ВЕ 1874 (ДО)

I

Востокъ за 600 лѣтъ назадъ и теперь. — Отправленіе въ путь. — Въ дорогѣ: ненужныя промедленія и непріятныя, приключенія. — Верблюдъ и монголъ. — Новый годъ. — Однообразіе мѣстности.

Въ 1295 г. въ гавань Венеціи вошелъ корабль, на которомъ три человѣка обратили на себя всеобщее вниманіе своимъ необыкновеннымъ видомъ: долгополый костюмъ, странная манера, лица загорѣлыя чуть не до черноты, — все это изобличало, что они не должны быть европейцы; но они говорили итальянскимъ языкомъ, съ оттѣнкомъ венеціанскаго нарѣчія, хоть и съ особеннымъ характеромъ въ выговорѣ. Младшій изъ нихъ былъ Марко Поло, а остальные — отецъ его и дядя. Они возвратились съ отдаленнаго Востока, гдѣ провели 26 лѣтъ. Въ такой долгій періодъ, конечно, привелось этимъ людямъ много видѣть и испытать; ихъ разговоры были такъ же интересны, какъ впослѣдствіи разсказы Христофора Колумба и его спутниковъ, и подтверждались массою предметовъ, оттуда вывезенныхъ: тутъ были различныя ткани, фарфоръ, чудныхъ формъ каменныя издѣлія, рѣзьба изъ дерева и изъ кости, рѣдкія растенія съ ихъ сѣменами, и между прочимъ компасъ, порохъ, ассигнаціи, печатныя книги и самыя доски, посредствомъ которыхъ печатали и т. д. Любопытству не было мѣры; домъ Марко Поло сдѣлался складомъ рѣдкостей и несмѣтныхъ богатствъ, за то его прозвали corte dei millioni.

Это были первыя точныя свѣдѣнія объ Индіи, Тибетѣ, Монголіи, Китаѣ; о многомъ, что говорилъ Марко, мы не имѣемъ такихъ свѣдѣній до настоящаго времени, и многое, вѣроятно, скоро услышимъ отъ нашего соотечественника Пржевальскаго. Путешествіе Марко Поло безъ сомнѣнія составляетъ эпоху въ области науки, и если не прямо, то косвенно имѣло вліяніе и на такія великія открытія, какъ книгопечатаніе и употребленіе знаковъ, замѣняющихъ металлическую монету.

Но съ тѣхъ поръ прошло чуть не полтысячелѣтія, и, конечно, многое и многое измѣнилось. Изъ 26 лѣтъ, проведенныхъ Маркомъ Поло внѣ своего отечества, 9 лѣтъ приходится на одни переѣзды. Отправившись Средиземнымъ моремъ и черезъ Палестину, онъ только въ 3½ года могъ достигнуть до столицы Кублай-хана, и при этомъ, конечно, долженъ былъ на все то время отрѣшиться отъ всѣхъ привычекъ европейца. Теперь вы на пароходѣ достигаете любого изъ китайскихъ городовъ не болѣе, какъ въ три мѣсяца, находясь въ обществѣ своихъ людей, окруженные даже комфортомъ европейской жизни. Сухопутно черезъ всю Сибирь и Монголію вы достигнете Пекина въ 2 мѣсяца, и, чтобъ особенно не изнурить себя, можете по одному дню въ недѣлѣ употребить на отдыхъ. Вамъ не нужна тутъ ни особенная протекція великаго богдыхана, ни конвой для охраны вашей личности и вашего имущества, запасаетесь только паспортомъ да деньгами. Этотъ послѣдній путь, конечно, сопряженъ со многими неудобствами, которыя неизбѣжны вообще при сухопутныхъ сообщеніяхъ тамъ, гдѣ еще не положены рельсы; но тѣмъ не менѣе вплоть до Кяхты вы довольно точно можете разсчитать время, не можете страдать отъ голода и холода; а тамъ, запасшись нѣкоторой провизіей, вы также можете устроиться не плохо.

Вамъ даютъ двухколесную врытую телѣжку; вы намащиваете какъ можно мягче ваше ложе, и васъ везутъ такъ же, какъ по Россіи на почтовыхъ лошадяхъ, которыя смѣняются по станціямъ, и весь этотъ путь до Пекина, почти въ 1½ тысячи верстъ, совершаете въ 15 дней. Слѣдовательно, если вамъ и приведется испытывать дорогой нѣкоторыя лишенія и неудобства, то утѣшаетесь тѣмъ, что это недолго, и на пути, въ Ургѣ и въ Калганѣ, вы можете отдохнуть у европейцевъ. Съ Китаемъ у насъ теперь правильныя почтовыя сообщенія; мы можемъ торговать во всѣхъ большихъ городахъ его, и во всѣхъ портахъ есть европейскіе кварталы; европейцы проникли даже въ глубь страны, вверхъ по Голубой рѣкѣ, и имѣютъ тамъ свои чайныя плантаціи или фабрики. Однимъ словомъ, этотъ самый отдаленный Востокъ пересталъ быть для насъ темнымъ и грознымъ, сблизился съ нами или, вѣрнѣе, мы втиснулись въ него со своими порядками и со своею торговлей.

Въ этомъ отношеніи измѣненіе порядка вещей громадное. Европеецъ съ тѣхъ поръ двинулся впередъ такъ далеко, что онъ вездѣ можетъ быть какъ дома. Мы втиснулись въ Китай, насильно и крѣпко связали съ нимъ свои торговые интересы, но связь эта покуда только внѣшняя; до сихъ поръ Востокъ остается Востокомъ, не вступая въ органическую связь съ остальнымъ человѣчествомъ черезъ объединеніе культурное, которое проявилось бы въ самой жизни. Вѣковая неподвижность и неизмѣняемость и по сю пору остаются главнымъ наружнымъ признакомъ и основнымъ принципомъ этой жизни.

Въ Монголіи тѣ же пустыни, по которымъ бродитъ кочевникъ со своимъ подвижнымъ жилищемъ, со стадами скота, истощая природу и ничего не создавая, точно во времена Чингисъ-хана; тотъ же верблюдъ и неуклюжая одноколка — составляютъ единственныя перевозныя средства. Такъ же неподвижно стоитъ и Китай: тѣ же способы обработки земли, тѣ же мануфактуры, прежніе способы торговли и перевозки товаровъ, тѣ же принципы въ жизни семейной, общественной и политической, какіе были много столѣтій назадъ тому. Въ Китаѣ васъ не поражаютъ памятники древности, потому что рядомъ съ ними вы встрѣчаете того же самаго характера памятники новые. Вы скорѣе можете замѣтить, что во многомъ сдѣланъ шагъ назадъ, какъ, напр., самые лучшіе фарфоры — самые древніе, тоже и шелковыя ткани; въ литературѣ и наукѣ также упадокъ; смотря на огромные пустыри въ Пекинѣ, разрушенныя и неисправляемыя мостовыя по дорогамъ между главными городами, вы приходите въ заключенію, что вообще благосостояніе сильно подвинулось назадъ. Въ Монголіи, гдѣ человѣкъ живетъ только тѣмъ, что даетъ ему природа, вы найдете также упадокъ: много озеръ и рѣкъ исчезло, больше и больше исчезаютъ тучныя пастбища, а съ тѣмъ вмѣстѣ уменьшаются и стада домашняго скота; скудныя проявленія органической жизни убиваются тамъ усиливающимися засухами и все шире и дальше раскидывающимися песками.

Вы видите и тамъ жизнь, но жизнь чисто стихійную, которая проявляется только во внѣшнемъ движеніи, сопровождаемомъ сильными потрясеніями и постояннымъ разрушеніемъ.

Рядомъ съ постояннымъ истощеніемъ силъ природы, вы намѣчаете тамъ такое же постоянное усыпленіе человѣка; а тамъ, гдѣ проявляется жизнь, она выражаетъ себя вьюгами и ураганами, которые все сдвигаютъ съ мѣста, все перепутываютъ, и оставляютъ послѣ себя хаосъ и разрушеніе. Въ Монголіи, откуда-то съ вершинъ Хоанъ-хэ, разрушенные граниты и другія кристаллическія породы мелкимъ пескомъ несутся къ востоку, погребаютъ мѣстную флору, и тутъ же разносятъ сѣмена древесной растительности, которая не имѣетъ ничего родного съ окружающими мѣстностями, составлявшими дно когда-то бывшаго здѣсь моря. Благодатная низменность собственно Китая нерѣдко вся затопляется водою, и тогда разрушаются дѣла рукъ человѣка, который послѣ того гибнетъ на мѣстѣ или, скитаясь по міру безъ крова и пріюта, умираетъ съ голоду и холоду подъ заборами, среди всеобщей суеты и движенія многолюдныхъ городовъ своего отечества. Не то же ли самое здѣсь и въ исторіи человѣка? Культурное племя, создавшее когда-то весьма высокую цивилизацію, какъ пескомъ и наводненіями, покрывается наплывами новыхъ некультурныхъ народовъ, и жизнь эта глохнетъ: едва она отродится, какъ новые перевороты, новые наплывы снова душатъ ее, и наконецъ все цѣпенѣетъ и останавливается на одной точкѣ, не развиваясь, не измѣняясь, какъ неорганическое тѣло. Во всемъ здѣсь вы видите переворотъ и движеніе, которое однако не даетъ никакого толчка органической жизни. Китайцы расползаются до гранитныхъ хребтовъ Саяна и Алтая, баргуты и солоны съ береговъ Амура придвинулись въ стѣнѣ Китая, монголы поселены на берегахъ р. Сунгари, а въ самомъ Китаѣ вы найдете монгола, маньчжура, татарина и албазинскаго русскаго; все это сливается подъ однимъ наружнымъ типомъ, но полнаго, органическаго сліянія нѣтъ: это какой-то конгломератъ, который механическою силой былъ слѣпленъ, ею же можетъ и разрушиться.

Однимъ словомъ, со времени Марка Поло измѣнились только мы и измѣнили наши отношенія въ Востоку. Мы открыли себѣ новые пути и средства для эксплуатаціи его, какими не обладалъ первый его эксплуататоръ, но въ жизнь его не внесли почти ничего: Востокъ по сю пору остался Востокомъ. Не уступаетъ онъ западно-европейцамъ, являющимся тамъ во всеоружіи цивилизаціи съ ея богатствами матеріальными и нравственными, съ проповѣдью, съ торговлею и со всевозможными изобрѣтеніями, подъ прикрытіемъ пушекъ, противъ которыхъ ему нечего выставить; еще меньше успѣха имѣемъ мы, русскіе, сильные только экстензивно: для насъ отчасти неблагопріятно такое сосѣдство, потому что мы сами еще довольно слабы и не въ состояніи охранить себя отъ обратнаго воздѣйствія.

Одного только мы достигли — это свободы и нѣкоторыхъ удобствъ путешествія по этимъ, когда-то недоступнымъ, странамъ. Въ этомъ отношеніи мы прогрессируемъ чуть не съ каждымъ годомъ. Съ каждымъ годомъ путешествіе туда становится все легче; такъ-что, бывши въ Кяхтѣ, какъ будто неловко не съѣздить до Урги, которая оттуда всего въ 300 верстахъ. Въ концѣ января 1871 г. я былъ въ Кяхтѣ и въ-то самое время отправлялся караванъ въ Калганъ, въ которому примкнули и меня. Мнѣ наняли верхового верблюда за 18 кирпичей чая или за 12 рублей. Мой путь былъ очень недалекій; но другіе отправлялись весьма далеко: одинъ ѣхалъ въ Ханькоу, или Шанхай, чтобъ тамъ купить чаю и отправиться съ нимъ моремъ на Амуръ; а трое молодыхъ людей ѣхали на свои чайныя фабрики, верстъ на 700 выше Ханькоу. Несмотря на такую даль путешествія и опасность положенія, въ которомъ находятся наши молодые плантаторы середи страшно густого населенія, вовсе не дружелюбно настроеннаго противъ европейцевъ, ни сборы, ни проводы не показывали этого, — какъ будто отправлялись до какого-нибудь своего города.

Телѣги были уже во дворѣ, откуда отправлялись; мой верблюдъ, привязанный у крыльца, нетерпѣливо топтался на мѣстѣ, потому что онъ чуялъ, какъ въ это самое время караванъ уже тронулся въ ходъ. Въ самомъ веселомъ настроеніи духа находилась вся публика, какъ отправляющаяся, такъ и остающаяся; всплакнули немного только двѣ дѣвушки, которыя также отправлялись въ Тянь-цзинъ въ услуженіе въ проживающимъ тамъ русскимъ агентамъ. Насилу я могъ заставить верблюда лечь, такъ ему хотѣлось скорѣе въ путь; но едва успѣлъ сѣсть, какъ онъ помчался въ догонку за караваномъ, но лишь только догналъ и сравнялся, потерялъ всякую горячность: его увлекало одно табунное свойство, онъ не любитъ ни отставать, ни удаляться отъ остальныхъ, ни впередъ, ни въ сторону.

Первый переходъ нашъ былъ не больше 15-ти верстъ, и то уже мы прихватили часа 1½ ночи. Тотчасъ поставленъ былъ майханъ: это — шатеръ изъ синей дабы. Берутся два шеста съ желѣзными наконечниками и съ желѣзными же не вертящимися кольцами вверху, и ставятся одинъ отъ другого приблизительно на одну саженъ; въ кольца продѣвается длинная жердь, потомъ этотъ остовъ покрывается пологомъ, концы котораго оттягиваются, и петельками изъ веревочекъ нанизываются на желѣзные клинья, которые вбиваются въ землю. Спереди двѣ лопасти оттягиваются какъ можно дальше: это дѣлаетъ въ передней части такой просторъ, что огонь можно разводить въ самомъ майханѣ. Послѣ хорошаго и поздняго обѣда на проводахъ, намъ, конечно, было не до ужина, и мы всѣ, напившись только чаю, отправились спать въ телѣги. Къ моему благополучію и для меня оказалась телѣга, такъ какъ одинъ изъ нашихъ спутниковъ остался въ Кяхтѣ праздновать аннинъ день (3-го февр.), чтобы потомъ догнать насъ на лошадяхъ; этою телѣгою я и пользовался почти всю дорогу. Монголы, 10 человѣкъ, имѣли отдѣльный майханъ. Итакъ, всѣ предались сну; а верблюды были положены между тюками товара.

Не знаю, сколько я спалъ, но, проснувшись, я почувствовалъ, что мы ѣдемъ: ночь царила еще во всей силѣ; въ запушенныя морозомъ окна нельзя было ничего видѣть; только перебрасывало меня туда и сюда; колеса страшно гремѣли, снѣгъ хрустѣлъ и рѣзво скрыпѣлъ подъ желѣзными шинами. Отворяю дверку и выхожу. Свѣтло; ясное небо усыпано звѣздами; вожакъ, держа запряженнаго верблюда въ поводу, ѣхалъ подлѣ, и, обнявши передній горбъ своего верблюда, склонился и спалъ, и въ козлякѣ, т.-е. въ верхней шубѣ изъ козлиныхъ шкуръ, шерстью вверхъ, изображалъ изъ себя скорѣе вьюкъ мягкой рухляди, чѣмъ человѣческую фигуру. Сзади шло до 20-ти завьюченныхъ верблюдовъ, изъ которыхъ передній привязанъ въ моей телѣгѣ, а остальные вереницей другъ за друга. Кругомъ тишина; только раздавался громъ телѣги, да слышалось мѣрное шлепанье широкихъ мягкихъ лапъ верблюдовъ; идущій за телѣгой верблюдъ пыхтѣлъ, отдуваясь, потому что ноздри его сильно обмерзли инеемъ; нѣкоторые скрипѣли зубами, и этотъ скрипъ какой-то металлическій, будто скрипъ качели отъ тренья кольца о кольцо. Гдѣ же остальные?

Бужу вожака и, обладая самымъ скромнымъ запасомъ монгольскихъ словъ, съ трудомъ выражаю ему свой вопросъ. — «Ойрха», отвѣтилъ онъ мнѣ, показывая плетью впередъ, т.-е. близко. Но это близко было таково, что не было видно ничего, хотя было свѣтло, и впереди на далекое пространство шла пологая, гладкая покать. Мы остановились на минуту; монголъ прозябь и слѣзъ съ верблюда, чтобы согрѣться на ходу, и тутъ только можно было разслышать отдаленный громъ телѣгъ; значитъ, мы пріотстали немного.

Какъ ни просто дѣло, но оставаться одному было непріятно, а дѣлать ничего не оставалось, какъ лѣзть опять въ свою гробницу и спать до разсвѣта. Непріятное впечатлѣніе производитъ эта телѣга; въ ней даже будто холоднѣе, чѣмъ на дворѣ. Но вотъ, видно, взошло солнышко; замерзшее стекло залито краснымъ заревомъ, вы не видите, однако, солнца, а только блестящій лучъ его свѣтлой полосой пробивается сквозь густой иней и освѣтилъ ваше темное жилище; даже будто теплѣе стало. Налюбовавшись свѣтомъ, вы снова предаетесь сну или, скорѣе, какой-то дремотѣ, въ которой передъ вами проходятъ воспоминанія изъ прошлаго, и въ то же время рисуются какія-то фантастическія сцены и образы, и вы не можете отдѣлить сна отъ дѣйствительности. Но вотъ телѣга не гремитъ и не скрипитъ ужъ больше; вамъ такъ пріятно и сонъ совершенно васъ такъ и давитъ; сознаніе, однако, борется, и черезъ нѣсколько минутъ у васъ возникаетъ вопросъ: что-жъ это? — мы стоимъ? Выхожу: дѣйствительно стоимъ. Вожака нѣтъ, нѣтъ также и половины заднихъ верблюдовъ и у моего верблюда поводъ брошенъ на землю. Вздремнулъ, значитъ, и вожакъ, пригрѣтый солнышкомъ, и не замѣтилъ, какъ отцѣпились задніе верблюды и отстали на версту. Такія остановки отнимаютъ времени по получасу, и въ продолженіе дня случаются много разъ, что значительно замедляетъ ходъ, безъ надобности лишнее время, часа на два удерживая верблюдовъ подъ тяжестью вьюковъ и не оставляя почти времени для пастьбы, потому что ихъ засвѣтло ужъ кладутъ по мѣстамъ. Для ѣдущихъ это тяжело страшною скукой: весь караванъ оттого разбивается, и вы цѣлый день не видите никого, кромѣ своего монгола. Не зная этого обстоятельства впередъ, я не взялъ въ свою телѣгу никакой провизіи, и это было крайне непріятно: имѣя привычку, вставши утромъ, непремѣнно напиться чаю, нелегко цѣлый день быть безъ всякой пищи. Впослѣдствіи, конечно, я бралъ съ собою какую-нибудь сухую ѣду и бутылочку чаю; но все это нужно было держать за пазухой, чтобы не замерзало. Есть въ этихъ остановкахъ и другая дурная сторона. Однажды мы спали въ телѣгѣ двое и слышимъ, что она мчится; очнувшись, мы тотчасъ сообразили, что это верблюдъ понесъ, не сдержавши, подъ гору; предпринять было ничего невозможно, какъ только пріотворить немного дверку и приготовиться въ паденью телѣги или, въ крайнемъ случаѣ, выскочить. Дѣло, однако, кончилось очень благополучно: верблюдъ, своротивъ съ дороги, попалъ въ овражекъ, набитый снѣгомъ, и завязъ; тогда мы выпили, выручили его и телѣгу, и выправились на дорогу; но верблюдъ такъ напугался, что его едва можно было удерживать, и онъ все боченился. Мы еще не успѣли совершенно спуститься, какъ съ вершины, горы тѣмъ же способомъ скачетъ къ намъ другая телѣжка: дверка расхлопнулась, оборвалась съ петлей и изнутри слышался крикъ дѣвушекъ; намъ удалось забѣжать напередъ, схватить за бурундукъ (поводъ) и остановить верблюда.

Подобные случаи, конечно, не неизбѣжные, нужно только наблюдать за вожакомъ. Потомъ я наблюдалъ и за тѣмъ, чтобъ остановки были рѣже и короче, поэтому приходилось безпрестанно выглядывать, не отвязались ли задніе верблюды, что дѣлается очень легко, такъ какъ поводъ не привязывается, а только затыкается за что-нибудь и при малѣйшей остановкѣ верблюда вытягивается, а въ противномъ случаѣ онъ разрывалъ бы ноздри. Самъ же монголъ крайне невнимателенъ: онъ или спитъ, сидя, или просто идетъ, не оглядываясь назадъ, а если сзади его никого нѣтъ, то некому и указать, что отвязались верблюды. Особенно этимъ качествомъ отличался мой вожакъ, и потому мы съ нимъ вѣчно были задніе, и приходили на станъ по крайней мѣрѣ получасомъ позже. Бывало такъ досадно станетъ, выскочишь, укажешь и тутъ же обругаешь, какъ только сможешь по-монгольски; а онъ такой добродушный, что тотчасъ же обращается съ разговоромъ, или начнетъ по-русски считать «одинъ, дива, тэри» и т. д., такимъ образомъ отъ скуки у насъ шло взаимное обученіе. Нельзя не относиться снисходительно къ тому, что вожаки всю дорогу дремлютъ; вѣдь имъ приходится почти не спать ночью. Мы становимся довольно поздно; равзьючивши и отпустивши верблюдовъ пастись, монголы принимаются желѣзными лопатами соскребать снѣгъ тамъ, гдѣ должны ночью лежать верблюды; расчистить родъ дорожекъ между лежащими по обѣ стороны вьюками. Потомъ идетъ варенье чая и мяса, а къ тому же кое-что пооборвется во вьюкахъ и у телѣгъ, такъ что мы бывало насидимся въ майханѣ вдоволь и идемъ ложиться спать, а они все еще не спятъ, поднимаются же раньше полуночи. Это, впрочемъ, обстоятельство только смягчаетъ приговоръ, а не оправдываетъ вполнѣ. Мы были въ ходу постоянно часовъ 14 и до 17, а уходили всего отъ 40 и до 50 верстъ, тогда какъ на проходъ того самаго разстоянія нужно не болѣе 12 часовъ, въ чемъ я убѣдился на опытѣ, когда ходилъ съ русскимъ караваномъ; тогда больше времени было бы у нихъ для отдыха, а у верблюдовъ для пастьбы.

Здѣсь позвольте сказать нѣсколько словъ о верблюдѣ, этомъ несчастномъ животномъ, истинномъ благодѣтелѣ сына пустыни, испытывающемъ, однако, отъ него много страданій и неправдъ; да и натуралисты-зоологи, какъ, напр., Брэмъ, относятся къ нему крайне несправедливо, называя его глупымъ, а нравъ его злымъ и упрямымъ. Это неправда. Умъ животныхъ проявляется въ ихъ инстинктѣ, а этотъ инстинктъ въ верблюдѣ нерѣдко спасаетъ какъ его, такъ и человѣка: онъ имѣетъ необыкновенную способность отыскивать воду и хорошій нормъ, иногда за цѣлый переходъ, верстъ въ 20 по крайней мѣрѣ; онъ предчувствуетъ вьюгу, и если утромъ онъ не поднимается, то ожидайте ея, а какъ скоро ударила вьюга, они всѣ будутъ лежать, сбившись въ кучу, хотя бы вьюга длилась нѣсколько сутокъ, сознавая, что идти въ это время — значитъ выбиться изъ силъ понапрасну и въ концѣ-концовъ замерзнуть, тогда какъ другія животныя въ это время бѣгутъ и, конечно, погибаютъ. Онъ пугливъ при какой-нибудь неожиданности, но очень скоро, всмотрѣвшись внимательно, преодолѣваетъ этотъ страхъ; взглядъ у него чрезвычайно умный, онъ будто хочетъ проникнуть въ самую глубь. Какъ примѣръ глупости, приводятъ то, что, увидѣвши волка, который катается передъ нимъ, онъ протягиваетъ въ нему шею и обнюхиваетъ, а тотъ въ это время хватаетъ его за горло и душитъ. На это замѣтимъ, что вообще у плотоядныхъ слишкомъ много хитрости и коварства, чѣмъ травоядныя не обладаютъ, и волкъ всегда умѣетъ обмануть и лошадь, и быка, и дикихъ оленя, изюбря и др. Золъ онъ бываетъ только одно время, когда бываютъ также злы и неистовы и другія животныя; но тогда и видно, что съ нимъ происходитъ что-то необыкновенное: онъ не ѣстъ почти ничего цѣлый мѣсяцъ, съ затылка у него выходитъ какое-то смолистое вещество, у рта пузырями и клубами вздувается пѣна; тогда онъ кидается на человѣка и на другое крупное животное, чтобъ не подошли въ его самкамъ; но точно также злы въ это время дивій козелъ, олень, изюбрь, которые въ ярости иногда убиваютъ своихъ самокъ. Есть однако въ большей или меньшей степени злые и коварные и между верблюдами, и это такъ и выражается въ его физіономіи. Если онъ во время хода отвѣшиваетъ нижнюю губу и прямо поворачиваетъ въ вамъ голову, когда проходите мимо, не бойтесь: этотъ никогда ничего не сдѣлаетъ вамъ, хоть и будетъ ревѣть, какъ только вы приблизитесь въ нему. Другой, напротивъ, подбираетъ нижнюю губу и плотно сжимаетъ ее съ верхнею, за вами слѣдитъ только глазами, не измѣняя положенія головы: его берегитесь, когда проходите, онъ какъ разъ шлепнетъ васъ заднею лапою наотмашь, хотя бы вы были нѣсколько въ сторонѣ, а передними собьетъ и будетъ топтать, или хватитъ зубами; Это, однако, случается очень рѣдко, потому что и злой на такую штуку не рѣшается, если видитъ въ человѣкѣ смѣлость и умѣнье подойти. Невыносимъ онъ тѣмъ, что всякій разъ, какъ только подходите къ нему, чтобъ ваять, или какъ только заставляете лечь, чтобъ сѣсть, онъ невыносимо кричитъ и показываетъ намѣреніе обдать васъ жвачкой; но если вы идете смѣло, онъ не оплюётъ васъ и останется при одномъ намѣреніи, а кричитъ онъ вслѣдствіе той боли, которую ему приходится испытывать отъ дерганья поводомъ, продѣтымъ сквозь переносье. Эта рана почти никогда не заживаетъ, потому что развережается постояннымъ дерганьемъ: часто у бѣднаго животнаго отъ этого дерганья струится кровь изъ носа, иногда гніетъ носъ, и тогда вы издали слышите вонь; каково же терпѣть. Какъ ни больно это, однако иногда онъ такъ выбивается изъ силъ, что ложится на ходу, хотя бы привелось разорвать носъ; онъ только взвизгнетъ. А до какого изнуренья его доводятъ! Можно положительно сказать, что верблюдъ у монгола цѣлую зиму ничего не ѣстъ. Возьмемъ нашъ караванъ, въ которомъ было болѣе 200 верблюдовъ: штукъ полтораста завьюченные, а остальные заводные, для смѣны. Верблюды эти пришли изъ Калгана и въ Кяхтѣ простояли дня 4 безъ корма; мы, отъѣхавши 15 в., остановились ночью и пастись не пускали ихъ вовсе; затѣмъ трогались въ путь всегда съ полночи; шли часовъ до 4 пополудни, иногда больше; на пастьбу имъ давалось не больше 2 часовъ, а иногда меньше; кормъ по караванному тракту страшно сбитъ, тамъ-сямъ мотается кое-какая былочка, и притомъ было довольно снѣжно. Ночь они непремѣнно должны лежать и пережовывать жвачку: этотъ отдыхъ, говорятъ, для нихъ нужнѣе пастьбы. Въ 7 дней хода до Урги мы случайно имѣли одну дневку. И такъ верблюдъ проводитъ всю зиму, вслѣдствіе чего видъ его претерпѣваетъ такого рода измѣненія: горбы, которые у сытаго верблюда, стоятъ, какъ кочки, и такъ тверды, что вы ощупываете въ нихъ что-то твердое — въ родѣ кости или, по крайней мѣрѣ, хряща, сначала дѣлаются мягче и сваливаются, будто сломленные, потомъ свѣшиваются, какъ порожніе мѣшки, а наконецъ, и вовсе исчезаютъ, и спина тогда представляетъ выгнутый хребетъ, и на мѣстѣ горбовъ только два махорка длинной шерсти, а иногда вся она избита въ ранахъ и раны на самомъ верху сквозныя: страшно смотрѣть на него! Въ такомъ состояніи я видѣлъ верблюдовъ въ Калганѣ, въ продолженіи нѣсколькихъ дней привязанныхъ на одномъ и томъ же мѣстѣ, безъ корма и будто забытыхъ хозяиномъ. Наши верблюды были такъ истощены, что когда приходили на станъ и развьючивали ихъ, то они не торопились на пастьбу, а стояли, будто отуманенные, и шли пастись тогда только, когда ихъ отгоняли. А тутъ на бѣду налетаютъ стаей черные вороны, садятся на нихъ и расклевываютъ горбы; верблюдъ отъ боли жмется и уходитъ, но не смѣетъ согнать его мордой, боясь, что тотъ сейчасъ клюнетъ его въ глазъ своимъ, какъ желѣзо, твердымъ клювомъ. Дорогой нѣкоторые верблюды ложились подъ вьюками, и ужъ никакими усиліями не могли ихъ поднять, потому что это происходило отъ окончательнаго истощенія; тогда ихъ замѣняли другими, запасными; иногда монголы перемѣняютъ верблюдовъ на серединѣ пути: это бываетъ только въ веснѣ. Кромѣ истощенія, верблюдъ легко можетъ охромать, порѣзавши свою мягкую лапу объ ледъ или острый камень, а иногда просто по твердой дорогѣ стираетъ подошву до крови, — тогда его, конечно, перемѣняютъ. Съ однимъ верблюдомъ у насъ случилось что-то другое: у него сдѣлалась опухоль на передней лопаткѣ. Когда увидѣли, что онъ не въ состояніи идти подъ вьюкомъ, его развьючили, а прибывши на станъ, принялись лечить, и леченье это было оригинальное и варварское. Его повалили и вырѣзали опухоль, сдѣлавши рану въ ½ квадратной четверти, оказался какой-то жиръ и гной; они дорѣзались до самаго мяса съ кровью, потомъ взяли соотвѣтственной величины лоскутъ войлока, намазали чѣмъ-то и пришили иглой. Верблюдъ этотъ сдѣлалъ еще одинъ переходъ порожній; но тамъ уже не пошелъ пастись и все лежалъ на стану, вытянувши шею, какъ обыкновенно вытягиваютъ, когда спятъ, и стоналъ. Его покрыли козляками, для того ли, чтобъ согрѣть, или чтобъ не видѣть его предсмертныхъ мукъ. Такъ онъ и кончился.

По такому обращенію съ животнымъ, можно подумать, что монголъ вообще жестовъ нравомъ. Наоборотъ: онъ боится кровопролитія; въ Монголіи почти не слышны убійства и даже другого рода насилія очень рѣдки. Отчасти причина этого заключается въ ихъ трусости; но вообще монголы не сварливы и не скоры на драку, какъ китайцы; у нихъ рѣдко встрѣтите жестокое обращеніе родителей съ дѣтьми или мужа съ женою; животное онъ любитъ и жалѣетъ, но при случаѣ безжалостно заставляетъ терпѣть, потому что и самъ терпитъ; варварскій способъ леченья одинаково примѣняется и въ человѣку. Ихъ ламское леченье состоитъ въ лекарствахъ очень сильныхъ и въ операціяхъ; послѣднія особенно ужасны. Мало того, что вырѣзываютъ различные прыщи и нарывы, прижигаютъ раны, они, раскаливши добѣла желѣзный прутъ, прокалываютъ имъ мышцы рукъ и шеи, и дѣлаютъ заволоки; при этомъ, конечно, иногда больной умираетъ не отъ болѣзни, а отъ леченія, какъ и тотъ несчастный верблюдъ.

Какъ бы то ни было, а леченіе и смерть верблюда произвели на всѣхъ тяжелое впечатлѣніе; намъ непріятно было видѣть даже лекаря, который такъ варварски рѣзалъ бѣдное животное, и навѣрное былъ причиною его смерти. Но тотчасъ же мнѣ привелось лечить того самого ламу-лекаря. Отъ небольшой ранки у него облѣзла вся передняя часть горла и гноилась: былъ ли то мокрый лишай или другое что, я не знаю, но у меня въ то время на бѣду не было никакихъ лекарствъ, кромѣ туалетнаго уксуса. Полагаясь на его дезинфектирующее свойство, я прибѣгнулъ въ нему, и предупредилъ своего паціента, что отъ него будетъ очень больно; онъ рѣшился, и дѣйствительно боль была жестокая, но, стиснувъ зубы, онъ терпѣлъ, и всякій разъ, какъ становились, приходилъ за леченіемъ, и требовалъ, чтобы я дѣлалъ его непремѣнно самъ, никакъ не довѣряя никому другому, ни себѣ: у нихъ есть вѣра, что лекарство дѣйствуетъ только прямо изъ рукъ врача. Дѣйствительно, болѣзнь прошла, и послѣ онъ, найдя меня въ Кяхтѣ, подарилъ мнѣ табаку, трубку и китайскихъ пряниковъ, и выпросилъ еще того же лекарства.

Вообще путешествіе при большихъ переѣздахъ очень непріятно; оно особенно непріятно въ Монголіи, да еще зимой. Съ остальными товарищами вы разлучены, наблюдать по дорогѣ нечего, и остается — лежать въ телѣгѣ, испытывая тряску и скуку, въ какомъ-то полуснѣ; тѣмъ пріятнѣе добраться до стана. Тутъ мы обыкновенно проводили время вмѣстѣ до самаго отправленія. Однажды мы не тронулись съ мѣста ночью и остались до утра. Утромъ, когда мы уже пили чай, въ намъ въ майханъ торопливо вошли всѣ наши монголы и поочередно, пожимая намъ руки, твердили: «сай, сай, сай!». Сначала мы не поняли ничего, а потомъ объяснилось, что въ этотъ день насталъ новый годъ (кажется 6 февраля). Мы угостили ихъ водочкой и чаемъ, а потомъ были приглашены къ нимъ, гдѣ насъ также угостили пельменями, мясомъ, чаемъ и китайскими пряниками. По этому случаю была днёвка, цѣлый день шло угощеніе, монголы были веселы и пѣли пѣсни, а намъ, признаться сказать, было далеко не такъ весело, и только въ вечеру оживило насъ прибытіе спутника, остававшагося въ Кяхтѣ.

Путешествіе по караванному пути скучно еще тѣмъ, что онъ совершенно безлюденъ и гораздо однообразнѣе, такъ-называемаго, почтоваго тракта. Здѣсь живутъ только бѣдняки, у которыхъ нѣтъ почти скота, потому что здѣсь кормъ весь выбитъ караванами; живутъ они только тѣмъ, что даютъ имъ проѣзжающіе за какія-нибудь услуги или просто въ видѣ милостыни. Сплошь и рядомъ подползаетъ какой-нибудь безногій или подвозятъ на салазкахъ больного ребенка и просятъ пищи, одежды и лекарствъ; сахаръ и сухари въ этомъ случаѣ играютъ роль лекарства.

Кое-гдѣ попадаются перевалы черезъ горы, пологіе, впрочемъ, и не крутыя; но вообще здѣсь долины очень широкія, хребты отстоятъ далеко; рѣки, покрытыя льдомъ и снѣгомъ, также не придаютъ разнообразія; только за половину дороги приходится переваливать хребетъ Манхатай, который вполнѣ носитъ характеръ горной мѣстности: дорога идетъ по камню, по бокамъ торчатъ скалы, кругомъ лѣсъ; верблюды не могли тащить телѣги, и потому перевалъ этотъ дѣлается на быкахъ, для чего здѣсь постоянно живутъ нѣсколько юртъ и берутъ за провозъ рубля по два съ телѣги.

На восьмой день мы вступили въ долину р. Толы, гдѣ я долженъ былъ разстаться со своими спутниками.

II

Географическое положеніе Урги. — Ея религіозное и политическое значеніе въ сѣверной Монголіи. — Исторія ея возвышенія. — Исторія нашихъ сношеніи съ Монголіей и Китаемъ черезъ Ургу. — Начало и характеръ нашей торговли съ китайцами. — Характеръ нашихъ отношеній вообще въ китайской имперіи и подвластнымъ ей землямъ.

Урга лежитъ почти подъ 48° с. ш., въ 300 верстахъ въ югу отъ Кяхты и составляетъ главный городъ сѣверной Монголіи, иначе называемой Халха и состоящей изъ четырехъ ханствъ, или княжествъ. Они находятся въ вассальной зависимости отъ пекинскаго двора, т.-е. не платятъ ему никакой дани и управляются своими собственными князьями и другими родовыми начальниками на основаніи особеннаго уложенія, и только эти родовые начальники ихъ, или князья различныхъ степеней, получаютъ отъ китайскаго правительства извѣстное жалованье, за полученіемъ котораго каждогодно ѣздятъ въ Пекинъ, причемъ представляютъ императору различные подарки въ знакъ своего вѣрноподданничества. Поѣздки такого рода со всѣми сопряженными съ ними расходами не легко ложатся на все монгольское населеніе. Однажды нашему каравану понадобилось купить нѣсколько верблюдовъ въ Керэлюнѣ (гор. въ восточной части Халхи), и этого невозможно было сдѣлать, потому что лучшій скотъ былъ отобранъ для подарковъ ихъ княземъ, бэйсомъ, незадолго передъ нами отправившимся въ Пекинъ для поздравленія богдыхана съ новымъ годомъ и за полученіемъ жалованья. Монголы, конечно, не имѣютъ права, помимо китайскаго правительства, входить ни въ какія международныя отношенія, но во внутреннія дѣла оно прямо не вмѣшивается и только наблюдаетъ за исполненіемъ законовъ черезъ монгольскихъ же чиновниковъ; а въ главныхъ городахъ имѣетъ своихъ высшихъ чиновниковъ, амбаней, изъ маньчжуръ, обязанность которыхъ слѣдить на политическими дѣлами и главнымъ образомъ за монгольскими ханами и ихъ отношеніями къ Россіи.

Совсѣмъ въ иномъ положеніи, въ полной прямой зависимости отъ пекинскаго двора и его чиновниковъ изъ маньчжуръ — находятся живущіе на югѣ монголы-чахары, также какъ солоны, баргу, дахуры и другіе народцы, живущіе въ сѣверо-восточномъ углу Монголіи, между Маньчжуріею и Сибирью.

Четыре халхасскія княжества расположены по надъ сибирской границей въ слѣдующемъ порядкѣ отъ запада къ востоку: сначала противъ енисейской границы идутъ владѣнія Саинъ-ноина, затѣмъ противъ Иркутской губерніи — Тушету-хана, и съ Забайкальемъ граничатъ земли Цеценъ-хана, а четвертое Дзасакту-ханаг не прикасаясь въ сибирской границѣ, идетъ къ югу отъ упомянутыхъ трехъ.

Мы не скажемъ ничего ни о пространствѣ этихъ ханствъ, ни о числѣ жителей, потому что для этого нѣтъ никакихъ точныхъ данныхъ; замѣтимъ только, что если считаютъ пространство всей Монголіи болѣе 60,000 кв. миль съ 3,000,000 жителей, то эта часть есть самая обширная по пространству, но наименѣе населенная, и тутъ населеніе больше всего собирается по окраинамъ, самая же середина пустынна, вслѣдствіе непріютности страны и отдаленности отъ другихъ болѣе промышленныхъ народовъ.

Урга находится собственно во владѣніяхъ Тушету-хана; по отношенію къ остальнымъ ханствамъ она довольно центральна, но особенное значеніе придаетъ ей географическое положеніе. Отъ нея въ востоку и къ западу берутъ начало рѣки, принадлежащія двумъ обширнѣйшимъ бассейнамъ — Енисея и Амура. Если главный склонъ этой мѣстности тотъ же, что въ Сибири, т.-е. сѣверный, то обиліе рѣкъ и долинъ среди горъ со всевозможными направленіями придаетъ ей разнообразный характеръ и даетъ возможность выбора мѣста. Горы, наполняющія это пространство, большею частію пологія и невысокія, раздѣлены широкими долинами, представляющими иногда видъ обширныхъ равнинъ; сѣверные склоны ихъ покрыты лѣсомъ, на югъ стелятся травяныя степи; посрединѣ протекаютъ большія рѣки: Тола, Орхонъ, Иро, Баинъ-голъ и др., текущія въ Селенгу, обильныя рыбой, и разливами утучняющія отлогія береговыя пространства. При этомъ множество маленькихъ долинъ съ рѣчушками и ключами, защищенныхъ отъ суровыхъ вѣтровъ, даетъ пріютъ на зиму. Здѣсь, въ уютныхъ уголкахъ, въ полугорьяхъ размѣщаются кочевники кучками отъ 10 до 12 юртъ со стадами крупнаго и мелкаго домашняго скота, который цѣлую зиму бродитъ здѣсь по густымъ, высокимъ ветошамъ, не нуждаясь ни въ сѣнѣ, ни въ пригонѣ. Выдаются такія мѣстечки, что цѣлую зиму почти не бываетъ снѣга, и такъ тепло, что въ февралѣ можно ходить по двору безъ шубы, и совершенно забываешь близость Сибири. Кое-гдѣ встрѣчаются здѣсь полосы вспаханной земли, и не можетъ быть сомнѣнія, что здѣсь никакъ не меньше задатковъ для развитія земледѣлія, чѣмъ у насъ въ Забайкальѣ или въ южной части Иркутской губерніи.

Совсѣмъ другое представляетъ мѣстность въ югу отъ Урги. Тутъ вы уже разстаетесь съ горами и рѣками, и вступаете въ степь ровную, однообразную, съ тощею растительностію и скуднымъ орошеніемъ. Соленыя озера и жалкіе ключи — вотъ и все, да и тѣ постоянно высыхаютъ или изсякаютъ, уходя въ землю. Этотъ недостатокъ воды на поверхности вознаграждается тѣмъ, что вездѣ почти на незначительной глубинѣ можно вырыть колодезь. Далѣе въ востоку мѣстность нѣсколько живѣе: она разнообразится увалами и холмами, между которыми пробиваются наверхъ даже небольшія рѣчки, текущія иногда верстъ на 50 и больше и, въ концѣ-концовъ, все-таки уходящія въ землю; и тамъ тоже собирается населеніе въ кучку, но такихъ мѣстъ очень немного, и за то тамъ же есть цѣлыя огромныя полосы, гдѣ все пространство усѣяно скалами гранита и лавы, которыя издали кажутся городками или собраніями юртъ, а вблизи вы увидите вездѣ одинъ камень въ глыбахъ и валунахъ, и между ними трава идетъ не сплошнымъ ковромъ, а пробивается пучками: мрачный, унылый видъ придаетъ этотъ вездѣ сѣрѣющій камень и безъ того невеселой однообразіемъ своимъ мѣстности.