, являвшійся аккуратно, въ извѣстное время, въ контору и невозмутимо просиживавшій въ ней до 4-хъ часовъ. Кромѣ конторы, его, кажется, въ мірѣ ничто не занимало; по крайней мѣрѣ, во все трехлѣтнее пребываніе у него, я не слыхалъ, чтобъ онъ когда-нибудь заикнулся о постороннемъ предметѣ, не касавшемся его дѣла. Вся цѣль въ его жизни, повидимому, заключалась въ томъ, чтобъ мы безпрекословно, съ самою строгою точностью, исполняли всѣ его порученія и не позволяли бы себѣ ни малѣйшаго противорѣчія. Самый невинный протестъ вызывалъ съ его стороны цѣлую бурю, и буря эта иногда вела къ довольно печальнымъ результатамъ — къ изгнанію изъ конторы, такъ что волей-неволей приходилось покоряться судьбѣ и молча нести хозяйское иго.

Немногочисленные товарищи мои по училищу всѣ разъѣхались, кто въ Дерптъ, кто за границу, а я, какъ реалистъ, незнакомый съ древними языками, не смѣлъ и помышлять объ университетѣ и принужденъ былъ принять первое попавшееся мѣсто, чтобъ имѣть возможность, на первое время, хоть чѣмъ-нибудь снискивать себѣ пропитаніе. Меня въ то время сильно занимала литература; я съ жадностью набрасывался на каждую новую книжку журнала, зачитывался до одурѣнія статьями Бѣлинскаго, заучивалъ наизусть стихи Некрасова и по нѣскольку разъ перечитывалъ «Записки доктора Крупова» и «Письма изъ Avenue Marigny». Подъ вліяніемъ журналистики, которая, въ ту тяжелую эпоху заключала въ себѣ всю литературу, во мнѣ подымался цѣлый рой мыслей и чувствъ, которыми хотѣлось подѣлиться съ кѣмъ-нибудь, развить, такъ сказать, идею, услышать новое, свѣжее слово, провести и отстоять свое собственное убѣжденіе, заявить, съ своей стороны, что современное вѣяніе и мнѣ также не чуждо, и знакомство съ Горевымъ казалось мнѣ самымъ подходящимъ случаемъ, чтобъ осуществить всѣ эти желанія.

Войдя, въ одну изъ субботъ, въ кабинетъ Горева, убранный со вкусомъ, съ пылающимъ каминомъ въ углу, съ висячею лампою надъ круглымъ столомъ, я встрѣтилъ тамъ, кромѣ хозяина, еще незнакомыхъ мнѣ двухъ гостей: одного полнаго, красиваго брюнета, съ густою шевелюрою, съ большими черными глазами, которые онъ, постоянно щурилъ, другаго сухаго, высокаго старика, Съ сѣдыми волосами, выстриженными подъ гребенку, съ сѣрыми маленькими глазками, которые изъ-подъ нависшихъ бровей свѣтились юморомъ. Лицо его, съ красными пятнами на лбу, съ широкимъ тупымъ носамъ, отталкивало своею циничностью; отъ него вѣяло какимъ-то безсердечіемъ, безучастіемъ во всему окружающему; насмѣшливая улыбка не сходила съ его губъ, но, чѣмъ болѣе я всматривался въ него, тѣмъ болѣе оно меня занимало. Мнѣ думалось, что подъ этою черствою оболочкою должна скрываться натура энергичная, чуждая всякой слащавости, пошлой сантиментальности, упрямая въ своихъ убѣжденіяхъ, какъ бы парадоксальны они ни были. Бесѣда этого человѣка, впослѣдствіи, подтвердила мои догадки, и и не безъ интереса слушалъ рѣчь этого оригинала, проникнутую скептицизмомъ, глумленіемъ надъ тѣми чувствами, которыя я считалъ когда-то дорогими, не подлежащими анализу, злою ироніею надъ нашимъ искусствомъ, литературою и всею нашею жизненною обстановкою. Несмотря на то, что мы въ то время уже почти переваливали за вторую половину XIX столѣтія, онъ сохранилъ вѣру въ Вольтера и былъ горячимъ его поклонникомъ.

Полный господинъ былъ товарищемъ по службѣ Горева, нѣкто Боронинъ, а старикъ — обрусѣлый нѣмецъ Меркъ, занимавшій какую-то должность въ государственномъ банкѣ. Представивъ меня своимъ гостямъ, хозяинъ предложилъ мнѣ чаю. Лишь только я присѣлъ къ столу, какъ Меркъ, взглянувъ на меня своими насмѣшливыми глазами и указывая на лежавшій на столѣ романъ «La dame aux Camélias», въ то время только что вышедшій въ свѣтъ и возбуждавшій громадную сенсацію между нашею молодежью, спросилъ меня:

— А что, баринъ, пожалуй, и не читалъ сего великаго произведенія?

Я отвѣтилъ, что романъ этотъ до такой степени заинтересовалъ меня, что я прочелъ его чуть не въ одинъ присѣсть.

— Не стоило глазки портить… диѳирамбъ содержанкѣ, — брякнулъ вдругъ, немного помолчавъ, Меркъ и, откинувшись на спинку кресла, закрылъ глаза, какъ бы выжидая протеста съ чьей-нибудь стороны.

Я замѣтилъ, какъ Горевъ заёрзалъ на стулѣ, лицо его передернуло, онъ провелъ рукою по волосамъ и дрожащимъ отъ плохо скрываемаго волненія голосомъ заговорилъ:

— Вы — извѣстный пессимистъ, Александръ Карловичъ; вы выбрали себѣ какой-то оригинальный принципъ въ жизни и хотите, чтобъ этому принципу слѣдовали всѣ, а, между тѣмъ, вамъ и въ голову не припало справиться о томъ, что у другаго-то человѣка есть теплое чувство въ груди, есть, сердце, да, сердце, — продолжалъ Горевъ, горячась все болѣе и болѣе и какъ-то взвизгивая, — а вы живете однимъ разсудкомъ, пробавляетесь глумленіемъ надъ всякимъ порядочнымъ чувствомъ, готовы бросить грязью въ женщину, у которой и былъ только одинъ грѣхъ, что она много любила и за эту любовь заплатила страданіями, Содержанка такое же существо, какъ и мы съ вами, и если она изъ нужды торгуетъ своимъ тѣломъ, то не торгуемъ ли мы каждый день, каждую минуту, своими чувствами, своими идеями, даже своею честью, чтобъ за дешевую цѣну продать ихъ въ угоду какому-нибудь начальнику и этой жертвой вызвать на его олимпійской физіономіи милостивую улыбку? Если вы говорите, что Дюма написалъ диѳирамбъ содержанкѣ, то, все-таки, этотъ диѳирамбъ чище, искреннѣе, правдивѣе тѣхъ диѳирамбовъ, которые вт съ вами преподносимъ разнымъ негодяямъ, эксплуататорамъ, выжимающимъ послѣднія крохи изъ народа и на эти жалкіе гроши созидающимъ себѣ великолѣпные палаццо…

— И дающимъ хлѣбъ этимъ содержанкамъ, вы забыли сказать, — перебилъ его невозмутимый Меркъ. — Вотъ вы и договорились до абсурда, почтеннѣйшій, и побили самого себя; не будь богатыхъ людей, не было бы и содержанокъ, не было бы той возвышенной любви, о которой проповѣдуютъ не только французскіе, но и наши доморощенные романисты, съ чужаго голоса, разумѣется, — замѣтилъ онъ, язвительно улыбаясь, — а было бы простое физіологическое отправленіе. Бѣдному человѣку некогда миндальничать, становиться на ходули, носиться съ своею любовью: на, молъ, смотри, какъ я страдаю отъ пожирающаго меня пламени. Ну, какое едкое пламя можетъ быть въ груди человѣка? Что онъ печь, что ли? Человѣкъ долженъ быть по законамъ природы, а природа не любитъ ничего приторнаго, сантиментальнаго, напускнаго. Вотъ и ваши излюбленные романисты описываютъ, что женщины, большею частію, влюбляются въ красавцевъ; ну, а если бы на свѣтѣ не было красавцевъ, а были бы одни уроды, что-жь по вашему стали бы дѣлать женщины: небось ходили бы, новѣся носъ, да хныкали? Никоимъ образомъ, почтеннѣйшій; онѣ бы бросились на перваго попавшагося мужчину, какъ бы гадокъ онъ ни былъ, и выходитъ, что я правъ: не романическая любовь, а потребность въ физіологическомъ отправленіи толкаетъ мужчину къ женщинѣ.

— Вы до такой степени проникнуты грубымъ матеріализмомъ, — вскричалъ Горевъ, вскакивая со стула и принимаясь ходить по комнатѣ, — до такой степени любите щеголять парадоксами, въ которые едва ли и сами вѣрите, что съ вами нѣтъ никакой возможности спорить…

— Если-бъ мы всѣ, Егоръ Михайловичъ, — перебилъ его опять Меркъ, — придерживались одинаковаго мнѣнія, то слово «споръ» не попало бы даже въ академическій словарь, который, кстати, недавно вышелъ и, признаться сказать, поразилъ меня своими опредѣленіями. Открываю слово прикащица, объясненіе: жена прикащика, какъ будто всѣ прикащицы, которыхъ мы видимъ въ магазинахъ, за буфетами и т. д., непремѣнно должны быть замужними женщинами. Хороша логика, нечего сказать, у нашего ученаго ареопага!

— Вы начинаете отклоняться отъ настоящаго вопроса, Александръ Карловичъ, — вступился за Горева все время молчавшій Воронинъ. — Когда у васъ истощается запасъ доказательствъ, вы бросаетесь въ сторону, такъ сказать, отлыниваете, стараетесь отдѣлаться шуточками и дѣйствуете сами наперекоръ этой логикѣ, противъ которой грѣшитъ вашъ пресловутый словарь. Вы какъ-то боитесь высказаться, изображаете изъ себя какого-то сфинкса, котораго нужно разгадывать; васъ не поймешь, искренно ли вы говорите, или гонитесь за краснымъ словцомъ.

— Если-бъ я весь высказывался, — отвѣтилъ ему спокойно Меркъ, — то давнымъ-давно бы выдохся и потерялъ бы для васъ всякій интересъ, а, по моему мнѣнію, тѣмъ споры, наши и пріятны, что нѣтъ-нѣтъ да и ввернешь въ нихъ новое слово, бросишь ту или другую идею, которой мы еще не касались, выйдешь, наконецъ, изъ рутины, а рутина мой врагъ. Съ рутиной нѣтъ прогресса; щеголяй лучше соіфизмами, они, по крайней мѣрѣ, вызовутъ протестъ, вызовутъ противоположное мнѣніе, которое вы и не подозрѣвали, потому что вы знаете, что Du choc des opinions и проч.; а вертѣться около ходячихъ идей, преклоняться передъ ними, — нѣтъ, сударь мой, я не способенъ. Да развѣ, наконецъ, вашъ Dumas-fils сказалъ новое слово, создалъ новый характеръ въ литературѣ, провелъ новую идею? Ничуть не бывало; онъ разсказалъ намъ старую сказку, которая намъ всѣмъ. извѣстна еще по Manon Lescaut аббата Прево, только все это тамъ проще, правдивѣе изложено, безъ всякихъ диѳирамбовъ содержанкамъ, безъ всякихъ восхваленій несуществующихъ добродѣтелей. Люди XVIII столѣтія были искреннѣе насъ, они не называли падшихъ дѣвицъ камеліями, да и какое сравненіе можетъ быть между чистымъ дѣвственнымъ цвѣткомъ и существомъ далеко недѣвственнымъ? — тутъ, видите ли, опять уродуютъ логику, — а давали имъ названія, соотвѣтствующія ихъ ремеслу, и этимъ болѣе выигрывали въ нашихъ глазахъ, чѣмъ изображая порокъ, прикрашенный ненужными атрибутами.

— То-то и есть, — началъ опять Горевъ, останавливаясь передъ Меркомъ, — что вы засѣли на XVIII столѣтіи и далѣе не пошли; для васъ идеалъ — Вольтеръ, который ни въ какомъ случаѣ не можетъ быть мѣриломъ нашихъ нравственныхъ убѣжденій: онъ отжилъ свой вѣкъ и сданъ въ архивъ; намъ нужны новые идеалы, а такъ какъ мы люди не науки, ученыхъ словарей не издаемъ, а простые диллетанты, то и ищемъ отвѣтовъ на наши жизненные вопросы не въ сухихъ трактатахъ, написанныхъ какимъ-нибудь черствымъ педантомъ, неимѣющимъ ни малѣйшаго понятія о жизни и ея потребностяхъ, а въ романѣ, созданномъ даровитымъ писателемъ, который съумѣлъ подмѣтить людскія слабости, съумѣлъ заклеймить подлеца и вознести честнаго человѣка, и, читая эти горячія строки, сами стараемся исправить свои недостатки; вѣдь, романъ то же зеркало, передъ которымъ мы охорашиваемся каждый день, замѣчаемъ изъянъ въ своемъ костюмѣ, прилизываемъ свою физіономію.

— Современную литературу вашу, въ особенности русскую, я не понимаю, — отрѣзалъ вдругъ Меркъ, — какъ не понимаю вашего современнаго искусства и его достойныхъ представителей, которыми вы такъ кичитесь. За исключеніемъ Гоголя, да, пожалуй, еще Василія Пушкина, — замѣтьте, Василія, а не Александра Сергѣевича, — я не нашелъ въ вашихъ писателяхъ ни одного правдиваго слова; изображаются все какіе-то небывалые герои, съ небывалыми страстями, а женскіе характеры и того хуже: женщинъ, которыхъ они намъ представляютъ, и днемъ съ огнемъ не сыщешь. Вотъ картину, которую рисуетъ мнѣ Василій Пушкинъ въ своемъ «Опасномъ сосѣдѣ», я понимаю, я сочувствую ей, несмотря на всю ея грязь, она такъ и бьетъ правдивостью въ глаза, а стихи, наприм., «Вошелъ, и понесло повсюду кабакомъ», или «Панкратьевна въ крови», — да, вѣдь, это можетъ сравниться только съ стихами Воржеля: «Qu’il mourût»" или «Moi, moi, dis-je». Это то, что французы называютъ sublime.

Громкій хохотъ былъ отвѣтомъ на эту выходку.

— Въ оперѣ вашей, — продолжалъ Меркъ, не обращая вниманія на общій смѣхъ, — нѣтъ того, что именно требуется для оперы, — музыки, а существуетъ какое-то неопредѣленное сочетаніе звуковъ, которые не соотвѣтствуютъ задуманному сюжету, а могутъ быть примѣнимы къ любому водевилю. Либретто же пишутся на какія-то лакейскія темы, въ которыхъ дѣйствующія лица все распинаются, все падаютъ ницъ передъ какимъ-то кумиромъ, субъективнаго-то въ нихъ ничего нѣтъ, они гонятся за какимъ-то объектомъ, который сулитъ имъ славны бубны за горами, а потомъ ихъ же надуваетъ. А съ великими иностранными произведеніями какъ поступаемъ мы? Ну, можно ли безъ смѣха слушать, какъ французскій рыцарь Робертъ кричитъ: «Къ чему влачить повсюду сію ненужную посуду?», — это оружіе-то, боевые доспѣхи, онъ называетъ посудой, — да, вѣдь, подобной галиматьи и самъ великій Тредьяковскій не написалъ бы. Впрочемъ, что говорить о насъ, и на Западѣ-то не обширенъ оперный репертуаръ, только «Роберта» да «Донъ-Жуана» и можно признать дѣйствительно замѣчательными произведеніями, а вашихъ «Трубадоровъ» и «Травіатъ» я положительно отказываюсь понимать. А исполнители-то, хоть бы въ теперешній-то сезонъ у насъ, — прости имъ, не вѣдаютъ бо, что творятъ, — Тамберликъ, наприм., своимъ зычнымъ голосомъ напоминаетъ мнѣ не артиста, а баталіоннаго командира, которому бы фигурировать только на плацъ-парадѣ; ужь и не знаю, у кого набрался онъ этого марсовскаго духа, казармы ли наши на него подѣйствовали, или воздухомъ нашимъ заразился, въ которомъ только и слышишь: «громъ побѣды раздавайся!» А Маріо, этотъ нѣжный пѣтушокъ, словечка въ простотѣ не скажетъ, все съ ужимкой, за то барыни наши умиляются и проливаютъ слезы восторга, глядя на его коаферскую физіономію.

— Ну, пошелъ, — сказалъ Горевъ, махнувъ рукой и отходя отъ Мерка, — теперь его не скоро уймешь. И передъ кѣмъ источаете вы свою желчь? Намъ она давно пріѣлась; вотъ, развѣ передъ этимъ молодымъ человѣкомъ, — прибавилъ онъ, указывая на меня, — ужь не его ли думаете завербовать въ свои адепты? Берегитесь сего ядовитаго старца, — сказалъ онъ, обращаясь ко мнѣ, — не вѣрьте ему: онъ ненадежный другъ.

— Молодому человѣку, — отвѣтилъ на это Меркъ, — слѣдуетъ придерживаться болѣе трезвой школы, слѣдуетъ поменьше увлекаться и не подражать вотъ этимъ господамъ, — продолжалъ онъ, указывая на Воронина и Горева, — вѣдь, это, почтеннѣйшій, женолюбцы, ихъ юбки занимаютъ, а погоня за этими юбками до добра не доводитъ; я имъ прочу это, въ особенности Егору Михайловичу: онъ у насъ воскъ, лѣпи изъ него, что хочешь; попадись ему женщина, что называется, съ душкомъ, и пиши пропало. Надняхъ, я былъ свидѣтелемъ прекурьезной сцены: въ дворянскомъ собраніи пѣла Фреццолини; это, нужно вамъ доложить, нашъ кумиръ, который мы ставимъ выше Гризи, и у насъ по этому случаю даже завелась партія гризистовъ и фреццолинистовъ; такъ вотъ нашъ почтенный хозяинъ и его alter ego, Воронинъ, съ компаніею подобныхъ же чудаковъ, осадили, послѣ концерта, Фреццолини и давай просить у нея презента на память за то, что, молъ, руки въ пользу твою отхлопали; той, наконецъ, надоѣло это попрошайство, и она выкинула имъ свою грязную перчатку. Аки звѣри лютые, ринулись они на эту добычу, изорвали ее въ клочки, и одинъ изъ этихъ клочковъ и по нынѣ хранится на груди почтеннѣйшаго Егора Михайловича, зашитый въ ладанку; не вѣрите, такъ разстегните ему сорочку, и онъ покажетъ вамъ этотъ реликвій.

Горева, повидимому, смутилъ этотъ разсказъ; онъ покраснѣлъ и, вмѣсто отвѣта, пригласилъ насъ ужинать въ валу, гдѣ ужь былъ накрытъ столъ, уставленный бутылками, Я замѣтилъ, что нашъ хозяинъ былъ не прочь выпить, и наливалъ себѣ стаканъ за стаканомъ, приглашая меня чокаться съ нимъ, но Воронинъ и Меркъ пили умѣренно, послѣдній даже, кромѣ лафита, ни къ чему не прикасался, да и то въ самомъ маломъ количествѣ. За ужиномъ Меркъ не переставалъ подтрунивать надъ Воронинымъ, допытывался у котораго изъ мостовъ проживаетъ предметъ его страсти и иного ли таковыхъ предметовъ у него въ Петербургѣ, на что Воронинъ или не отвѣчалъ, или отдѣлывался шуточками. Горевъ, разгоряченный виномъ, снова поднялъ вопросъ о женщинахъ, пилъ за здоровье Фреццолини, превозносилъ артистическую карьеру женщины, завидовалъ тому, что въ то время раздѣлялъ любовь этой знаменитой артистки, и увѣрялъ насъ, что если ему когда-нибудь придетъ въ голову блажь жениться, то его бракъ состоится не иначе, какъ съ пѣвицей. Меркъ равнодушно слушалъ этотъ монологъ, мурлыкалъ себѣ подъ носъ какую-то арію изъ «Пуританъ» и, наконецъ, не найдя, вѣроятно, въ своемъ лексиконѣ ни остротъ, ни каламбуровъ, предложилъ гостямъ разойтись, а хозяину дать покой. Мы не замедлили послѣдовать его предложенію, и когда я очутился на улицѣ съ Меркомъ, который пригласилъ меня пройтись съ нимъ пѣшкомъ и проводить его до дома, — я жилъ, какъ оказалось, по сосѣдству съ нимъ, — то онъ, разспросивъ меня о моихъ занятіяхъ и, повидимому, удовлетворившись моими отвѣтами, повелъ такого рода рѣчь:

— Славный малый этотъ Егоръ Михайловичъ; я люблю его честную и прямую натуру, но, къ сожалѣнію, онъ мягокъ, какъ воскъ, изъ котораго лѣпи какія угодно глупыя фигуры; въ немъ нѣтъ точки опоры, нѣтъ устойчивости; увлеченіе, безконечное увлеченіе, — вотъ его принципъ. Выйдя изъ университета, онъ добивался службы въ министерствѣ, яко бы службы благородной, но теперь тяготится этою службою, видитъ вокругъ себя только мерзавцевъ, взяточниковъ, того и гляди, что подастъ въ отставку. Положимъ, что его занятіе не соотвѣтствуетъ ни его характеру, ни его влеченіямъ, но, все-таки, пополняетъ его время, а безъ занятія онъ нуль. Удѣлъ его, это — чиновничество, ужь такова наша линія. Не трибуномъ же ему, въ самомъ дѣлѣ, быть? До этого еще мы не доросли. Мечтать же о какихъ-нибудь коммерческихъ предпріятіяхъ, которыми онъ думаетъ заняться, если оставитъ службу, вещь немыслимая: при его гуманности, при его увлекающемся характерѣ онъ неспособенъ ни на какое трезвое дѣло. Мнѣ крайне жаль его, а помочь нечѣмъ; моими совѣтами онъ брезгаетъ, видитъ въ нихъ какую-то эгоистическую подкладку. Поступки его иногда доходятъ до смѣшнаго, чтобъ не сказать болѣе; я не говорю о какомъ-нибудь увлеченіи недосягаемой Фреццолини, — платоническая страсть не вредитъ, ею можно забавляться цѣлый вѣкъ, — но, вообразите себѣ, какой пассажъ онъ удралъ съ мѣсяцъ тому назадъ. Шатаясь какъ-то безъ цѣли по Невскому, онъ встрѣтилъ какую-то дѣвочку, какое-то погибшее, но милое созданіе, занесенное къ намъ изъ Ревеля, и такъ заинтересовался судьбою этой дѣвочки, что, безъ дальнихъ разговоровъ, нанялъ ей квартиру, словомъ, устроилъ ее, и теперь цѣлые вечера проводитъ съ ней. Созданіе это, нужно вамъ сказать, безграмотное, глупое и некрасивое, которое не только не умѣетъ сносно говорить по-русски, но даже не разумѣетъ порядочной нѣмецкой рѣчи, а о какихъ-нибудь высокихъ идеяхъ, которыми преисполненъ нашъ Егоръ Михайловичъ, и но слыхивала, и вотъ передъ этимъ-то чурбаномъ въ юбкѣ онъ теперь изливаетъ свои завѣтныя мечты и задается цѣлію возвратить этотъ чурбанъ на путь истинный. При хорошихъ харчахъ на путь истинный вернуться немудрено, и Каролина эта, или Мальвина, не помню хорошенько, поправитъ свои дѣлишки и, пожалуй, нагрѣетъ руки, чтобъ, впослѣдствіи, тамъ, въ своемъ нѣмецкомъ отечествѣ, сочетаться законнымъ бравомъ съ вавимъ-нибудь Іоганномъ или Фрицомъ, но причемъ же тутъ останется Егоръ Михайловичъ? Черезъ годъ она ему надоѣстъ своею тупостью, онъ вздумаетъ съ ней разстаться, а принципъ или, по-русски, совѣсть, — вѣдь, у этихъ людей все этотъ злосчастный принципъ роль играетъ, — будетъ ему подсвазывать, что нехорошо, неблагородно бросать на произволъ судьбы существо, пригрѣтое мною, горячо меня любящее, и проч., и проч.

Въ это время мы подошли къ квартирѣ Мерка, и я принужденъ, былъ разстаться съ нимъ. Тяжелое впечатлѣніе произвелъ на меня этотъ разсказъ; мнѣ, во-первыхъ, не понравился самъ Меркъ, сыгравшій передо мною роль сплетника и выдавшій мнѣ, человѣку, совершенно постороннему, тайну своего пріятеля, а затѣмъ мнѣ стало больно и за самого Горева. Съ его эстетическимъ чутьемъ, думалось мнѣ, съ его поклоненіемъ передъ женщиной, связаться съ какимъ-то безграмотнымъ, глупымъ существомъ, слушать его тупоумныя рѣчи, можетъ быть, пошлые романсы, вродѣ «Mein lieber Augustin», мнѣ казалось верхомъ безтактности, увлеченіемъ, дошедшимъ до nec plus ultra. Существу этому можно подать руку помощи, поставить его на ноги, но соединять его судьбу съ своею судьбою, носить въ своей груди возвышенныя идеи, — мнѣ почему-то казалось, что Горева непремѣнно занимаютъ возвышенныя идеи, — и этими идеями дѣлиться съ какою-то вульгарною чухонкою, да это колоссальная нелѣпость, — сказалъ я уже вслухъ, ложась въ постель.

II.

Прошелъ годъ послѣ моего перваго знакомства съ Горевымъ; онъ уже вышелъ въ отставку, купилъ себѣ небольшое имѣніе въ Финляндіи, записался въ выборгскіе купцы, чтобъ имѣть возможность ѣхать за границу, не платя 500 р., которые въ то время всѣ лица изъ купеческаго сословія обязаны были вносить за заграничный паспортъ. Но поѣздка эта почему-то не состоялась, и Горевъ остался въ Петербургѣ, уѣзжая только лѣтомъ на свою виллу, какъ мы называли его финляндскую мызу, вмѣстѣ съ своею пресловутою нѣмкою Каролиною Егоровною, съ которою и мнѣ пришлось, наконецъ, познакомиться. Это случилось въ одинъ прескверный осенній вечеръ. Въ это время Горевъ, уже покончивъ свой лѣтній сезонъ въ Финляндіи, вернулся въ Петербургъ и, въ ожиданіи оперы, скучалъ страшно. Опера для него сдѣлалась насущною потребностью, онъ самъ говорилъ мнѣ, что она спасаетъ его отъ многаго, и, не будь оперы, не питай онъ къ ней горячаго интереса, ему бы прнилось, можетъ быть, сдѣлаться пьяницею. Я, насколько могъ, опровергалъ эту нелѣпую идею и доказывалъ ему, что интеллигентному человѣку, какимъ я его считаю, можно найти подходящее развлеченіе и помимо оперы. Указывая на его авторскій талантъ, который онъ уже заявилъ въ своихъ театральныхъ рецензіяхъ, помѣщенныхъ въ одной изъ петербургскихъ газетъ, я совѣтовалъ ему не пренебрегать имъ, посвятить себя литературѣ, наконецъ, издавать журналъ. Въ свои литературныя способности онъ не вѣрилъ, говорилъ, что его фельетоны подъ силу всякому заурядному писакѣ, получающему нѣсколько грошей за строну, а создавать онъ не умѣетъ, творческимъ талантомъ не надѣленъ.

— Бездарности мы, батюшка, съ вами, войлоки, — прибавлялъ онъ обыкновенно, заканчивая нашъ литературный разговоръ.

Но прежде, чѣмъ приступить къ разсказу о моемъ знакомствѣ съ Каролиною Егоровною, я считаю нужнымъ, для полноты картины, представить читателю нѣкоего Петра Петровича Квашнина, торговавшаго книгами и состоявшаго также въ дружескихъ отношеніяхъ съ Горевымъ. Что влекло ихъ другъ къ другу — я никакъ не могъ себѣ уяснить; контрастъ между ними былъ поразительный, а, между тѣмъ, не было того дня, чтобъ Горевъ не побывалъ въ лавкѣ у Квашнина. Начать съ того, что Горевъ былъ идеалистъ, энтузіастъ, сближавшійся только съ людьми развитыми, интеллигентными, надѣленными эстетическимъ чутьемъ, Квашнинъ же страдалъ полнѣйшимъ отсутствіемъ всѣхъ подобныхъ качествъ. Прослуживъ нѣсколько лѣтъ мальчикомъ, а потомъ прикащикомъ, въ одномъ извѣстномъ книжномъ магазинѣ, онъ, съ помощью добрыхъ людей, въ числѣ которыхъ, говорили, участвовалъ и Горевъ, накупилъ себѣ книжнаго товара и открылъ собственную лавку. Человѣкъ онъ былъ полуграмотный, не читавшій на своемъ вѣку не только ни одной; книги, но даже не заглядывавшій никогда въ газету; спустить какую-нибудь залежавшуюся дрань, не идущую съ рукъ, словомъ, надуть, покупателя, онъ считалъ подвигомъ и даже кичился ямъ. Но главною страстью въ его жизни была страсть къ женскому полу; такого плотояднаго субъекта мнѣ рѣдко случалось видѣть; всѣ помышленія его послѣ торговли, въ которой; онъ также питалъ особую слабость, были устремлены; на то, чтобъ гдѣ-нибудь и какъ-нибудь попользоваться клубинчкой. Всѣ швеи, всѣ обычныя посѣтительницы различныхъ танцъ-классовъ ему были знакомы на перечетъ; всякій день можно было встрѣтить въ его лавкѣ женскую фигуру, въ нарядной шляпкѣ или просто принрытую платочкомъ, съ которою онъ таинственно перешептывался и затѣмъ, вслѣдъ за ней, исчезалъ куда-то. Квашнинъ былъ маленькій, крайне тощенькій человѣкъ, съ рѣдкими бѣлокурыми волосиками, которые онъ постоянно завивалъ, съ плутовскими голубыми глазами на выкатѣ и острымъ длиннымъ носикомъ. Вся его миніатюрная фигурка была такъ моложава, отличалась чѣмъ-то такимъ ребяческимъ, недоношеннымъ, какъ будто ея физическое развитіе, испугавшись чего-то, вдругъ остановилось, что, глядя на нее, вы ни за что бы не дали Квашнину болѣе 20-ти лѣтъ, а, между тѣмъ, ему было уже подъ сорокъ. За его юркость и лиллипутовскій ростъ Меркъ прозвалъ его Петрунельчикомъ, и это прозвище такъ и осталось за нимъ. Меркъ также не брезгалъ его обществомъ и нерѣдко, при встрѣчѣ со мной, говаривалъ: «А я сегодня, почтеннѣйшій, нанятъ: ѣдемъ съ Петрунельчикомъ на Крестовскій, къ Матюпшину, раковъ ѣсть». Петрунельчикъ раковъ этихъ терпѣть не могъ, а упивался «легонькимъ коньячкомъ», по выраженію Мерка, и подъ конецъ пирушки исчезалъ куда-то, оставляя обыкновенно старика на произволъ судьбы.

Но вернемся къ нашему знакомству съ Каролиной. Въ то время, о которомъ идетъ разсказъ, существовалъ, по сосѣдству съ Большимъ театромъ, трактиръ «Hôtel da Nord», въ который мы обыкновенно заходили ужинать послѣ оперы. Мы пользовались тамъ нѣкоторымъ почетомъ, для насъ отводилась особая комната наверху; въ ожиданіи нашего прибытія, ставилась зажженныя канделябры, на столѣ, а въ торжественные дни зажигалась даже люстра. Торжественными днями у насъ назывались или бенефисъ любимой пѣвицы, или неожиданный пріѣздъ изъ Москвы или изъ провинціи какого-нибудь стариннаго, хорошаго пріятеля, которому, по пріѣздѣ, не зачѣмъ было даже справляться о нашихъ адресахъ, а стоило только въ понедѣльникъ явиться въ оперу, чтобъ найти насъ всѣхъ въ сборѣ. Въ подобные знаменательные для насъ дни пускались въ ходъ даже «бомбическія», какъ называлъ Меркъ шампанское, а за ужиномъ прислуживалъ намъ самъ буфетчикъ, историческій Кузьма «скошенная борода», какъ прозвалъ его Меркъ, потому что онъ, нося постоянно засаленный зипунъ, въ одинъ прекрасный день сбрилъ себѣ бороду и облекся въ европейскій костюмъ, т.-е. въ черный сюртукъ и брюки на выпускъ.

Вотъ въ этотъ-то пресловутый трактиръ я, не зная какъ убить время, и зашелъ въ одинъ прескверный осенній вечеръ и, къ удивленію моему, засталъ тамъ Горева и Мерка. Первый пробѣгалъ газету, а послѣдній, засунувъ руки въ карманы брюкъ, медленно прохаживался по комнатѣ и басомъ напѣвалъ дуетъ изъ «Пуританъ»: «Salvar, salvar, tu dei». Моему неожиданному появленію оба пріятели крайне обрадовались, и тутъ же рѣшено было, по случаю дурной погоды, выпить бутылку шато д’икемъ, — вина, наиболѣе нами въ то время предпочитаемаго. Пресловутый Кузьма все это мигомъ устроилъ, и мы, удалившись въ отдѣльную комнату и попивая винцо, щеголяли другъ передъ другомъ различными впечатлѣніями, пережитыми нами за недѣлю, въ. теченіе которой мы не видались, касались литературныхъ и театральныхъ новостей, затрогивали даже политическіе вопросы, но осторожный Меркъ тутъ, же насъ останавливалъ, говоря:

— О политикѣ ни гугу, господа, — не нашего разума дѣло; нужно шкуру беречь.

Несмотря на то, что тогдашнія событія на Западѣ, особенно во Франціи, насъ сильно занимали, мы не протестовали противъ заявленія Мерка, а смиренно покорялись его благоразумнымъ совѣтамъ и переносили нашъ разговоръ на почву, болѣе безопасную.

Меркъ разсказывалъ, какъ ему случалось присутствовать на грандіозныхъ кутежахъ извѣстнаго въ то время богача Прони, какъ въ его саду, послѣ лукулловскаго обѣда, въ каждой аллеѣ выставлялось по ящику съ шампанскимъ и какъ перепившіеся гости, не будучи уже въ состояніи пить, кидали нераскупоренныя бутылки за заборъ на улицу, къ ужасу полиціи, излишнее рвеніе которой, впрочемъ, тутъ же укрощалось депозитками. Затѣмъ онъ повѣствовалъ намъ, какъ тотъ же самый Проня, неравнодушный въ прелестямъ одной изъ наѣздницъ цирка, не только тратилъ на нее колоссальныя суммы, но содержалъ на свой счетъ весь циркъ, буквально одѣвая и обувая весь тамошній женскій персоналъ.

Мы жили въ такую тяжелую эпоху, во время такого страшнаго загона всякаго живаго слова, всякой свободной мысли, когда произволъ царилъ во всѣхъ формахъ и видахъ, и на литературу, единственное прибѣжище тогдашней интеллигентной молодежи, налагала свою тяжелую лапу придирчивая до смѣтнаго цензура, что ничего не было удивительнаго, что даже такого неглупаго и развитаго человѣка, какимъ былъ Меркъ, могли интересовать похожденія какого-нибудь безпутнаго Прони.

Но Горева до крайности возмущали эти разсказы; онъ не могъ равнодушно слушать ихъ, блѣдное лицо его принимало какой-то болѣзненный, страдальческій видъ; онъ судорожно проводилъ рукой по своимъ волосамъ, нервная улыбка кривила его ротъ, и онъ, наконецъ, не будучи въ состояніи сдерживать своего волненія, разражался грозными Филиппинами и противъ Прони, и противъ самого Мерка.

— Меня не удивляютъ пошлыя выходки Прони! — кричалъ онъ, взвизгивая и ступая большими шагами по комнатѣ, — у насъ, на Руси, съ милліоннымъ состояніемъ и дѣлать-то пока нечего, но меня поражаетъ тотъ возмутительный цинизмъ, съ которымъ вы относитесь къ подвигамъ, да, вы буквально считаете за подвиги все это самодурство богатаго шелопая, возводите въ перлъ созданія его глупость, такъ что мнѣ сдается, что, будь у васъ милліонъ, вы забыли бы вашихъ Вольтеровъ, отреклись бы отъ вашего пессимистскаго взгляда на жизнь, выписали бы себѣ коней изъ Англіи и, окруженные свитою, набранною изъ какихъ-то пройдохъ-писакъ, бездарныхъ актеровъ и всевозможныхъ блюдолизовъ, совершали бы торжественное шествіе по Невскому и удивляли бы своею щедростью какого-нибудь Дюссо или Донона.

— Вы далеко заходите, почтеннѣйшій, — отвѣчалъ Меркъ. — Въ перлъ созданія, какъ вы живописно выражаетесь, хотя и съ чужаго голоса, укравъ это слово у Гоголя, я ничью глупость не возвожу, да, наконецъ, и самъ Проня, насколько я его знаю, не такъ тупъ, какъ вамъ кажется, и образованіе онъ получилъ, если не блестящее, то среднее, такъ что и вандаломъ его назвать нельзя, но горе его въ томъ, что онъ родился въ купеческой средѣ, гдѣ царитъ скука смердящая, гдѣ нѣтъ мѣста живому слову, гдѣ напускная добродѣтель, прикрывающая самыя мерзѣйшія дѣлишки, можетъ сломать и исковеркать любую натуру и заставить ее удариться въ крайности. Проня — человѣкъ русскій, размашистый, карманъ его дозволяетъ ему развернуться во всю ширь его славянской удали, ему любо безобразничать, такъ и пусть себѣ безобразничаетъ на доброе здоровье, а, между тѣмъ, подъ шумокъ, глядишь, кто-нибудь изъ окружающихъ его и кормится крохами, падающими съ его стола, и въ нѣкоторомъ смыслѣ выходитъ своего рода польза. По моему мнѣнію, ужъ лучше такимъ способомъ, если лучшаго не знаешь, вносить въ общество свою лепту, чѣмъ заѣдать свой вѣкъ никому ненужною рефлексіею, громить все и вся, увлекаться, отдѣлываться фразами, носиться съ какими-то неосуществимыми принципами, сидѣть, сложа руки, въ ожиданіи перемѣнъ въ общественномъ строѣ, — нѣтъ, подобныхъ принциповъ я не одобряю, если-бъ они даже принадлежали вамъ, почтеннѣйшій.

Горевъ вдругъ остановился посреди комнаты, какъ ужаленный, и, глядя въ упоръ на зло улыбающагося Мерка, небрежно развалившагося на креслѣ, какимъ-то шипящимъ голосомъ, задыхаясь и трясясь словно въ лихорадкѣ, медленно протянулъ: