РМ 1883 (ДО)

Баръ и Ульцынъ.

Продолжая свои очерни Черногоріи, я послѣ Нѣгушей перехожу прямо къ окраинамъ, пропустивъ даже Цетинье, и дѣлаю это для того, чтобы поскорѣе познакомить нашихъ читателей съ мѣстами, которыя, во-первыхъ, совсѣмъ неизвѣстны русской публикѣ и, во-вторыхъ, представляютъ сами по себѣ больше интереса, такъ какъ съ пріобрѣтеніемъ ихъ начинается новая жизнь Черногоріи. Въ устройствѣ этихъ новыхъ краевъ она впервые испытываетъ свои культурныя силы и передъ цѣлымъ свѣтомъ должна оправдать тѣ надежды и упованія, которыя возлагали и возлагаютъ на нее народы и отдѣльныя лица, показывавшіе ея всегда свои горячія симпатіи.

Постепенное присоединеніе въ Черногоріи такъ-называемыхъ Бердъ, то-есть Бѣлопавличей, Пиперъ, Морачанъ, Васоевичей и т. д., было не что иное какъ фактическое установленіе той связи, которая всегда была между ними въ видѣ никогда не превращавшагося стремленія отдѣльныхъ племенъ къ объединенію. Не требовалось никакого особеннаго искусства, чтобы привлечь ихъ и удержать при Черногоріи, нужно было только дать имъ средства къ борьбѣ съ общимъ врагомъ — турчиномъ и помогать имъ въ нуждѣ. Не Черногорія ихъ въ себѣ присоединила, — они сами присоединились въ ней.

Совсѣмъ другое представляютъ Баръ и Ульцинъ: ихъ пришлось завоевывать и покорять.

Правда, и эти мѣста когда-то входили въ составъ Зеты, часть которой составляетъ нынѣшняя Черногоріи, когда-то и такъ господствовалъ сербскій православный элементъ, но исторія повернула здѣсь такъ, что сербы или покатоличились, или потурчились, а иные потеряли даже свою народность и православный элементъ едва удержался подъ двойнымъ гнетомъ — магометанства и латинства.

И теперь Черногоріи, по занятіи этихъ мѣстъ, приходится имѣть дѣло съ элементами чуждыми ей и отчасти враждебными, которые имѣютъ опору внѣ предѣловъ своего новаго отечества. Черногоріи нужно примирить ихъ съ собою, заставить, забыть, что они покорены силой, и почувствовать себя въ лучшемъ положеніи, чѣмъ въ какомъ были прежде, подъ господствомъ турокъ. Задача легкая и трудная: легкая потому, что при туркахъ для края не дѣлалось ничего и все, что бы ни сдѣлало новое правительство въ пользу края, будетъ имѣть значеніе; а трудная потому, что люди такъ свыкаются съ извѣстными порядками, хотя бы самыми безобразными, что всякое улучшеніе кажется имъ посягательствомъ на ихъ индивидуальность.

Для перваго раза Черногорія сдѣлала весьма много: она уже успѣла убѣдить своихъ новыхъ гражданъ, что черногорскій режимъ лучше турецкаго: кто прежде былъ угнетаемъ, тотъ теперь чувствуетъ себя свободнымъ; кто былъ свободенъ, тотъ остается при своемъ и сверхъ того пользуется тѣмъ мирнымъ состояніемъ, какого не испытывалъ въ турецкое время.

Всѣ жители, безъ различія вѣры и народности, смотрятъ открыто и относятся въ правительству съ довѣріемъ. И если дѣло пойдетъ такъ впередъ, то можно будетъ сказать, что первая ступень — пріобрѣтеніе народнаго расположенія и довѣрія — пройдена. Затѣмъ слѣзетъ просвѣщеніе края, чтобъ образовать новыхъ гражданъ для Черногоріи, и оживленіе края торговлей и промышленностью. И въ этомъ отношеніи начало положено.

Но здѣсь, благодаря приморскому положенію, развитіе пойдетъ скорѣе, чѣмъ въ континентальной части Черногоріи; поэтому правительство должно ставить своими представителями лучшихъ людей, а откуда ихъ взять? Это ведетъ къ тому, что Черногоріи предстоитъ необходимость, не медля ни минуты, позаботиться о своемъ собственномъ гражданскомъ развитіи: она должна измѣнить свои старые порядки сообразно съ духомъ времени и новыми потребностями и приготовить людей, которые были бы способны удовлетворять этимъ новымъ условіямъ жизни.

Въ представляемомъ очеркѣ мы, держась характера путевыхъ наблюденій, стараемся по возможности дать читателю рядъ фактовъ изъ современнаго быта и изъ исторіи края, изъ различныхъ проявленій народной жизни и окружающей ее природы, чтобъ изъ этихъ свѣдѣній, отрывочныхъ и безъ системы, можно было все-таки составить себѣ цѣльное представленіе. Съ этою цѣлью я долѣе останавливаюсь на нѣкоторыхъ предметахъ, чтобы сдѣлать свой очеркъ по возможности болѣе полнымъ.

Я пропустилъ осаду Бара, которая вмѣстѣ съ цѣлымъ этимъ походомъ составляетъ самое сложное событіе въ продолженіе всей войны и, какъ весьма интересный эпизодъ, заслуживаетъ занять отдѣльную главу; но это было бы слишкомъ много для журнальной статьи, тѣмъ болѣе, что публика отчасти знакома съ этимъ изъ сочиненія доктора Щербака.

Считаю еще нужнымъ сдѣлать одну оговорку: въ собственныхъ именахъ я держусь того произношенія, которое существуетъ на мѣстѣ, и потому пишу — Баръ, Ульцинъ, Скадаръ — вмѣсто Антикари, Дульциньо, Скутари и т. п.

I. Путь отъ Цетинья до Бара.

Сухимъ путемъ лучше, чѣмъ моремъ. — Плохо! годъ и вообще бѣдность природы. — Всѣ ключи исчезають. — На Обзовицѣ: богатый ключъ; чобанка; черногорская деликатность. — Выселокъ. — Колиба и жизнь въ ней. — Цермница; другой характеръ природы. — Подгаръ: общій видъ села; не видно людей; роскошная растительность. — Сотоничи; дѣвушка за деревѣ; ея участіе въ войнѣ; на ключѣ; привѣтливость; допросъ и жалобы. — Разселенье черногорцевъ; ихъ стремленье въ Россію; они ошибаются относительно Россіи. — Сравненіе сельскаго быта черногорскаго съ нашимъ. — Черезъ Суторнанъ; взятіе черногорцами турецкаго форта; Башинавода; природа на другой сторонѣ. — Тудьемили и Зубцы. — Видъ моря. — За часъ до Бара. — Наконецъ Баръ виденъ; картина раврушенья.

Изъ Цетинья въ Баръ ведутъ два пути: одинъ черезъ Которъ моренъ на пароходѣ, отправляющемся разъ въ недѣлю; другой — по суши, верхомъ на лошади или еще проще пѣшкомъ, какъ здѣсь говорятъ: «пѣшки на опанки». Въ первомъ случаѣ вы путешествуете со всѣми удобствами, если не случится бури, я любуетесь тѣми же самыми видами, которые вамъ уже приглядѣлись, покуда вы путешествовали изъ Тріеста вдоль всей Далмаціи и Приморья; во второмъ — вы не имѣете конечно тѣхъ удобствъ, за то сохраняете за собою больше свободы: отправляетесь, когда вамъ угодно, не соображаясь съ однимъ опредѣленнымъ днемъ и часомъ, и можете гораздо больше видѣть. Только жри такомъ путешествіи вы увидите во всей рѣзкости разнообразіе природы: изъ тѣсной котловины Цетинья, не дающей вамъ видѣть ничего дальше, кромѣ Ловчена, вы спускаетесь въ Деряницу, съ одной стороны окруженную лѣсистыми горами, съ другой — открывающуюся къ обширному Скадарскому озеру, которое въ туманной дали сливается съ еще обширнѣйшею равниной Нижней-Зеты, а за нею цѣлый амфитеатръ "горъ съ бѣлыми снѣжными гребнями. Притомъ вы на этомъ пути видите и море, а при помощи хорошаго бинокля, въ ясную погоду, можно видѣть даже противуположный берегъ Италіи.

Такое же разнообразіе и въ богатствѣ природы: съ высокаго плато, гдѣ только хлѣбъ сѣютъ и нѣтъ почти фруктовыхъ садовъ, вы вступаете въ мѣстность, которая представляетъ изъ себя одинъ роскошный садъ: виноградники смѣшаны съ нивами, фруктовыя деревья представляютъ изъ себя цѣлыя рощи, раскидистыя смоквы, никѣмъ не насажденныя, растутъ вездѣ, гдѣ ихъ и ненужно, давая густую тѣнь и принося дважды въ годъ свой сладкій, питательный плодъ. А въ Барѣ вы вступаете въ область оливы, лавра и мирты. Наконецъ, здѣсь вы наблюдаете человѣка и народную жизнь, которая на морѣ ограничивается только пассажирами и экипажемъ, да толпою людей на двухъ пристаняхъ, съ которою не имѣете возможности сказать нѣсколько словъ.

Не одна дорога ведетъ и сухимъ путемъ: можно пойти на Рѣку (городъ), оттуда до Вирбазара — на лодкѣ, или идти черезъ гору, или прямо черезъ Цермницу. Но оба пути сходятся на Суторманѣ, хребтѣ, раздѣляющемъ равнины Цериницы, Бара, Нижней-Зеты и Адріатическаго моря. Первый путь легче и интереснѣе; но я выбралъ второй потому, что на Рѣкѣ уже былъ и не хотѣлъ повторять стараго. Я отправился съ попутчикомъ, который шелъ въ Баръ по своей надобности. Это было въ половинѣ іюня 1879 года, когда послѣ страшно-дождливой зимы и холодной весны вдругъ настали невыносимые жары и засуха. Маленькіе клочки земли, лежащіе въ углубленіяхъ между голыхъ скалъ и носящіе названіе нивъ, едва покрывались слабыми всходами, а иные оставались черны, какъ не засѣянные. Травы почти не было; даже листъ за деревьяхъ какой-то тощій. Ни росинки на травѣ и на листвѣ, несмотря на раннее утро.

Дорога идетъ ложбиной между горъ, но одну сторону которыхъ лежитъ Рѣка, но другую — Приморье, отдѣленное отъ Черногоріи высокою цѣпью горъ, непрерывно идущей отъ Ловчена до Барской низменности. Съ Суторманомъ эти горы связываются менѣе высокимъ поперечнымъ хребтомъ, черезъ который и проложена дорога. Мѣстность замкнутая и крайне однообразная: безпрестанно спускаешься въ котловины, чтобы потомъ опять подниматься, щи пробираешься по ихъ окраинамъ подъ ногами всюду гни камень; тѣни почти нѣтъ, — лишь кое-гдѣ выдается какое-нибудь деревцо, букъ или ясень, а то все низкій, карявый кустарникъ, обезображенный козами.

Черезъ два часа такого пути вы встрѣчаете церковку, одиноко стоящую на холмѣ, какъ памятникъ, напоминающій, что и здѣсь, въ этой пустынѣ, была когда-то жизнь и какое-то событіе дало поводъ ея существованію. Она- дѣйствительно существуетъ для того только, чтобы разъ въ годъ, въ день Св. Петра и Павла, огласиться богослуженіемъ. Находящееся вблизи село Угни скрылось куда-то между скалами, — съ дороги видно только два-три дома.

Отсюда мѣстность оживляется небольшимъ потовомъ, составляющимся изъ нѣсколькихъ ключей, что и дало поводъ названію «Брела» (т. е. ключи) или Млины (мельницы). Потокъ однако тутъ же растекается и исчезаетъ. Поднимаясь отсюда по крутой дорожкѣ, какъ по ступенямъ каменной лѣстницы, мы выбрались на высоту, съ которой, глядя назадъ, обозрѣваемъ все пройденное пространство, представляющее хаотическое смѣшеніе горъ и углубленій, съ высящимся надо всѣмъ этимъ пространствомъ Ловченомъ, на вершинѣ котораго виднѣется еще спѣть. Тутъ же стоитъ громадный, раскидистый дубъ, который гостепріимно укрываетъ насъ отъ жгучихъ лучей солнца. Откуда-то доносится шумъ воды. Это — опять ключи, которые бьютъ прямо изъ камня: одинъ нѣсколькими струями падаетъ въ каскадахъ я разсыпается на нѣсколько свѣтлыхъ нитей; другой же обложенъ камнемъ и направленъ но желобку въ деревянное корыто дли пойла скота, изъ котораго, переливаясь черезъ края, "во, стремительно соединяется съ своимъ болѣе сильнымъ и шумнымъ сосѣдомъ, потомъ оба исчезаютъ, проваливаясь въ глубину какой-то подземной щели. Это — Обзовица, пунктъ отдыха какъ для путника, такъ и для стадъ.

Останавливаемся отдохнутъ и закусить, потому что впереди на далекое разстояніе не будетъ воды. Кругомъ бродятъ возы, карабкаются но скаламъ и, становясь на заднія ноги, обгрызаетъ до верху молодые побѣги на приземистыхъ дубкахъ и ясеняхъ. Дѣвочка-чобанка, взобравшись на одну изъ выдающихся скалъ, сидитъ и что-то вяжетъ изъ толстой шерстяной пряжи, наблюдая въ то же время за своимъ разбредшимся стадомъ. По временамъ она крикнетъ только: «Бець-кець!» — и всѣ козы сбиваются въ кучку, поворачиваются глазами къ ней съ блеяньемъ, какъ будто спрашивая, въ чемъ дѣло, и затѣмъ снова предаются своей работѣ.

Подошли къ водѣ двое поселянъ, которые тутъ же окапываютъ кукурузу. Послѣ обычныхъ привѣтствій и распросовъ, начинается жалоба на плохой годъ.

— Но вѣдь лѣто еще въ началѣ; можетъ-быть перепадутъ дожди и все поправится, — утѣшалъ я ихъ.

— Нѣтъ, не говори намъ. Знаемъ мы хорошо, что ничего не будетъ: въ добрый годъ объ эту пору мы окапывали бы кукурузу въ другой, разъ, а теперь только первый, и то дѣлаемъ лишь отъ стыда, чтобы не попрекнулъ кто въ лѣни. Если не прокормитъ насъ Русія, перемремъ мы съ голоду или должны будемъ разбѣжаться по свѣту. У иного и теперь уже ничего нѣтъ; только и питаются молокомъ да сыромъ.

Я пригласилъ ихъ закусить со мной и предложилъ имъ, что имѣлъ: бѣлаго хлѣба и яицъ. Отказались.

— Береги для себя: ты — путникъ; а намъ и рано еще. Мы пришли, чтобы только горло смочить водой, — пересохло отъ работы на жарѣ, — отвѣтилъ одинъ изъ нихъ.

На дѣлѣ они, конечно, были голоднѣе, чѣмъ я; но отказывались изъ деликатности, не желая лишить меня того, чего я не могъ найти на моемъ пути. Простой человѣкъ, привыкшій терпѣть нужду, никогда не польстится на лакомый кусокъ человѣка зажиточнаго, если видитъ, что это составляетъ для него лишенье, и всегда готовъ скорѣе подѣлиться съ нимъ своимъ послѣднимъ, чѣмъ взять что-нибудь отъ него. И это въ годъ голода, когда не было бы стыдно никому протянуть руку.

Съ Обзовицы поднимаемся еще выше, откуда виднѣется Скадарское озеро и пространство за нимъ. Подъ нами, въ глубокой ямѣ, слышится гдѣ-то лай пса, звяканье погремушекъ на козлахъ-вожакахъ и кое-когда крикъ чобана. Вглядываясь ближе, вы усматриваете тамъ человѣческія жилья, прижавшіяся къ скаламъ въ тѣнистыхъ уголкахъ, окруженныя нивами. Какъ пріятно въ такой неприступной мѣстности видѣть разработанныя поля! Какъ живописны они въ той пропасти подъ грозно нависшими мрачными скалами!… Но какъ забрались сюда люди, и чего стоитъ эта обработка? А обработаны не только площадки земли на днѣ этого каменнаго мѣшка, но и уступы каменныхъ горъ до самаго верху, гдѣ только есть какая-нибудь ложбинка, для чего поперекъ ея крутого паденья сложенъ цѣлый рядъ каменныхъ стѣнокъ, задерживающихъ землю отъ смыванья. Насколько красивы эти поля, настолько непривлекательны жилища, въ которыхъ отдыхаетъ отъ труда и укрывается отъ непогоды тотъ, кто ихъ создалъ и обработалъ. Это — каменный сарай со стѣнами вышиною не болѣе двухъ аршинъ, врытый соломой, безъ пола, безъ оконъ, съ маленькими дверьми, безъ потолка, безъ всякой мебели; здѣсь цѣлая семья день и ночь группируется около очага, то сидя, поджавши подъ себя ноги, то разлегшись въ-повалку на земляномъ полу, не снимая одежды, безъ, постели и прикрываясь сверху какою-нибудь старой одеждой. Собственно это не села и даже не выселки, а катуны или хутора (заимки — по-сибирски), и жилища эти — не настоящіе дома, а временныя колибы; но въ нихъ проводятъ иногда цѣлую жизнь: здѣсь родятся, умираютъ и имѣютъ свое собственное кладбище. Это дѣлаетъ тѣснота: въ селѣ, которое находится за три часа отсюда, нѣтъ земли; все имѣнье жителей этихъ хуторовъ заключается въ клочкахъ, удаленныхъ отъ села и лишенныхъ всякихъ удобствъ, безъ воды, за которою приходится ходить верстъ за пять и болѣе.

Здѣсь вездѣ однако сохранился лѣсъ ввидѣ отдѣльныхъ рощицъ и полосъ по краямъ дороги, и вы идете точно по аллеѣ: съ одной стороны тянется лѣсъ, съ другой — голыя скалы, то ввидѣ стѣнъ, то ввидѣ громадныхъ выступовъ и безпорядочныхъ нагроможденій, съ пещерами, трещинами и острыми шпицами, точно какія сторожевыя башни или укрѣпленія. Черезъ часъ вы стоите уже на краю того неровнаго плато, которое вело васъ все время, пока вы поднялись на верхъ изъ цетинской равнины, и передъ вами открывается правильная долина, чрезвычайно глубокая, а по бокамъ обступаютъ высокія, горы, сплошь покрытыя лѣсомъ, и только кое-гдѣ на южныхъ склонахъ виднѣются голыя стѣны и скалы. На днѣ долины бѣлѣется уже русло потока, но сухое, заваленное крупными и мелкими валунами. Характеръ мѣстности совершенно измѣняется: другая конфигурація, другая почва и другая растительность.

Спустившись до самаго дна долины, вы все еще находитесь на значительной высотѣ, какъ абсолютной, такъ и относительной, надъ равниной Цермницы; долина то съуживается, то расширяется я постоянно загибаетъ влѣво. Мѣстность довольно дикая и пустынная: обработки почти не видать, кое-гдѣ только узкая нива или полоса расчищеннаго луга. Отъ нагрѣвшагося бѣлаго камня обдаетъ жаромъ, какъ изъ печи, нѣтъ ни капли воды и за изгибами не видать исхода. Наконецъ впереди открывается что-то: по горизонтальной линіи взглядъ упирается въ середину Сутормана, виднѣющагося поперекъ дороги, по ту сторону Цермницы, тогда какъ самая равнина лежитъ глубоко внизу. Скоро начинаются ключи свѣжей воды; долина сплошь покрыта полями; попадаются и виноградники.

Черезъ три часа добраго хода отъ Обзовицы мы достигли перваго цермницкаго седа Подгара: это — такъ-называемая Горняя-Цермница, отдѣляющаяся отъ Нижней небольшимъ поперечнымъ кряжемъ. Отсюда выбѣгаетъ рѣчонка Ораоштица, обходящая этотъ кряжъ и у Вирбазара соединяющаяся съ р. Цермницей. Долина этой рѣчонки чрезвычайно живописна и вмѣстѣ съ тѣмъ отлично обработана. Здѣсь уже повсюду встрѣчается виноградная лоза, окаймляющая всякую ниву. Отсюда идетъ полоса винодѣлія, хотя вино это не того качества, какъ въ Нижней-Цермницѣ. Собственно здѣсь производится лучшая водка, такъ-называемый первенацъ, т. е. первая, вытекающая изъ котла водка, которой выбирается немного: она очень крѣпка, остальная идетъ уже слабѣе.

Кромѣ Подгара, здѣсь села всюду, куда ни посмотрите: Утргъ, Томичи, Врчело и др. Довольно высокіе дома съ достаточнымъ количествомъ оконъ, выбѣленные снаружи, въ-одиночку и группами, весело выглядываютъ среди цѣлыхъ рощъ фруктовыхъ деревьевъ: тутоваго, грецкаго орѣха, грушъ, сливъ, персиковъ, смоквъ, айвы и др. Передъ нѣкоторыми домами — круглыя, выложенныя каменными плитами, площадки, съ каменными же краями, точно какіе бассейны для воды: это — токи, на которыхъ молотятъ хлѣбъ. Ни клочка необработанной земли, только кое-гдѣ торчатъ голые скалистые холмы; всюду изобиліе воды, которою пользуются для орошенія полей; мѣстами устроены мельницы, въ которыхъ изъ круглаго каменнаго бассейна вода съ высоты двухъ-трехъ саженъ падаетъ по трубѣ на водяное колесо съ вертикальною осью, какъ въ турбинахъ; ниже мельницы на потокѣ полощатся гуси и утки. Совершенно не похоже на Черную-Гору. Картина живая и веселая; только людей видно какъ-то вяло. Куда ни посмотрите, дома точно пустые; нигдѣ не видно, чтобъ около копошился народъ или бѣгали дѣти. Не видно людей и въ подѣ: кое-гдѣ группа въ 3—4 человѣка взбиваетъ землю мотыгой; межъ кустарниковъ бродятъ козы, и при нихъ, безъ сомнѣнія, тоже есть какой-нибудь пастушонко, но онъ скрывается, прижавшись у дерева подъ тѣнью. Дома стоятъ далеко отъ дороги, и трудно пробраться къ нимъ, не зная тропинки, ведущей къ каждому дому отдѣльно; кругомъ каменные заборы, — не высокіе, правда, такъ что ихъ легко перескочить, но на нихъ наваленъ колючій кустарникъ, который не даромъ называется драча (отъ глагола драть): онъ цѣпляется такимъ множествомъ своихъ тонкихъ иглъ, что трудно отпутаться. Дозваться кого-нибудь тоже мудрено: здѣшніе люди не охотно подаются на зовъ проходящаго, если не услышатъ въ немъ голоса знакомаго или если вы чѣмъ-нибудь не возбудите ихъ любопытства. Поэтому мы останавливались отдыхать просто при потокѣ, подъ тѣнью большого тутоваго дерева, съ котораго сами собою надаютъ на землю зрѣлыя ягоды, закусывали, спали и шли далѣе. Дорога не совсѣмъ хороша, но прелестная окрестность заставляетъ не обращать вниманія на дорогу; только жаръ невыносимъ; никакого движенія въ воздухѣ. Проходимъ одно село, другое; тамъ, вдали, на холмѣ стоитъ церковь, а у подножія холма роскошныя нивы и виноградники; всюду струится вода; около дороги шпалерой идетъ густой, непроницаемый кустарникъ терновника, боярышника, гранатника; мѣстами высится стройная черешня или раскидистый грецкій орѣхъ, обдающій ароматомъ своихъ листьевъ, а тамъ — пирамидальный тополь, по которому до самой вершины вьется виноградъ; дикій виноградъ и разнаго рода плющъ, какъ полостью, укрываютъ верхи кустарника. Проходимъ монастырь, который больше похожъ на старую ферму; изъ окна его высовывается единственный монахъ. Изъ любопытства допрашиваетъ насъ, кто мы и откуда. Но намъ не до того. «Русь!» — отвѣчаетъ мой спутникъ, и идемъ дальше; а недоумѣвающій монахъ такъ и остался въ окнѣ, провожая насъ глазами, воображая, кто мы, и дивясь, какіе мы неразговорчивые люди.

Прошелъ полдень, но солнце печетъ но-прежнему; воздухъ накалился; одолѣваетъ страшная жажда. Близъ дороги течетъ потокъ, но вода въ немъ согрѣлась, потому что онъ идетъ издалека, медленно пробираясь между раскалившимися валунами; мѣстами онъ совершенно исчезаетъ, проваливаясь въ дырявомъ известнякѣ, или тонкою струей точится въ ямку, гдѣ тотчасъ же зацвѣтаетъ и покрывается зеленью. Достигаемъ села Сотоничей, которое стоятъ уже не столь высоко надъ равниной. Здѣсь лучшее вино въ цѣлой Цериницѣ. Дорога идетъ рядомъ съ домами; дома довольно скучены; всюду крупныя, тѣнистыя деревья. Село занимаетъ большое пространство. Дорога дѣлится, направляясь къ различнымъ его частямъ, и потому легко спутаться, а по такому жару всякій лишній шагъ непріятенъ. Но спросить и здѣсь некого.

Видимъ, что-то шевелятся на верху тутоваго дерева, въ чащѣ его роскошной зелени. Это оказывается дѣвушка лѣтъ 16—17, красивая блондинка, съ толстою косой и сѣрыми живыми глазами. Спускается она съ дерева, куда взобралась, чтобы поѣсть тутовыхъ ягодъ; спустившись, она обула, оставленные внизу, стоптанные башмаки, одернула рубашку и обратилась къ намъ съ обычнымъ привѣтствіемъ: «Помогай Богъ», устремившись ко мнѣ, чтобы схватить и поцѣловать мою руку. «Добро ты срѣтья, дѣвойко!» — отвѣчаю я, отклонивъ ея покушенія на мою руку, и затѣмъ начинаемъ распрашивать о дорогѣ. Объяснила она намъ дорогу безъ всякой застѣнчивости и даже предложила зайти къ ней въ домъ, отъ чего мы вѣжливо отказались, продливши однако бесѣду на дорогѣ. Оказалось, что она отлично знаетъ дорогу вплоть до Бара. Это меня удивило, такъ какъ городъ до недавняго времени былъ турецкій.

— Еще бы мнѣ не знать, — отвѣтила она, — когда я два мѣсяца провела подъ Баромъ съ войскомъ!

— Что же ты дѣлала тамъ? — спросилъ я.

— Была при раненыхъ.

— И тебѣ не было страшно?

— Нисколько. Да развѣ можно бояться съ такимъ большимъ войскомъ, да еще когда у насъ были большія пушки?… Одну мою подругу ранили, когда мы поднимали убитаго.

Далѣе она разсказала намъ, какъ одна женщина во время осады Бара приходила къ своему мужу и всегда садилась на камнѣ, который постоянно обстрѣливали турки изъ крѣпости. Она дѣлала это съ цѣлью подхрабрить своихъ, и находилась тамъ все время, пока наконецъ "не велѣно было удалиться, потому что многихъ на томъ мѣстѣ убивали.

Разставшись съ дѣвушкой, идемъ дальше все черезъ село; останавливаемся еще у воды, которая въ два широкихъ рукава бьетъ изъ камня. Нѣсколько женщинъ ноютъ бѣлье и тутъ же развѣшиваютъ его на вѣтви деревьевъ; около нихъ полощатся мальчишки. За одно съ бѣльемъ одна женщина принялась ныть своего ребенка, который пищалъ, барахтался и отбивался; справиться съ нянь помогала маленькая же, но немного побольше его, сестренка. Едва мы остановились, подошелъ къ намъ старикъ лѣтъ 60 и началъ обычные распросы. Узнавъ, что я русскій, онъ тотчасъ спросилъ мое имя.

— Павелъ, — отвѣчаю ему я.

— Да си мы здравъ, брате Павле! — сказалъ онъ и, приподнявъ шапку въ знакъ привѣтствія, продолжалъ свою рѣчь: — По такому жару идти можетъ только крайняя неволя; вамъ достаточно нынче прійти на ночлегъ въ Лимляны, — менѣе двухъ часовъ отсюда, отлично дойдете холодкомъ, а завтра въ обѣду во всяіокъ случаѣ поспѣете въ Баръ. Теперь же, чтобы прошло незамѣтно время, я принесу винца — своего, домашняго, да и поразговоримся. Пріятно намъ поговорить съ русомъ.

«Умныя рѣчи любо и слушать», говоритъ русская пословица, и мы соглашаемся на любезное предложеніе. Не прошло пяти минутъ, какъ принесено было вино, а вмѣстѣ съ тѣмъ пришли и новые собесѣдники. Мы провели здѣсь часа два. Распросамъ не было юнца. Сначала допрашиваютъ о моей личности: имѣешь ли жену, Дѣтей, братьевъ, сестеръ, отца, мать; изъ какого мѣста,.какъ зовется твое село; кто тебя послалъ, какую получаешь плату и т. д. Затѣмъ идутъ вопросы политическаго свойства: вполнѣ ли вы помирились съ турчиномъ; какъ стоитъ вашъ Царь съ цесаремъ (австрійскимъ императоромъ); гдѣ теперь Игнатьевъ, котораго лично знаетъ множество черногорцевъ, бывшихъ въ Цареградѣ, и котораго всѣ они уважаютъ, какъ великаго юнака по отношенію къ туркамъ и необыкновенно добраго по отношенію къ черногорцамъ. Знаютъ эти люди и Горчакова, какъ защитника славянства; знаютъ и о томъ, что была война между Германіей и Франціей, и потому спрашиваютъ и объ ихъ отношеніяхъ. Однимъ словомъ, эти люди, безъ всякой науки, безграмотные, приблизительно знаютъ общее политическое положеніе вещей въ Европѣ, насколько оно можетъ имѣть значенія для ихъ отечества, и по-своему слѣдятъ за политикой, не пропуская случаевъ распросить человѣка грамотнаго, знающаго. Покончивъ съ допросомъ и политикой, начинаютъ жаловаться на тѣсноту и бѣдность:

«Тебѣ вотъ полюбилось наше мѣсто; по-истинѣ, хорошія мѣста. Добыты они нашею кровью, сдобрены нашимъ потомъ, и теперь можно бы жить во здравіе господаря (такъ зовутъ они князя) и Русскаго Царя; только ужъ больно тѣсно стало. Старики наши еще помнятъ, что гдѣ было 5—10 дворовъ, тамъ теперь 20—30; люди у насъ, слава Богу, родятся хорошо, а земля все та же. Вотъ отчего наши идутъ на заработки въ Царьградъ. Рѣдкій изъ нашихъ не побывалъ тамъ; изъ нашего села еще меньше идутъ, а вотъ у глуходолянъ по одному и болѣе уходитъ изъ каждаго дома. А знаешь ли, какая тамъ жизнь?… Портится нашъ народъ тамъ: проработаетъ недѣлю, скопитъ денегъ да послѣ и бездѣльничаетъ недѣли двѣ; пустится въ развратъ, попутается съ ворами, да и самъ сдѣлается воромъ. Домой воротиться ему уже не мило, а иному и совѣстно, потому что у насъ воръ на глаза не показывайся добрымъ людямъ. Хорошо, какъ добрый человѣкъ хорватъ-баша и не даетъ потачки худымъ людямъ, а то иной и самъ съ ними воруетъ. Не даромъ говоритъ наша пословица: „Бо види врата одъ Леванта, не види то ни отицъ, ни майка“. А что будешь дѣлать? — Нужда гонитъ… Вотъ-у васъ въ Россіи просторъ. Что, еслибы Русскій Царь пустилъ насъ туда? Половина бы выселилась. Тогда легче было бы и тѣмъ, которые останутся дома».

Одного поверхностнаго взгляда на старую Черную-Гору достаточно, чтобъ убѣдиться въ истинѣ этихъ словъ, въ справедливости жалобъ. Замѣчательно, что въ Черногоріи очень мало поселенцевъ изъ другихъ, сосѣднихъ; земель, и только въ сѣверной части есть небольшое поселенье ускоковъ изъ Герцеговины; тогда какъ черногорцевъ вы встрѣтите по цѣлой Боккѣ: село Доброта, рядомъ съ Которомъ, все составилось изъ черногорцевъ; тоже самое и въ южномъ Приморьи, куда преимущественно выселялись цермничане. Не доходя Подгара есть одна старая, брошенная церковь «Св. Петка», Граболянская: это было цѣлое село, которое переселилось за Баръ въ Мрковичи, гдѣ потомъ всѣ потурчились, т. е. приняли магометанскую вѣру. Масса черногорцевъ находится въ княжествѣ Сербіи,, куда они въ послѣдніе годы всего больше стремятся, а тѣ 3.000 или болѣе аргатовъ въ Цареградѣ развѣ не потеряны для Черногорія? Но что было бы, еслибъ они не выселились и не скитались по свѣту? — Навѣрное можно, сказать, что населеніе удвоилось бы менѣе чѣмъ въ 50 лѣтъ. Всѣхъ плодовитѣе, говорятъ, цермничаве и цуцы, два племени, находящіяся на двухъ противуположныхъ оконечностяхъ. О послѣднихъ разсказываютъ, что если у кого въ домѣ менѣе 7 человѣкъ дѣтей мужского пола, то онъ приходитъ въ отчаянье, что его родъ исчезнетъ съ лица земли.

Уже одна физическая тѣснота дѣлала расширеніе границъ Черногоріи условіемъ, безъ котораго.невозможно было его.дальнѣйшее существованіе, и въ настоящее время, хотя бы изъ всѣхъ новопріобрѣтенныхъ земель выоелмлось все магометанское населеніе, Черногорія не пострадаетъ, а можетъ-быть даже выиграетъ, потоку что магометанскій элементъ сильно тормозятъ развитіе народа во всѣхъ отношеніяхъ. Впослѣдствіи мы приведемъ нѣкоторыя статистическія данныя относительно христіанскаго и магометанскаго населенія, которыя говорятъ не въ пользу послѣдняго.

Относительно желанія многихъ переселиться въ Россію замѣчу, что вообще здѣсь существуетъ фантастическое представленіе о Россіи, о ея просторѣ, плодородіи и народномъ богатствѣ. Черногорцы не имѣютъ понятія о томъ, что такое просторъ въ нашихъ юго-восточныхъ степяхъ, напримѣръ въ Самарской, Саратовской и Астраханской губерніяхъ, гдѣ лѣтомъ вы ничего не найдете, кромѣ сѣрой полыни, карявой, запыленной, — гдѣ, покуда не скосятъ луговъ и скотина ходитъ по степи, молоко отдаетъ горечью и запахомъ полыни; они не знаютъ, что у насъ въ степяхъ на сотня верстъ не найдешь кустика, чтобъ укрыться отъ солнца, ни капли воды, вдоволь смочить запекшіяся уста.

До сихъ поръ у черногорцевъ сохраняется общее владѣніе только такъ-называемою платной: это — пастбища, удаленныя отъ поселеній, на высокихъ горахъ, гдѣ въ то же время и косятъ сѣно, а иногда дѣлаютъ и запашки. Цѣлая иланина, т. е. цѣлая группа горъ и долинъ, считается принадлежностью всего племени, напрям. — кучей, пиперъ, васоевичей; а отдѣльныя части ихъ принадлежатъ отдѣльнымъ, родамъ, или братствамъ, которые прежде дѣлали и новыя пріобрѣтеніи, отнимая земля у сосѣдей оружіемъ: Такая общая земля называется въ нѣкоторыхъ мѣстахъ комуница, въ другихъ — метехъ или мета, вакамъ, заедница и беглукъ.

Но и эта комуница въ новое время начинаетъ подвергаться отчужденію въ частную собственность. При мнѣ одинъ шатанъ подѣлилъ комуницу, — не знаю, по чьему желанію, но знаю, что это всѣхъ поставило въ большое затрудненіе. Вообще я замѣтилъ, что въ старикахъ общинный духъ сильнѣе, чѣмъ въ молодомъ поколѣніи.

Если мы сравнимъ устройство дома и двора черногорца и русскаго, то найдемъ большую разницу, происходящую сколы" отъ различія мѣстности и климата, столько и отъ различія въ характерѣ того и другого. Огородивши все свое поле, черногорецъ не имѣетъ уже потребности особенно огораживать домъ, потому здѣсь дома большею частью не имѣютъ вокругъ ни плетня, и забора, ни воротъ, подобно нашему. Чаще всего самая мѣстность, нѣсколько приподнятая или окруженная скалами, образуетъ нѣчто вродѣ двора. Нѣтъ также надворныхъ построекъ вродѣ нашихъ клѣвушковъ, свинятниковъ, курниковъ, сарайчиковъ, анбарчиковъ, повѣтей и т. п. Домъ у черногорца большой, въ два этажа, и вмѣщаетъ въ себѣ все: вверху — жилье, а внизу такъ называемая изба, или коноба, вмѣщаетъ въ себѣ конюшня и особыя отдѣленія для коровъ, свиней, а иногда, покуда не они гнаны въ планину, и для козъ и овецъ, которыя большею части! остаются внѣ, въ особо отгороженномъ базкѣ при домѣ или въ переносномъ торѣ на какой-нибудь нивѣ, чтобъ удобрить ее.

Изъ хозяйственныхъ построекъ около дома вы видите только коши, въ которыхъ держится необмолоченная кукуруза въ початкахъ. Это — круглыя, плетеныя изъ тонкаго хвороста, корзины въ сажень или болѣе въ діаметрѣ и до двухъ саженъ въ ширину, покрытыя кукурузною соломой. Иногда впрочемъ коши нѣтъ, и тогда запасы кукурузы держатся, въ корзинахъ въ домѣ подъ крышей. Постоянная принадлежность двора какое-нибудь большое фруктовое дерево, напримѣръ — тутовое, грецкій орѣхѣ черешня.

Внутреннее устройство дома, его расположеніе, обстановка также не имѣютъ ничего похожаго на наше; но мы не будемъ останавливаться на этомъ, такъ какъ цѣль нашего путешествія составляетъ Баръ. Замѣчу только, что Цермница когда-то была очень богата. Это видно по домамъ, которые отличаются своей высотой и наружною отдѣлкой: фасадъ всегда почти вылотесаннымъ камнемъ, изукрашенъ какими-нибудь рѣзными фигурами; высокія крыльца изъ такого же камня. Проходя Лимляны, вы уводите влѣво отъ дороги какую-то развалину вродѣ небольшой крѣпостцы въ три этажа. Это, но разсказамъ, домъ одного богатаго человѣка, который затѣялъ его такъ высоко, что мѣстные мастера не сумѣли поставить крышу; а потомъ начали различныя смуты: битвы между собой и съ арнаутами, и домъ такъ и остался недостроеннымъ. Кромѣ того здѣсь больная часть домовъ имѣютъ такъ-называемыя, т. е. маленькія отверстія въ стѣнахъ для стрѣльбы изъ ружей, что указываетъ на немирное положеніе. Дѣйствительно, миръ здѣсь бываетъ рѣдко: то бьются съ арнаутами, которые живутъ тотчасъ за Суторнаномъ и еще ближе въ горахъ надъ Скадарскимъ озеромъ, гдѣ рядомъ планины цермничанъ и арнаутъ; то какая-нибудь партія цермничанъ ударитъ на село Тудьемили; то арнауты нападутъ на цермницкіе катуны. Нерѣдко бились они и съ «мѣдянки паштровичами изъ-за границъ, а то и другъ съ другомъ, родъ съ родомъ.

Чтобы прекратить набѣги цермничанъ черезъ Суторманъ, скадарскій кади, Измаилъ-паша, послѣ 1862 года построилъ на верху его крѣпость, съ которой можно было обстрѣливать всю равнину Цермницы; а Австрія тоже воздвигла крѣпостцу на Просѣкѣ, надъ селомъ Глухи-долъ. Въ настоящее время обѣ эти крѣпости разрушены: австрійцы разрушили свою сами, вслѣдствіе ея ненадобности, такъ какъ при добрыхъ отношеніяхъ никогда нельзя бояться Черногорья, а турецкая пала во время послѣдней войны. Взятіе этой крѣпости имѣло важность для цѣлой экспедиціи черногорцевъ противъ Баръ: господствуя надъ равниной Цермницы, она еще крѣпче защищала другую сторону Сутормана, которая притомъ не могла дать проходящему войску никакого прикрытія, такъ какъ лѣсъ съ той стороны былъ весь уничтоженъ. Говорятъ, что турецкое правительство предлагало громадную сумму за лѣсъ, находящійся на сторонѣ Цермницы, и уже нѣкоторые согласились было, но этому воспротивился воевода Пламенацъ и продажа, на счастье Черногорья, не состоялась: въ настоящемъ случаѣ лѣсъ пригодился, какъ нельзя больше. Пользуясь его прикрытіемъ, черногорцы, 6 баталіоновъ съ 8-ю орудіями, взобрались на верхъ Сутормана, выбрали позиціи и начали бомбардировать крѣпость, которая тоже отвѣчала имъ довольно жарко, не столько впрочемъ пушечною пальбой, такъ какъ такъ была лишь одна пушка, сколько изъ ружей англійской системы, которыя бьютъ очень далеко и мѣтко. Она держалась крѣпко еще потому, что занимала позицію гораздо выше черногорскихъ. Но часть черногорцевъ обошла крѣпость со стороны озера, взгромоздилась на скалу, стоявшую какъ разъ надъ крѣпостью, и сверху открыла ружейную пальбу въ людей, находишихся при пушкѣ и засѣвшихъ съ ружьями у люнетовъ. Это окончательно смутило турокъ, и они сдались послѣ двухчасовой перестрѣлки. Три блокгауза, стоявшіе вдоль спуска съ Сутормана, также сдались, когда увидали, что не могъ устоять ихъ главный фортъ, и такимъ образомъ путь къ Бару сдѣлался свободенъ. Въ прошломъ году этотъ лѣсъ значительно пострадалъ отъ черногорскаго войска, которое стояло тамъ лагеремъ въ продолженіе 6 недѣль, въ ожиданіи похода на Улыцинъ. Но когда я проходилъ въ первый разъ, онъ былъ еще цѣлъ и производи чарующее впечатлѣніе: вступая въ него, вы какъ будто отдѣляетесь отъ остального міра; кругомъ мертвая тишина и едва слышенъ шорохъ собственныхъ шаговъ отъ ступанья по мягкому перегною, устланному сверху слоемъ слегшихся уже листьевъ; а гдѣ-то вдали слышится журчанье ручья и манитъ къ себѣ, чтобъ утолить жажду холодною струей. Это — ключъ, называемыц Башта-вода. Судя по низкой температурѣ воды (+10° Ц.), онъ бьетъ изъ большой глубины; вода его съ игрой, чрезвычайно пріятна на вкусъ и легка. О ней говорятъ: сколько бы ни поѣлъ человѣкъ, если попьетъ ея, опять почувствуетъ голодъ. Ниже жолоба поставлено нѣсколько длинныхъ долбленыхъ корытъ, они подъ другимъ, и вода, переливаясь по нимъ, какъ по трубамъ, производитъ то гармоническое журчанье, которое слышится ей издали. Кругомъ высокія, стройныя буковыя деревья, смѣшанныя съ дубомъ, ясенемъ и кое-гдѣ съ кленомъ; въ глубинѣ лѣса на маленькихъ полянкахъ, множество земляники; она уже созрѣла въ то время и красныя ягоды ярко рдѣлись въ травѣ, освѣщаемой солнечными лучами, пробиравшимися между вершинами деревьевъ. Хорошій бѣлый хлѣбъ и молодой сыръ, взятые нами изъ Цетинья, съ земляникой составили такую закуску, которая какъ нельзя болѣе гармонировала съ мѣстностью. А передъ нами прямо вдали виднѣлись безчисленные верхи горъ, между которыми трудно вообразить что-нибудь жилое; внизу, роскошная Цермина — вся какъ на ладони; по ровному ярко-зеленому дну ея, между нивами и лугами, сверкаетъ извилистая рѣчка, составляющая цѣлую сѣть съ своими рукавами и притоками; склоны обступившихъ кругомъ горъ пестрѣютъ бѣлыми домами, къ перемежку съ нивами и виноградниками.