РМ 1883 (ДО)

I.

…Мнѣ пришлось сдѣлать еще шаговъ двѣсти, какъ до моего слуха явственно донеслись сдержанное, глухое ворчаніе и отрывистый, нерѣшительный лай; еще сто шаговъ — и лѣсъ точно разступился предо мною. Былъ узкій и глубокій логъ; на правой сторонѣ его виднѣлся яркій огонь, который освѣщалъ небольшой палаустный балаганъ, приткнувшійся къ самой опушкѣ лѣса; группа какихъ-то людей смотрѣла въ мою сторону. Изъ высокой травы едва подымалась острая морда лохматой собачонки; она лаяла на меня съ тѣмъ особеннымъ собачьимъ азартомъ, который проявляется у собакъ только въ лѣсу. Не было сомнѣнія, что я попалъ на стоянку какихъ-нибудь «старателей», наведенныхъ въ эту глушь жаждой легкой наживы и слѣпой вѣрой въ какое-то, никому неизвѣстное, счастье.

— Кто тамъ, крещеный? — сердито окликнулъ меня мужской голосъ, когда между мной и балаганомъ оставалось всего шаговъ тридцать.

— Охотникъ… Сбился съ дороги. Пустите переночевать, — отозвался я, защищаясь отъ нападавшей на меня собаки прикладомъ ружья.

— Какая ночью охота!… — проворчалъ тотъ же мужской голосъ. — Тутъ, по лѣсу-то, много бродитъ вашего брата…

Сердитый басъ, вѣроятно, прибавилъ бы еще что-нибудь не особенно лестное на мой счетъ, но его перебилъ мягкій женскій голосъ, который съ укоромъ и пѣвуче проговорилъ:

— Штой-то, Савва Евстигнѣичъ, присталъ ты… Разѣ не видишь — человѣкъ заплутался? Не гнать же его, на ночь глядя. Куфта, Куфта, цыцъ проклятая! Милости просимъ… Садись къ огню-то, такъ гость будешь!

Я подошелъ къ самому огню, впереди котораго стоялъ приземистый, широкоплечій старикъ въ красной кумачной рубахѣ; сѣрый чекмень свѣсился у него съ одного плеча. Старикъ былъ безъ шапки; его большая сѣдая борода рѣзко выдѣлялась на красномъ фонѣ рубахи. Прищуривъ одинъ глазъ, онъ зорко осматривалъ меня съ ногъ до головы. Лохматая, длинная Куфта не переставала рычать на меня, подошла къ женщинѣ, которая сидѣла у огня на обрубкѣ дерева, и покорно положила голову къ ней на колѣни. Лица сидѣвшей женщины невозможно было разсмотрѣть, — оно было совсѣмъ закрыто сильно надвинутымъ на глаза платкомъ.

— Здравствуйте! — проговорилъ я, вступая въ полосу яркаго свѣта, падавшую отъ костра. — Пустите переночевать, — сбился съ дороги…

— Миръ дорогой! — пѣвуче отвѣтила женщина, стараясь удержать одною рукой глухо ворчавшую на меня собаку. — Ишь ты, какъ напугалъ насъ. Да перестань, Куфта!… Мы думали, лѣсной бродитъ… Цыцъ, Куфта!… Садись, такъ гость будешь.

Я хотѣлъ подойти къ балагану, чтобы прислонить къ нему ружье, и только теперь замѣтилъ небольшого, толстенькаго человѣчка, одѣтаго въ длиннополый кафтанъ и лежавшаго на землѣ прямо животомъ; подперши коротенькими, пухлыми ручками большую круглую голову, этотъ человѣкъ внимательно смотрѣлъ на меня. Я невольно остановился. Что-то знакомое мелькнуло въ чертахъ этого круглаго и румянаго лица, едва тронутаго жиденькой черноватою бородкой.

— Да это ты, Калинъ Калинычъ? — нерѣшительно проговорилъ я, наконецъ.

— А то какже-съ?… Я-съ самый и есть, — растерянно и вмѣстѣ радостно забормоталъ Калинъ Калинычъ, вскакивая съ земли и крѣпко сжимая мою руку своими маленькими, пухлыми ручками. — Да, я самый и есть-съ…

— Да ты какъ попалъ сюда, Калинъ Калинычъ?

— Я-съ? — Я-съ… я-съ… вотъ съ Василисой Мироновной, — забормоталъ Калинъ Калининъ, почтительно указывая движеніемъ всего своего тѣла на сидѣвшую у огня женщину. — А вы на охотѣ изволили заблудиться?… Мѣсто, оно точно, глуховато здѣсь и лѣсная обширность притомъ… Очень пространственно!

Калинъ Калинычъ смиренно заморгалъ узкими глазками, улыбнулся какой-то виноватой, растерянной улыбкой и опустился опять на землю, пробормотавъ: «Да, здѣсь очень пространственно!»

— Я вамъ не помѣшаю? — спросилъ я, обращаясь ко всѣмъ.

— Извѣстно, не помѣшаешь… Куда тебя дѣть-то, на ночь глядя, — отвѣчала Василиса Мироновна, не двигаясь съ мѣста. — Только ты, смотри, не заводи здѣсь табачнаго духу… Мѣсто здѣсь не такое. А ты чьихъ будешь?

Я назвалъ свою фамилію. Раскольница, Василиса Мироновна, извѣстная всему среднему Уралу, какъ раскольничій попъ, — посмотрѣла еще разъ на меня и заговорила уже совсѣмъ ласково:

— Знаю, знаю! Слыхала… А въ лѣсу-то какъ заплутался?

Я присѣлъ къ огню и въ короткихъ словахъ разсказалъ свою исторію, т.-е. какъ я рано утромъ вышелъ на охоту съ рудника Момынихи, хотѣлъ вернуться туда обратно къ вечеру, а вмѣсто того попалъ сюда.

— Одначе, здоровый крюкъ сдѣлалъ! — проговорила Василиса Мироновна, обращаясь къ старику.

— Ему бы надо было обогнуть Черный Логъ, а потомъ Писаный Камень… Тутъ ложокъ такой есть, такъ по нему до Момынихи рукой подать, — отвѣчалъ старикъ.

— А отсюда до Момынихи сколько верстъ будетъ? — спросилъ и старика.

— Да какъ тебѣ сказать, чтобы не соврать… Вишь, кто ихъ, версты-то, въ лѣсу будетъ считать, а по-моему въ двадцать верстовъ, пожалуй, и не укладешь.

— А какъ этотъ логъ называется, гдѣ вы стараетесь?

— Да кто его знаетъ, какъ онъ называется… — съ видимой неохотой отвѣчалъ старикъ. — По логу-то, видишь, бѣжитъ рѣчушка Балагуриха, такъ по ней, пожалуй, и зови его…

— А ты, поди, ѣсть хочешь, сердешный? — ласково спросила Василиса Мироновна и, не дожидаясь моего отвѣта, подала мнѣ большой ломоть ржаного хлѣба и пучокъ луку. — На-ко, вотъ, закуси, а то натощакъ спать плохо будешь… Не взыщи на угощеньи, — наше дѣло тоже странное: что было, все пріѣли, а теперь одинъ хлѣбушко остался. Вонъ Калинъ говоритъ: къ чаю привыкъ, такъ ему сухой-то хлѣбъ и не глянется.

— Ахъ, ужь можно сказать-съ: слово скажутъ-съ, какъ, ножомъ обрѣжутъ! — умильно говорилъ Калинъ, крутя головой и закрывая глаза.

Охотники знаютъ, какъ иногда бываетъ вкусенъ кусокъ чернаго хлѣба; я съ величайшимъ удовольствіемъ съѣлъ ломоть, предложенный мнѣ Василисой Мироновной, и запилъ его кислымъ квасомъ изъ бурачка Калина Калиныча. Когда я принялся благодарить за этотъ ужинъ, раскольница опустила глаза и скромно сказала:

— Не обезсудь, родимый. Чѣмъ богаты, тѣмъ и рады, — не взыщи съ насъ. — Помолчавъ немного, она прибавила: — Ты, поди, совсѣмъ смотался со своей охотой: ступай въ балаганъ, тамъ уснешь въ Гришуткой… Мальчикъ тутъ есть съ нами, такъ онъ въ балаганѣ спитъ. Калинъ любитъ въ балаганѣ-то спать, — ну, да сегодня съ нами уснетъ у огонька, а твое дѣло непривычное…

Мнѣ было совѣстно отнимать мѣсто у Калина Калиныча, но пришлось помириться съ этимъ, потому что Василиса Мироновна и слышать не хотѣла никакихъ отказовъ, а Калинъ Калинычъ отворачивалъ отъ меня голову, корчилъ какую-то гримасу и дѣлалъ руками такой жестъ, какъ будто отгонялъ отъ себя мухъ. Сонъ валилъ меня съ ногъ, глаза давно слипались и искушеніе было слишкомъ сильно, чтобы продолжать отказываться дальше, — я согласилися.

II.

Простившись съ новыми знакомыми, я отправился въ балаганъ, гдѣ спалъ подъ овчиннымъ тулупомъ Гришутка, мальчикъ лѣтъ тринадцати. Противъ Гришутки, у самой стѣны балагана, была устроена изъ травы постель Калина Калиныча. Я расположился на ней и протянулъ уставшія ноги съ такимъ удовольствіемъ, что, кажется, не промѣнялъ бы своего уголка ни на какія блага въ мірѣ. Я надѣялся уснуть мёртвымъ сномъ, какъ только дотронусь до постели, но ошибся въ своемъ разсчетѣ, потому что слишкомъ усталъ, и сонъ, по мѣткому выраженію русскаго человѣка, былъ переломленъ. Отъ нечего дѣлать, принялся я разсматривать балаганъ, въ которомъ лежалъ. Сначала было трудно разглядѣть что-нибудь, но мало-по-малу глазъ привыкъ къ темнотѣ. Прежде всего выдѣлились стѣны и крыша балагана; онѣ были сдѣланы изъ свѣжей еловой коры, настланной на перекрещенныя между собою жерди. Вверху жерди соединялись перекладинами. Въ одномъ мѣстѣ концы жердей разошлись и образовали небольшой просвѣтъ: виднѣлся клочокъ синяго неба съ плывшей по нему звѣздочкой. Я долго любовался ея фосфорическимъ свѣтомъ, который съ такимъ трудомъ боролся съ окружающею тьмой. Въ балаганѣ отъ свѣжей еловой коры стоялъ острый смолистый запахъ. Извнѣ ползла въ балаганъ свѣжая струя ночного воздуха, пропитанная запахомъ травы и лѣсныхъ цвѣтовъ. Около балагана, въ густой, покрытой росой травѣ, капошились какія-то насѣкомыя, звонко трещалъ гдѣ-то кузнечикъ; со стороны лѣса время отъ времени доносился смутный и неясный шорохъ. Гдѣ-то далеко ходила спутанная лошадь; слышно было, какъ тяжело она прыгала и звонко била землю передними ногами.

Въ воздухѣ стояла торжественная тишина, и эти отрывистые и разрозненные звуки ночи не могли нарушать ее, точно они тонули въ ней, какъ въ водѣ. Изъ моего уголка была отлично видна вся площадка передъ балаганомъ. Калинъ Калинычъ лежалъ по-прежнему на землѣ, время отъ времени поворачивая къ огню то одинъ бокъ, то другой. Рядомъ съ нимъ сидѣлъ старикъ; онъ поправлялъ горѣвшія дрова и прибавлялъ новыхъ. Когда старикъ бросалъ въ огонь нѣсколько полѣнъ сразу, цѣлый снопъ искръ взлеталъ кверху и обсыпалъ сидѣвшихъ огненнымъ дождемъ, причемъ Калинъ Калинычъ закрывалъ лицо руками и улыбался. Одна Василиса Мироновна оставалась неподвижной, продолжая сидѣть на обрубкѣ дерева. Огонь отлично освѣщалъ всю ея фигуру и лицо, и я могъ изъ своего уголка разсматривать знаменитую раскольницу, сколько хотѣлъ. Ей было лѣтъ за сорокъ. Это была высокая, коренастая женщина, смуглая и немного худощавая, но съ могучею грудью и сильными руками. Лицо у ней было большое, съ крупными, неправильными чертами, съ большимъ, широкимъ носомъ и толстыми губами, открывавшими два ряда ослѣпительно-бѣлыхъ зубовъ. Всего лучше въ этомъ лицѣ были каріе свѣтлые глаза; они настойчиво и пытливо смотрѣли своимъ ласковымъ взглядомъ насквозь и придавали лицу какое-то особенное выраженіе самоувѣреннаго спокойствія. Одѣта Василиса Мироновна была въ синій кубовый сарафанъ съ желтыми проймами и ситцевую розовую рубашку; на головѣ у ней былъ повязанъ по-раскольничьи темно-коричневый платокъ, сильно надвинутый на глаза и двумя концами спускавшійся по спинѣ. Наружность Калина Калиныча была совершенно противоположнаго характера: низенькій, толстый, немного сутуловатый, съ короткою шеей, короткими ножками и непропорціонально длиннымъ туловищемъ, онъ точно былъ составленъ изъ нѣсколькихъ человѣкъ: у одного взяли руки, у другого — ноги, у третьяго — туловище. Только голова у Калина Калиныча была своя собственная, потому что ни у кого другого такой головы и быть не могло: она была совершенно круглая, круглая какъ шаръ, толстая и жирная, съ подстриженными въ скобу и сильно намазанными деревяннымъ масломъ волосами. Пара узенькихъ черныхъ глазокъ смотрѣли изъ-подъ густыхъ бровей съ боязливо-напряженнымъ, дѣтски-вопросительнымъ выраженіемъ. Ходилъ Калинъ Калинычъ на своихъ кривыхъ, маленькихъ ножкахъ развалистымъ, безхарактернымъ шагомъ, какъ закормленный селезень, имѣлъ странную способность постоянно потѣть и постоянно утиралъ лицо бумажнымъ платкомъ, на которомъ было нарисовано сраженіе. Только когда Калинъ Калинычъ улыбался, его лицо точно свѣтлѣло какимъ-то внутреннимъ свѣтомъ.

— Говорятъ, къ намъ на Старый заводъ новаго станового пришлютъ, — говорилъ старикъ, глядя на огонь.

— Врутъ! — рѣзко отвѣтила Василиса Мироновна. — Все врутъ. Теперь, почитай, третій годъ пошелъ, какъ говорятъ про новаго станового, и все зря болтаетъ народъ. Да хоть и новаго пришлютъ, такъ не легче: къ новому еще привыкать надо, да пріѣдетъ онъ голоденъ и холоденъ; пока набьетъ карманъ, не знаешь, съ которой стороны къ нему и подойти… А старый ужь насосался, — ему и шевелиться-то теперь лѣнь…

— А больно онъ смѣшонъ по первоначалу-то былъ, — улыбаясь, говорилъ старикъ.

— Кто это?

— Ну, Пальцевъ-то. Я тогда на Пристани жилъ, и пали до насъ слухи, что новый становой назначенъ, а тутъ, какъ на грѣхъ, у насъ на Пристани человѣка порѣшили… Оно, пожалуй, и не человѣка, а бабу-солдатку, — ну, да начальство не разбираетъ, и сейчасъ къ намъ станового. Пріѣхалъ… Такъ и такъ, понятыхъ, слѣдствіе, всякое прочее. Тогда на слѣдствіи баба одна, Анисьей звали, заперлась — и шабашъ: «знать не знаю, вѣдать не вѣдаю», — а сама все знала. И мы это знали и ждемъ, какъ Пальцевъ приметъ ее. Дѣло было въ волости. Пальцевъ сидитъ за столомъ, по сторонамъ — казаки, сотскіе, все, какъ слѣдоваетъ. Привели Анисью… "Ну, ангелъ мой, — говоритъ Пальцевъ, — «говори все, что знаешь по этому дѣлу». Бабенка со страху заперлась во всемъ, конечно. Бился, бился съ ней Пальцевъ, а потомъ и говоритъ: «побесѣдуйте-ко съ ней», — это онъ казакамъ своимъ, — ну, тѣ, извѣстное дѣло, охулки на руку не положатъ, увели Анисью и всыпали ей, сколько влѣзетъ. Привели, реветъ, а все запирается. «Нѣтъ, ангелъ мой, — говоритъ Пальцевъ, а самъ смѣется, — тебя, видно, посеребрить надо!» Мигнулъ казакамъ, — ну, тѣ и посеребрили, всю спину спустили нагайками. Все разсказала баба-то послѣ этого, а Пальцевъ опять смѣется: «Давно бы такъ, говоритъ… А только ты, говоритъ, помни мое серебро и благодари Бога, что не велѣлъ позолотить…»

— Пальцевъ крутъ, а сердце у него отходчивое, — говорила Василиса Мироновна.

— Да, какъ на него взглянется: одинъ разъ посмѣется только, а другой — такъ посеребритъ, что небо съ овчинку покажется… Разъ на разъ не приходитъ… Зимой какъ-то я его везъ на Старый заводъ (я тогда ямщину гонялъ), а онъ кричитъ: «пошелъ, ангелъ мой!» Ну, коли, думаю, пошелъ, такъ уважу я тебя, а ѣхали мы на тройкѣ, которую завсегда подъ станового ставилъ — звѣри, а не лошади. Вышло подъ гору ѣхать, слышу, кричитъ Пальцевъ и въ шею меня толкаетъ… Пустилъ я коней, духъ инда захватило, а когда оглянулся — Пальцева въ кашевой какъ ни бывало; его въ ныркѣ тряхнуло, да прямо въ сторону, въ снѣгъ. Вижу, онъ тамъ по снѣгу валандается, воротился, посадилъ опять въ кашевую и думаю: «Быть, молъ, мнѣ у праздника: пріѣдемъ на заводъ, такъ посеребритъ…» Пріѣхали, подкатилъ его къ крыльцу, а самъ сижу ни живъ, ни мертвъ. «Погоди, — говоритъ Пальцевъ, — мнѣ съ тобой, говоритъ, разсчитаться надо». Ну, думаю, пришелъ мой конецъ, — знаю, молъ, какой у тебя разсчетъ бываетъ. Сижу этакъ на облучкѣ, пригорюнился, а Пальцевъ выходитъ на крыльцо и стаканъ водки изъ своихъ рукъ мнѣ выноситъ. Чудной баринъ!… «Я, говоритъ, васъ всѣхъ насквозь вижу; ты, говоритъ, еще не подумалъ, а ужь я, ангелъ мой, впередъ знаю, что ты меня надуть хочешь».

Всѣ немного помолчали. Старикъ подбросилъ въ огонь дровъ и заговорилъ съ короткой улыбкой:

— Тутъ, въ позапрошломъ году, возилъ я въ Махнево мирового. Вотъ гдѣ страсти набрался: думалъ, онъ меня совсѣмъ порѣшитъ…

— Это Ѳедя-то Заверткинъ?

— Онъ самый. Былъ онъ у насъ на Старомъ заводѣ въ гостяхъ у прикащика. Спросили лошадей, работники всѣ въ разгонѣ, — пришлось мнѣ ѣхать самому. Подаю лошадей, а онъ и выйти самъ не можетъ, потому грузенъ свыше мѣры. Такъ его на рукахъ и вынесли и свалили въ кашевую. Поѣхали. Свернулся онъ калачикомъ на донышкѣ и лежитъ. Ну, думаю, только привелъ бы Господь живого до дому довезти, а отъ него винищемъ такъ и разитъ, точно съ сороковой бочкой ѣду. Проѣхали этакъ верстовъ съ десять, онъ и проснись… «Стой! — кричитъ: — Гдѣ ѣдемъ?» — «Такъ и такъ, ваше благородіе…» — «Ахъ ты, — говоритъ, — такой-сякой, да разѣ я, говоритъ, туда тебѣ велѣлъ ѣхать?» — «Никуда, говорю, вы мнѣ не приказывали ѣхать, ваше благородіе…» — «Такъ, ты, говоритъ, со мной еще разговариваешь?» — а самъ какъ запалитъ меня въ загривокъ. У меня такъ и заскребло на сердцѣ, — обидѣлъ онъ Меня, — такъ бы вотъ его взялъ да перекусилъ пополамъ… А онъ догадался, вынялъ леворветъ и говоритъ: «Вотъ гдѣ твоя смерть сидитъ, только пошевелись!…» Вотъ, думаю, какой мудреный баринъ попалъ, а самъ говорю: «зачѣмъ, говорю, ваше благородіе меня обидѣли?» — «Поворачивай назадъ въ Махнево!» — кричитъ Заверткинъ. Нечего дѣлать, повернулъ, а то, думаю, пристрѣлитъ съ пьяныхъ-то глазъ. Пріѣхали мы на заводъ, онъ прямо къ одной солдаткѣ, — такъ, совсѣмъ бросовая бабенка, — посадилъ ее съ собой въ кашевую и цѣпь на себя надѣлъ, да съ пѣснями по всему заводу и покатили… А что дорогой было, такъ, кажется, и перомъ этого не описать! Что этого вина выпили — страсть!… Этакъ, на половинѣ дороги, какъ мировой выскочитъ изъ кашевой — да плясать, да въ присядку, только цѣпь трясется. И мировой пляшетъ, и солдатка пляшетъ, а мнѣ и смѣшно, и смѣяться боюсь… Потомъ сѣлъ мировой въ кашевую и давай солдатку поправлять съ одной щеки на другую… И этого показалось мало: взялъ ее ногами въ передокъ затолкалъ, такъ она, сердешная, тамъ до самаго заводу и пролежала… Вѣдь онъ у меня въ тѣ поры порѣшилъ тройку-то, — прибавилъ разсказчикъ.

— Какъ порѣшилъ?

— Загналъ всѣхъ лошадей начисто?

— Заплатилъ?

— Какое заплатилъ! Я же двѣ недѣли отсидѣлъ въ темной. И съ ямщины согналъ.

— Этакой пёсъ! — ворчала Василиса Мироновна. — Хуже станового будетъ…

— Въ тыщу разъ хуже: становой што? Становой — человѣкъ все-таки съ разсужденіемъ, а это просто разбойникъ, — того гляди убьетъ… Становой обнакновенно возьметъ свое и острастку задастъ, а такихъ безобразіевъ я не видывалъ.

— Оно точно, что Ѳедоръ Иванычъ большіе безобразники, — вставилъ свое слово Калинъ Калинычъ, хранившій! все время молчаніе. — Какъ-то намеднись у старшины въ гостяхъ были, такъ они чуть мнѣ вилкой глазъ не выткнули… Ей-богу-съ! И безпримѣнно бы выткнули, еслибъ я не исполнилъ все поихнему: налили мнѣ полрюмки водки, наклали туда горчицы, перцу, карасину налили, — и вѣдь выпилъ-съ!

— Кто выпилъ?

— Да я выпилъ-съ, — съ невозмутимой улыбкой отвѣчалъ Калинъ Калинычъ. — И послѣ этого ничего худого со мной не было, только очинно вспотѣлъ-съ… Такъ ужь это Господь-батюшка пронесъ меня за родительскія молитвы…

— Ишь, вѣдь, гнусъ какой завелся! — сердито ворчала Василиса Мироновна.

— А вы это напрасно, Василиса Мироновна, — вступился Калинъ Калинычъ, — Ей-богу-съ напрасно… Ѳедоръ Иванычъ точно что большіе озорники и любятъ удивить, а душа у нихъ добрая… Ей-богу такъ-съ!…

— Ахъ, Калинъ, Калинъ, — качая головой, строго говорила раскольница, — дожилъ ты до сѣдого волоса, а все у тебя нѣтъ разума… Разѣ есть душа у пса?

— А вотъ и скажу, и всегда скажу! — съ азартомъ протестовалъ Калинъ Калинычъ. — Теперь возьмите хоть Аристарха Прохорыча: человѣкъ богатѣющій, а нынче меня въ воду съ плота столкнулъ, такъ я совсѣмъ было захлебнулся, да спасибо кучеръ ихній меня вытащилъ… И вѣдь я бы не обидился, какъ бы это дѣлалось не съ сердцовъ. Это онъ, Аристархъ-то Прохорычъ, съ сердцовъ все дѣлаютъ, а Ѳедоръ Иванычъ — другое: онъ — отъ души, для смѣху. Они и стулъ выдернутъ, и карасиномъ напоятъ, и подколѣнника дадутъ, а я не обижаюсь… Ей-богу, не обижаюсь! Мнѣ что? — лишь бы я кого не обидѣлъ, а тамъ — Богъ съ ними.

Василиса Мироновна молчала, а потомъ, повернувъ свое строгое лицо къ Калину Калинычу, рѣзко проговорила:

— Ну, а дочь у тебя гдѣ, Калинъ?

— Дочь?… Дочь на мѣстѣ… Учительшей служитъ, — не безъ робости проговорилъ Калинъ Калинычъ, а потомъ неожиданно для всѣхъ прибавилъ. — А вѣдь я ее проклялъ-съ… Ей-богу, проклялъ-съ! Да вѣдь еще какъ: въ самый прощоный день на масляной проклялъ-съ… Сталъ предъ образомъ и говорю: «будь ты, Евменія, отъ меня проклята… Я тебѣ больше не отецъ, ты мнѣ — не дочь!»

Василиса Мироновна только покачала головой, а старикъ тяжело вздохнулъ.

— А вѣдь она меня обидѣла какъ, — продолжалъ Калинъ Калинычъ, садясь на землю и складывая ножки калачикомъ. — Сѣли мы въ прощоный день обѣдать, она и давай меня донимать… «Ты, говоритъ, тятенька, хлѣбъ только даромъ ѣшь». — Ей-богу-съ!… — «Какой въ тебѣ, говоритъ, толкъ? Вонъ, говоритъ, у насъ корова-пестрянка, такъ она хоть молоко даетъ:, я, — про себя, говоритъ, — жалованье изъ школы получаю, а ты, говоритъ, все равно, какъ сальный огарокъ: бросить жаль, а зажечь нечего». Какъ она мнѣ это самое слово сказала, ужь мнѣ очень обидно это показалось, потому все-таки я ей родной отецъ, и она мнѣ прямо въ глаза такія слова выговариваетъ… Слезы у меня на глазахъ, а она надо мной же хохочетъ. «Какой, говоритъ, ты мнѣ отецъ? Ты бы мнѣ хоть ростъ настоящій далъ, такъ я бы, говоритъ, въ актрисы пошла… Всякій уродъ, говоритъ, женится, наплодитъ уродовъ, — это она меня и себя уродами-то креститъ, — а потомъ, говоритъ, и живи, какъ знаешь». А я ей и говорю: «это, молъ, Венушка, не отъ насъ: и ростъ и дѣтки — отъ Бога, молъ, все это, а на Бога приходить грѣшно!» Она посмотрѣла этакъ на меня, да какъ захохочетъ… Ну, я ее и проклялъ, а она все хохочетъ. Ужь въ кого она такая уродилась, и ума не приложу, — во всей нашей преродѣ не было такихъ карахтеровъ.

— Нехорошо это, больно нехорошо, — говорила Василиса Мироновна, строго глядя на Калина Калиныча.

— И самъ знаю, что нехорошо, да ужь сердце у меня такое… Не могу удержаться, — точно тамъ порвется! Ей-богу-съ, себѣ не радъ другой разъ. Только оно у меня отходчиво; и даже совѣстно бываетъ послѣ.

— А съ дочерью-то помирился? — спрашивала раскольница.

— Помирился и проклятіе снялъ-съ… У Венушки сердце тоже доброе, — она вся въ меня сердцемъ-то; только ужь карахтеръ у ней — и въ преродѣ нашей никого не было такихъ!…

Старикъ только покрутилъ головой и съ какимъ-то отчаяніемъ махнулъ рукой.

Всѣ замолчали. Огонь горѣлъ яркими косматыми языками, жадно лизавшими холодный воздухъ; темная струя дыма столбомъ уходила вверхъ, откуда изрѣдка падала одинокая свѣтлая искорка и скоро потухла въ покрытой росой травѣ. Василиса Мироновна сосредоточенно смотрѣла въ огонь; старикъ дремалъ, завернувшись въ чекмень; Калинъ Калинычъ подкладывалъ въ огонь дрова, но, очевидно, это было для него непривычнымъ дѣломъ, потому что онъ нѣсколько разъ обжегъ себѣ руки и искры фонтаномъ сыпались на него каждый разъ, когда дрова падали въ костеръ.

— А что Аристархъ Прохорычъ? — спрашивала раскольница, когда Калинъ Калинычъ, какъ собачка, свернулся калачикомъ у огонька.

Калинъ Калинычъ энергично махнулъ рукой и заговорилъ:

— У нихъ, можно сказать, дрянь дѣло, потому теперь пошло оно въ судъ, а Евдокимъ Игнатьичъ говорятъ, что двадцать тысячъ не пожалѣютъ, только бы сдѣлать непріятность Аристарху Прохорычу… Адвокатовъ наняли, свидѣтелей человѣкъ сорокъ вызвали. Бѣда!…

— И ты въ свидѣтеляхъ?

— И меня запутали, грѣхъ ихъ бей!…

— Чего же ты показывать будешь?

— А такъ и скажу, что знать ничего не знаю, и кончено! Вѣдь, я тогда точно что ѣздилъ съ Аристархомъ Прохорычемъ въ Москву, а все-таки про ихъ дѣла ничего не могу сказать-съ. Адвокатъ-то Аристарха Прохорыча намеднись пріѣзжалъ ко мнѣ, пыталъ меня, да съ тѣмъ и уѣхалъ, съ чѣмъ пріѣхалъ.

— А ты слышалъ, что Евдокимъ-то Игнатьичъ твою дочь въ свидѣтельницы выставилъ?

— Нѣтъ-съ… Только этого не можетъ быть, потому Венушка хоть и бывала у Аристарха Прохорыча, а ихнихъ дѣловъ не знаетъ.

Калинъ Калинычъ видимо смутился, но потомъ успокоился и прибавилъ:

— Это все ихъ адвокатъ мутитъ…

— Адвокатъ адвокатомъ, только ихнее дѣло нечистое.

— А кто же по-вашему виноватъ?

— А по-моему — оба виноваты… Воръ у вора дубинку укралъ, вотъ и завели судъ. Это два слѣпца, которыхъ привязали къ одной жерди… Понялъ?

III.

Я съ любопытствомъ прислушивался къ этимъ отрывочнымъ разговорамъ, которые вертѣлись все на знакомыхъ лицахъ: и становой Пальцевъ, и мировой судья Ѳедя Заверткинъ, и Аристархъ Прохорычъ Гвоздевъ, бывшій сначала сидѣльцемъ въ «заведеніи», т. е. въ кабакѣ, потомъ сдѣлавшійся купеческимъ прикащикомъ, затѣмъ золотопромышленникомъ и, наконецъ, виннымъ заводчикомъ — все это давно знакомыя лица, хорошо извѣстныя на Уралѣ, по крайней мѣрѣ въ округѣ Стараго завода. Разсказы о подвигахъ этихъ героевъ могли бы составить цѣлую Одиссею, но меня лично интересовали не эти разсказы, а Василиса Мироновна и Калинъ Калинычъ сами по себѣ, потому что трудно было бы подыскать другихъ двухъ людей, болѣе противоположныхъ и по наружности, и по характеру, и по уму. Первую я хорошо зналъ по слухамъ, а со вторымъ познакомился совершенно случайно въ домѣ того самаго Аристарха Прохорыча, который чуть не утопилъ Калина Калиныча. Гвоздевъ любилъ задавать семейные вечера и маленькія закуски, которыя обыкновенно заканчивались трехдневнымъ пьянствомъ и тѣми безобразіями, на какія только способенъ загулявшій россійскій тысячникъ. Случайно мнѣ пришлось быть свидѣтелемъ одной такой закуски, на которой собрались по какому-то дѣлу въ домѣ Гвоздева человѣкъ пять-шесть. «Дѣла» въ Старомъ заводѣ безъ водки не дѣлаются, а гдѣ водка, тамъ, конечно, присутствуютъ и Пальцевъ, и Заверткинъ, и остальная братія, одержимая бѣсомъ вѣчной жажды. Калинъ Калинычъ тоже былъ въ числѣ гостей, и его присутствіе послужило неистощимымъ источникомъ самыхъ остроумныхъ шутокъ и забавныхъ сценъ. Сначала его поили всякой дрянью. Старикъ пробовалъ отказываться, но это было совершенно напрасно, — приходилось покоряться своей участи, т. е. пить, потѣть, утираться неизмѣннымъ бумажнымъ платкомъ и улыбаться. Когда половина гостей уѣхала, а другая изъявила непремѣнное желаніе провести ночь въ домѣ радушнаго хозяина, Калинъ Калинычъ долго стоялъ съ картузомъ въ рукѣ, не рѣшаясь уйти.

— Да ты-то чего мнешься? Оставайся! — говорилъ Аристархъ Прохорычъ, отнимая картузъ у Калина Калиныча.

— Я-съ… я-съ съ моимъ удовольствіемъ, — лепеталъ старикъ, — только мнѣ нужно домой-съ… Дѣло есть, какже-съ!

— Э, пустяки… Какія ночью дѣла?! Ты вотъ оставайся лучше. Куда собрался? Домой? — А дома чего не видалъ? Вѣдь жена знаетъ, гдѣ ты…

— Это точно-съ, только-съ оно неловко-съ.

— Чего же тутъ неловко? Кажется, люди все порядочные, компанія приличная, а ты брезгуешь.

— Нѣтъ-съ, зачѣмъ же-съ… Я только насчетъ того, что я человѣкъ все-таки семейный-съ…

— Да что съ нимъ говорить попусту, — вступился Заверткинъ. — Ты, Калинъ, говори ужь прямо, что твоя Матрена Савишна въ подполье тебя посадитъ, если опоздаешь.

Всѣ засмѣялись. Смѣялся Пальцевъ, смѣялся земскій докторъ, смѣялся директоръ старозаводскаго техническаго училища, смѣялись два управителя. Этотъ смѣхъ задѣлъ Калина Калиныча за живое, и онъ остался.

— А что же-съ, я и останусь, — говорилъ онъ, потирая ма.ленькія ручки. — Матрена Савишна, оно точно, будутъ сердиться, а я скажу: въ гостяхъ воля хозяйская… Хе-хе-хе!…

— Молодецъ, Калинъ Калинычъ! — орали пьяные голоса. — Браво, Калинъ Калинычъ!… Будь же мужчиной, голубчикъ, а то ты совсѣмъ обабился.

Черезъ часъ вся компанія расположилась спать въ той же комнатѣ, гдѣ происходила «закуска». Калину Калинычу было отведено мѣсто гдѣ-то подъ столомъ; онъ уже раздѣлся и готовился снимать сапоги.

— А, вѣдь, Калинъ Калинычъ, если разсудить это дѣло, такъ ты не совсѣмъ хорошо это дѣлаешь, что остаешься спать здѣсь, — заговорилъ Пальцевъ. — Ты, ангелъ мой, не холостой человѣкъ, а оставляешь дома жену одну. Она, ангелъ мой, будетъ о тебѣ думать, что ты Богъ знаетъ куда забрался. Нехорошо, ангелъ мой!

Это было сигналомъ, и всѣ разомъ начали уговаривать Калина Калиныча идти домой. Старикъ сначала недовѣрчиво смотритъ на всѣхъ, но потомъ начинаетъ быстро одѣваться. Когда совсѣмъ одѣтый Калинъ Калинычъ хочетъ прощаться, Гвоздевъ загораживаетъ ему дорогу и говоритъ:

— Ну, вотъ, какой ты безхарактерный человѣкъ!… Тебѣ сказали, что нехорошо въ чужихъ людяхъ спать, ты и повѣрилъ. Да, вѣдь, ты сказалъ, — значитъ нужно оставаться. Вотъ у Ѳедора Иваныча тоже есть жена, и у другихъ, да вѣдь не бѣгутъ отъ хорошей компаніи. Ты просто срамишь меня.

Эта забавная сцена, въ которой Калинъ Калинычъ то начиналъ прощаться со всѣми, чтобъ идти домой, то снова раздѣвался и ложился на свое мѣсто, продолжалась слишкомъ долго и, наконецъ, надоѣла всѣмъ, такъ что старика на время оставили въ покоѣ.

— А вѣдь ты, Калинъ Калинычъ, боишься своей Матрены Савишны? — спрашивалъ кто-то въ темнотѣ, когда ужь всѣ готовились заснуть.

Старикъ крѣпился и ничего не отвѣчалъ; но это не удовлетворяло гостей, которымъ хотѣлось еще потѣшиться надъ старымъ чудакомъ.

— А, вѣдь, признайся, ангелъ мой, она иногда лупцуетъ тебя? — послышался голосъ Пальцева, вызвавшій сдержанный смѣхъ публики. — Вѣдь ты, ангелъ мой, говорятъ, сильно боишься ея? Конечно, ангелъ мой, я этому не вѣрю, но все-таки…

— Что же мнѣ ихъ бояться? — отозвался, наконецъ, старикъ, терпѣніе котораго прорвало. — Они не медвѣдь…

— Э, да что тутъ пустяки говорить! — послышался голосъ. Ѳеди Заверткина, временно потерявшаго сознаніе и теперь снова получившаго способность выражаться членораздѣльными звуками. — Нѣ-ѣтъ, бр-ратъ, нѣтъ!… Ты намъ р-раскажи, какъ жена тебя въ подполье столкнула…

— Калинъ Калинычъ, голубчикъ, разскажи! — послышались умоляющіе голоса. Кто-то черкнулъ спичкой о стѣну и зажгли свѣчу.

— Что же-съ, дѣло самое обнакновенное-съ, — заговорилъ Калинъ Калинычъ, усаживаясь на своемъ мѣстѣ по-дѣтски, скрестивъ подъ себя свои коротенькія ножки. — Вечеромъ поужинали-съ, какъ слѣдываетъ-съ, легли почивать-съ и всякое прочее… Хе-хе-хе!

— Браво!… Молодецъ, Калинъ Калинычъ! — орала вся компанія.

— Ну-съ, лежимъ это мы на постели и начали промежду собой разговарить-съ, а Матрена Савишна возьми и разсердись… У нихъ ужь такой карахтеръ: какъ зачнутъ со мной разговаривать, такъ и разсердятся-съ… Я и говорю имъ: «перестаньте, говорю, Матрена Савишна, гнѣваться, потому, говорю, первое дѣло, это грѣшно-съ, а второе, говорю, я вамъ мужъ, говорю…» Такъ прямо и отрѣзалъ-съ, ей-богу-съ! Какъ ножомъ отрѣзалъ, да еще прибавилъ: «надо, молъ, это самое дѣло оставить…» Только это слово я вымолвилъ имъ, они, можно сказать, изъ себя вышли и вступили въ большой азартъ… Да я разсказывалъ вамъ, господа — взмолился было Калинъ Калинычъ.

Но публика не хотѣла и слышать объ отказѣ и, какъ говорится, пристала съ ножомъ къ горлу.

— Ну, вотъ-съ, какъ Матрена Савишна вышли изъ себя и начали кричать, — продолжалъ старикъ: — «Такъ вотъ, говоритъ, какіе ты поступки со мной поступаешь!» — да этакъ меня ногой маненечко какъ толканутъ, — ей:богу, маненечко! — я съ постели и опрокинулся на полъ, а голбецъ былъ открытъ, — я туда… Такъ внизъ головой и сверзился, а все самъ виноватъ — со страху-съ!… А Матрена Савишна — добрѣйшая женщина, ей-богу-съ!

Снова всѣ хохотали, — хохотали нехорошимъ, пьянымъ, хохотомъ. Вмѣстѣ съ другими смѣялся и Калинъ Калинычъ своимъ дѣтски-добродушнымъ смѣхомъ, отъ котораго забавно вздрагивали его полныя, румяныя щеки и колыхался круглый животъ.

— Такъ ты, ангелъ мой, прямо въ голбецъ, турманомъ?… О-хо-хо! Уморилъ, ангелъ мой! — заливался Пальцевъ, схватившись за бока.

— Она нарочно и голбецъ отворила, чтобы столкнуть тебя туда, — увѣрялъ Заверткинъ.

— Ну, ужь это не правда, Ѳедоръ Иванычъ! — вступился Калинъ Калинычъ. — Это вы напраслину говорите-съ…

Послѣ этого вечера мнѣ нѣсколько разъ приходилось сталкиваться съ Калиномъ Калинычемъ, и мы встрѣчались уже какъ старые знакомые. Добрый старикъ настоятельно приглашалъ меня къ себѣ въ гости, извиняясь очень подробно, что онъ живетъ въ простой избушкѣ. Меня очень интересовалъ этотъ странный человѣкъ, но побывать у него все какъ-то не удавалось.

Василису Мироновну я зналъ только по слухамъ, но и по этимъ отрывочнымъ свѣдѣніямъ, какія имѣлись у меня, я, кажется, сразу узналъ бы ее, — настолько ея портретъ рѣзко отличался отъ всѣхъ другихъ людей.

По своему общественному положенію она была раскольничья начетчица, но это было такъ-сказать ея оффиціальное званіе, а въ дѣйствительности черезъ ея ловкія руки проходило многое множество самыхъ разнообразныхъ дѣлъ, которыя даже невозможно было отнести къ какой-нибудь опредѣленной профессіи. Жила она въ Старомъ заводѣ, на краю селенья, въ новенькомъ деревянномъ домикѣ съ зелеными ставнями. По семейному положенію она была Христова невѣста, бобылка. Почему не вышла замужъ Василиса Мироновна, это составляло загадку. И по красотѣ, и по здоровью, и по своему уму, и по характеру она была завидной невѣстой, и любой заводскій парень женился бы на ней, только стоило ей повести бровью; но она осталась старой дѣвой, ревниво сохраняя свою самостоятельность, дѣвичью волю, и скрывая отъ постороннихъ глазъ истинныя причины своего дѣвства. Самыми главными достоинствами знаменитой раскольницы были ея характеръ и языкъ, — она умѣла со всѣми «ладить» и заговаривала своей ласковой, медовою рѣчью каждаго. Въ ея характерѣ было что-то неотразимо-привлекательное, и съ ней мирились даже такіе люди, которые явно были предубѣждены противъ нея. Василиса Мироновна съумѣла поставить себя такъ, что служила соединяющимъ звѣномъ между раскольниками и православными. Она была вездѣ, всѣ ее знали и всѣ были рады ее видѣть: отъ раскольника золотопромышленника она шла къ православному попу, отъ попа — къ исправнику, отъ исправника завертывала къ матушкѣ дьяконицѣ, отъ матушки дьяконицы шла къ знакомому мужику. И вездѣ у ней было дѣло, вездѣ ей были рады и вездѣ она оставалась одной и тою же Василисой Мироновной — доброй, ласковой, остроумной. Въ характерѣ этой женщины соединялись энергія и предпріимчивость мужчины съ любящимъ сердцемъ женщины, въ чемъ, вѣроятно, и заключался главный секретъ ея вліянія на всѣхъ. Что касается рода занятій, то Василиса Мироновна бралась за все, что попадало ей въ руки: читала по покойникамъ, утѣшала страждущихъ, навѣщала больныхъ, вела торговлю хлѣбомъ, покупала на ярмаркѣ лошадей, мѣняла и перепродавала ихъ; но, безъ сомнѣнія, ея главнымъ дѣломъ были нужды и интересы раскольничьей общины, къ которой она сама принадлежала. Чуть кто позапутается изъ раскольниковъ, накроетъ исправникъ моленную, поймаютъ австрійскаго архіерея, — Василиса Мироновна идетъ къ становому, безъ ропота, покорно выслушиваетъ всю ругань и распеканья, угрозы и топанье ногами; а кончится дѣло тѣмъ, что тотъ же становой потреплетъ Василису Мироновну по плечу и проговоритъ: «ну, смотри, ангелъ мой, чтобъ это было въ послѣдній разъ… Слышишь? Только для тебя это дѣлаю… Понимаешь, ангелъ мой? Потому, тебѣ бы не по покойникамъ читать, а министромъ быть!» Низко поклонится Василиса Мироновна и смиренно отправится въ свою избушку. Поговаривали, что она вела торговлю золотомъ и исправляла должность раскольничьяго попа, но это еще требовало подтвержденія.