РМ 1883 (ДО)

I. Понятія физическія, химическія и психическія.

Когда мы желаемъ дать опредѣленіе какой-нибудь науки, то указываемъ въ ней на двѣ черты: во-первыхъ, мы обозначаемъ предметъ, которымъ она занимается, и, во-вторыхъ, то, она имъ занимается. Мы говоримъ, что наука изслѣдуетъ, изучаетъ свой предметъ, стремится познать его; или же, давая дѣлу объективный видъ, мы говоримъ, что наука есть совокупность свѣдѣній объ извѣстномъ предметѣ, даже называемъ иногда эту совокупность системою познаній, т.-е. чѣмъ-то цѣльнымъ и полнымъ.

Этотъ пріемъ опредѣленія науки, повидимому, такой простой и правильный, приводитъ насъ однако же къ затрудненіямъ, изъ которыхъ нѣкоторыя давно замѣчены.

Предметъ науки не легко опредѣлить; его обыкновенно легко бываетъ только указать, то-есть навести на него вниманіе, легко только означить, то-есть назвать его какими-нибудь общеупотребительными словами. Но почти всегда такое указаніе и обозначеніе есть лишь направленіе нашего вниманія на какіе-нибудь частные случаи, на немногія ясныя точки, къ которымъ требуется приложить умственную силу. Для того же, чтобы точно ограничить область, отводимую нами извѣстной наукѣ, нужно выполнить чрезвычайно высокія требованія. Именно, нужно знать существенныя черты предметовъ, нужно найти дѣйствительные предѣлы между различными существами или между различными ихъ формами и отношеніями. Такая задача часто превышаетъ всѣ силы науки.

Когда даны, напримѣръ, опредѣленія: «зоологія есть наука о животныхъ», «ботаника есть наука о растеніяхъ», то этимъ вполнѣ ясно указывается, на что намъ нужно устремить вниманіе, такъ какъ всѣмъ извѣстны предметы, называемые животными и растеніями. Но когда мы захотимъ поставить вопросы: что такое животное, что такое растеніе и въ чемъ заключается граница между животными и растеніями, — то окажется, что мы не умѣемъ ихъ разрѣшить строго и точно, несмотря на то, что обладаемъ множествомъ превосходныхъ зоологическихъ и ботаническихъ изслѣдованій.

Такимъ образомъ можно вообще сказать, что никогда наука не знаетъ предѣловъ своей области, а только постоянно стремится найти ихъ и выяснить. Мы взяли для примѣра такія науки, гдѣ предметъ имѣетъ большую конкретность; а что сказать о наукахъ болѣе отвлеченныхъ, напримѣръ о философіи, политической экономіи, исторіи и т. п.? Тутъ происходятъ безпрерывныя колебанія, и даже отличные ученые вдаются въ чужія области и не знаютъ, гдѣ имъ слѣдуетъ остановиться.

Но еще труднѣе второй пунктъ въ опредѣленіи науки. Въ самомъ дѣлѣ, что значитъ познавать предметъ, изучать его? Познаній, относящихся къ извѣстному предмету, можетъ быть очень много и они могутъ быть чрезвычайно различны по своей важности. Собирать познанія безъ всякаго порядка и цѣли и погружаться безъ конца въ побочныя и маловажныя частности — еще не значитъ создавать науку. Поэтому къ опредѣленію науки обыкновенно прибавляютъ, что она разсматриваетъ свой предметъ во всѣхъ отношеніяхъ или со всѣхъ, причемъ, конечно, подразумѣваютъ, что она важнымъ сторонамъ дастъ наибольшій вѣсъ, хотя не опуститъ и маловажныхъ. Вопросъ однако же этимъ не разрѣшается. Въ самомъ дѣлѣ, что намъ ручается за то, что мы найдемъ всѣ стороны предмета и что вполнѣ съумѣемъ оцѣнить ихъ относительную важность? Въ каждомъ предметѣ, конечно, нужно различать существенное отъ несущественнаго, и повидимому мы всего проще выразили бы задачу науки, сказавши, что она должна стремиться познать сущность своего предмета. По извѣстно, что, по ученію нѣкоторыхъ философскихъ системъ, сущность вещей для насъ вовсе недостижима. Позитивизмъ, кажется, больше всего заслужилъ свою славу именно тою интересною мыслью, что истинную задачу науки составляютъ лишь законы явленій, а не сущности. Справедливо это или нѣтъ, но во всякомъ случаѣ видно, что общій терминъ познаніе еще не опредѣляетъ намъ того, какъ наука занимается своимъ предметомъ. Эта неопредѣленность даетъ себя чувствовать почти въ каждой наукѣ, порождая или односторонность, когда откидывается иная существенная сторона предмета, или всего чаще уродливое разрастаніе науки, когда къ ней механически присоединяются познанія ей очевидно чуждыя.

II.

Итакъ, дѣйствительная граница науки и дѣйствительное ея направленіе не опредѣляются ни указаніемъ на нѣкоторый предметъ, ни заявленіемъ, что она изучаетъ этотъ предметъ. Мы убѣдимся въ этомъ вполнѣ, если оставимъ отвлеченныя разсужденія я обратимся къ конкретно-существующимъ наукамъ, — къ такимъ, разумѣется, которыя имѣютъ ясную и отчетливую самостоятельность. Мы увидимъ тогда, что число и раздѣленіе наукъ вовсе не совпадаетъ съ числомъ и раздѣленіемъ областей, на которыя мы обыкновенно раздѣляемъ дѣйствительность. Число наукъ, очевидно, больше, и причина этого та, что однимъ и тѣмъ же предметомъ могутъ заниматься нѣсколько различныхъ наукъ. Такъ, животныя составляютъ предметъ не только зоологіи, но и сравнительной анатоміи и физіологіи. Точно также физика, химія и, пожалуй, минералогія имѣютъ одинъ и тотъ же предметъ, именно — мертвое вещество.

Остановимся пока на этихъ двухъ примѣрахъ. Извѣстно, что подъ зоологіей въ тѣсномъ смыслѣ разумѣется описательная наука, изучающая такъ-называемую систему животныхъ. Естественная система животныхъ есть совокупность дѣленій и подраздѣленій животнаго царства, основанныхъ на естественномъ сродствѣ животныхъ. Задача зоологіи состоитъ въ томъ, чтобъ опредѣлить сродство каждаго животнаго и такимъ образомъ найти его мѣсто въ системѣ. Мы не будемъ здѣсь анализировать этого понятія объ естественномъ сродствѣ и не будемъ разбирать, какое значеніе имѣетъ это сродство для познанія натуры или сущности животнаго; замѣтимъ только, что зоологія преимущественно заботится о внѣшнихъ признакахъ, -^ не о существенныхъ свойствахъ, а объ отличительныхъ чертахъ, которыя бы позволяли легко и безошибочно ставить животное на его мѣсто. Зоологія увѣрена, что въ наружномъ всегда отражается внутреннее, и что каковы бы ни были существенныя свойства животнаго, они будутъ согласны съ тѣмъ мѣстомъ, которое она ему назначаетъ по двумъ-тремъ внѣшнимъ чертамъ.

Мы видимъ, слѣдовательно, что общее опредѣленіе: зоологія есть наука о животныхъ — нимало не годится для этой науки. Предметъ ея — не животныя вообще, а лишь естественная система животныхъ; она не изслѣдуетъ животныхъ со всѣхъ возможныхъ сторонъ, а лишь со стороны ихъ естественнаго порядка. Другіе вопросы принадлежатъ другимъ наукамъ. Такъ и самый вопросъ о томъ, что такое животное, скорѣе входитъ въ область сравнительной анатоміи или физіологіи, чѣмъ зоологіи. Зоологія ищетъ и тутъ только пограничной черты, внѣшняго отличительнаго признака, а вовсе не стремится изслѣдовать, въ чемъ состоитъ сущность животной жизни и въ чемъ коренная разница организаціи животныхъ и растеній.

Сравнительная анатомія изучаетъ тѣхъ же животныхъ, но со стороны ихъ внутренней организаціи. Для зоолога каждое животное есть единица, для сравнительнаго анатома оно есть совокупность органовъ, системъ и тканей. Разсматривая животныхъ съ этой точки зрѣнія, мы очевидно ближе знакомимся съ ихъ природою; тутъ мы узнаемъ и самыя существенныя различія между ними, иногда не дающія намъ установить никакой гомологіи, и величайшее сходство между существами, по наружности чрезвычайно различными.

Наконецъ, физіологія изучаетъ опять тѣхъ же животныхъ, но уже съ самой существенной стороны, со стороны тѣхъ явленій, которыя мы называемъ жизнью и но которымъ животныя называются животными. Систематика и анатомія смотрятъ на животныхъ какъ на нѣчто готовое, данное, и суть науки наблюдательныя; физіологія же разсматриваетъ перемѣны, происходящія въ животныхъ, процессы въ нихъ совершающіеся, и есть наука экспериментальная.

III.

Еще яснѣе отношеніе между различными науками обнаруживается на примѣрѣ физики и химіи. Предметъ обѣихъ наукъ одинъ — мертвое вещество или просто вещество, такъ какъ понятіе живого или органическаго вещества, нѣкоторое время имѣвшее ходъ, давно и справедливо признано неправильнымъ. Химія изучаетъ весь вещественный міръ, именно всѣ тѣ различныя вещества, изъ которыхъ состоятъ всякаго рода тѣла; она ищетъ основанія этого различія и для этого разлагаетъ вещества на ихъ составныя, болѣе простыя, вещества, причемъ доходитъ наконецъ до простѣйшихъ, до элементовъ. Она изучаетъ эти элементы и показываетъ обратно, какъ изъ нихъ слагаются всѣ другія вещества. А что такое физика? — На первый взглядъ она кажется только частью химіи, ибо она разсматриваетъ эти же самыя вещества, изучаетъ всѣ ихъ свойства и явленія, но останавливается, какъ на произвольно-поставленной границѣ, на тѣхъ фактахъ, когда тѣла начинаютъ измѣнять свою природу, соединяются или разлагаются.

Въ самомъ дѣлѣ, таково обыкновенное опредѣленіе физики. Между тѣмъ какъ химія опредѣляетъ свое содержаніе вполнѣ самостоятельно, физика всегда чувствовала странное затрудненіе, когда приходилось ей давать себѣ опредѣленіе. Она должна была прибѣгать къ отрицательной формѣ и говорить, что она изучаетъ, за исключеніемъ той опредѣленной области, которая принадлежитъ химіи. Отсюда возникали даже сомнѣнія въ томъ, составляетъ ли дѣйствительно физика одну науку, не есть ли она произвольное соединеніе свѣдѣній, относящихся къ разнороднымъ предметамъ. Такъ Уэвель — писатель, проникнутый глубокимъ научнымъ духомъ — разбивалъ физику на нѣсколько отдѣльныхъ наукъ.

Разгадка этого недоумѣнія заключается, конечно, въ тонъ, что принципы физики труднѣе формулировать, чѣмъ принципы химіи. Но внутренняя однородность всѣхъ частей физики всегда чувствовалась очень ясно, и въ настоящее время, когда утвердилось механическое начало сохраненія энергіи, связь между этими частями сдѣлалась уже вполнѣ очевидною. Однородность разныхъ отдѣловъ физики заключалась и заключается въ томъ, что они изслѣдуютъ механическія явленія. Возьмемъ, напримѣръ, свѣтъ. Хотя главное свойство и явленіе свѣта то, что онъ есть средство для зрѣнія, и хотя вся сущность и цѣль его существованія, какъ прежде говорили, состоитъ въ томъ, чтобы мы могли видѣть; но физика собственно не занимается зрѣніемъ и не изучаетъ ощущеній, возбуждаемыхъ свѣтомъ. Человѣческій глазъ и его ощущенія для физики не болѣе какъ наблюдательный снарядъ, который даже не такъ точенъ и тонокъ, какъ иные снаряды, придуманные самими физиками, и посредствомъ этого снаряда физикъ замѣчаетъ и изслѣдуетъ тѣ явленія, которыя составляютъ предметъ его науки — механическія (точнѣе — кинетическія) явленія свѣта, т. е. движеніе, преломленіе, отраженіе, разсѣяніе и т. д. Точно такъ самыя причины свѣта, химическій процессъ горѣнія, накаливаніе отъ электричества и т. д. не составляли предмета изслѣдованій оптики; оптика беретъ свѣтъ тогда, когда онъ уже готовъ, и слѣдитъ за нимъ до тѣхъ поръ, пока онъ вкладывается въ формулы движенія.

Химія изучаетъ разнородность вещества; но физика не обращаетъ вниманія на эту разнородность, такъ какъ относительно движенія, относительно механическихъ законовъ всякое вещество ведетъ себя одинаково. Для физики въ сущности разнородныхъ веществъ не существуетъ, а могутъ быть только различныя механическія особенности въ устройствѣ тѣлъ. И вотъ какимъ образомъ объ одномъ и томъ же предметѣ трактуютъ двѣ особыя науки: одна изслѣдуетъ вещество со стороны механическихъ явленій, а другая — со стороны элементарнаго его состава.

IV.

Можно бы привести еще много другихъ примѣровъ, показывающихъ, что различныя науки могутъ имѣть одинъ и тотъ же предметъ, изслѣдуемый лишь съ различныхъ сторонъ. До если мы удовольствуемся примѣрами и станемъ выводить слѣдствія изъ того положенія, которое ими доказывается, то можетъ-быть самые выводы покажутъ намъ, какъ вѣрно и плодотворно принятое нами положеніе.

Если различныя науки могутъ относиться къ одному и тому же предмету, то значитъ никакая наука не исчерпываетъ своего предмета. Истинность такого утвержденія бросается въ паза сама по себѣ и его признаетъ каждый ученый, добросовѣстно вдумывавшійся въ свои занятія. Къ этому положенію можно свести ученіе позитивизма и другихъ философій, что мы не можемъ познавать сущность вещей. Изслѣдуя предметы научнымъ образомъ, мы ихъ познаемъ, но только въ извѣстномъ отношеніи, и ваше познаніе можетъ быть вѣрнымъ, хотя и не бываетъ полнымъ. Никто не станетъ противорѣчить, если мы скажемъ, что зоологическая систематика не исчерпываетъ познанія животныхъ, что сравнительная анатомія также изучаетъ животныхъ лишь съ одной опредѣленной стороны, что физика не исчерпываетъ изученія вещества и химія, въ свою очередь, изучаетъ вещество только съ одной опредѣленной точки зрѣнія. Ни одна дѣйствительная наука не выходитъ изъ извѣстнаго круга понятій, которыми задается при своихъ изслѣдованіяхъ; всякая имѣетъ свою опредѣленную задачу и въ строгомъ пониманіи этой задачи заключается истинно-научный духъ изслѣдованій.

Если мы взглянемъ на уклоненія отъ такой постановки дѣла, то еще сильнѣе убѣдимся въ ея правильности. Всего чаще преувеличенныя требованія отъ наукъ дѣлаются такъ-называемыми профанами, т. е. людьми чуждыми наукамъ и потому естественно ставящими вопросы знанія въ самомъ общемъ и абсолютномъ смыслѣ. Что такое вещество? Какъ образовались организмы? Какъ происходитъ ощущеніе? Что такое жизнь, душа? — Такіе и подобные вопросы предлагаются ученымъ, а потокъ, когда не оказывается удовлетворительныхъ отвѣтовъ, разсыпаются упреки въ незнаніи и безсиліи. Между тѣмъ дѣйствительное дѣло науки, ея строгая работа, разрѣшающая опредѣленную задачу, остается непонятою и неоцѣненною. Профанъ не поникаетъ задачи, — слѣдовательно, и не видитъ интереса въ изслѣдованіяхъ, ведущихъ къ ея разрѣшенію.

Если возьмемъ науки съ задачами очень узкими, то такое непониманіе не покажется даже страннымъ. Положимъ, мы выбрали предметомъ изслѣдованія человѣческое тѣло. Это тѣло есть, безъ сомнѣнія, самый занимательный изъ всѣхъ вещественныхъ предметовъ, самый красивый, самый загадочный, самый сложный. Одна изъ наукъ, занимающаяся этимъ предметовъ, есть анатомія въ тѣсномъ смыслѣ этого слова. Станемъ ли мы осуждать профана, если эта наука покажется ему только отчасти любопытною, а большею частью чрезвычайно скучною? Анатомія имѣетъ очень узкую задачу — описать форму и расположеніе всѣхъ различныхъ частей человѣческаго тѣла. Принципъ анатоміи самый простой: все, что можетъ быть различено въ тѣлѣ, какъ отдѣльное механически, или какъ различное по строенію, консистенціи, цвѣту и вообще физическимъ свойствамъ, — должно быть отдѣльно описано, наименовано особымъ словомъ и поставлено на свое мѣсто въ правильной системѣ всѣхъ такихъ частностей, — системѣ, слѣдующей порядку естественнаго сродства. Послѣднее требованіе — требованіе естественной системы — даже часто откидывается: такъ, напримѣръ, даже сравненіе между анатоміей верхнихъ я нижнихъ конечностей иногда не считается важнымъ, и части тѣхъ и другихъ обыкновенно описываются какъ особые органы, а не какъ повторяющіеся. Остается такимъ образомъ голое описаніе, въ которомъ не имѣетъ важности даже порядокъ и сродство описываемыхъ частей, а важны только полнота и точность. Очевидно, интересъ подобной задачи чрезвычайно малъ сравнительно съ тѣмъ многообразнымъ и неопредѣлимо-глубокимъ интересомъ, съ которымъ чуждый наукѣ человѣкъ можетъ приступить къ изученію предмета анатоміи.

Всего замѣчательнѣе, конечно, тѣ случаи, когда сами науки какъ будто скучаютъ своими задачами и обнаруживаютъ стремленіе выйти изъ своихъ предѣловъ: такъ, анатомы рѣдко признаютъ надобность удерживаться отъ физическихъ замѣчаній; зоологи говорятъ о красотѣ, пользѣ и вредѣ животныхъ; юристы разсуждаютъ о нравственности, политико-экономы — о счастіи человѣчества и т. д. Подобныя выступленія изъ предѣловъ всегда поражаютъ своею неправильностью и тѣмъ обнаруживаютъ существованіе границъ, которыхъ не должна переступать наука. Всѣ такіе случаи основаны на ложномъ представленіи, что содержаніе науки опредѣляется лишь областью ея предмета. При такомъ опредѣленіи въ сущности невозможно было бы найти границъ науки, такъ какъ оказалось бы, что почти всякая наука касается до всего на свѣтѣ, — напримѣръ, зоологія можетъ включить въ себя весь міръ человѣческихъ дѣлъ и отношеній, такъ какъ человѣкъ есть одно изъ животныхъ. Одинъ довольно извѣстный французскій философъ, Дестутъ де-Траси, такъ и взглянулъ на это дѣло. Онъ написалъ подъ общимъ названіемъ идеологіи теорію познанія, общую грамматику и логику, и во введеніи говорить: «идеологія есть часть зоологія».

Нѣсколько далѣе онъ поясняетъ: «Локкъ первый пытался наблюдать и описать человѣческій умъ, какъ наблюдаютъ и описываютъ свойства какого-нибудь минерала или растенія, или замѣчательное обстоятельства въ жизни какого-нибудь животнаго: такимъ образомъ онъ сдѣлалъ изъ этой науки часть физики» (Подъ физикой тутъ очевидно разумѣется естественная исторія или даже вообще наука о природѣ.)

Разсуждая подобнымъ образомъ, можно вывести, что и химія, и физика (въ нынѣшнемъ ея смыслѣ) изучаютъ все существующее и совершающееся въ вещественномъ мірѣ. Ошибочныя понятія этого рода проскользнули, напримѣръ, у Берцеліуса. Его знаменитый трактатъ химіи начинается такъ: «Опредѣленіе химіи. Природа, которая насъ окружаетъ к въ которой мы сами — одно изъ звѣньевъ, состоять (буквально — сложена, composée) изъ нѣкоторыхъ элементарныхъ тѣлъ или элементовъ. Познаніе этихъ тѣлъ, ихъ взаимныхъ соединеній, силъ, на которыхъ основаны эти соединенія, и законовъ, по которымъ дѣйствуютъ эти силы, составляетъ химію».

Изъ этихъ словъ выходило бы, что химія изучаетъ составъ (и законы, силы и элементы составленія) природы и всѣхъ ея звѣньевъ, въ томъ числѣ и человѣка. Между тѣмъ задача химіи вовсе не такова. Природа какъ нѣчто цѣлое, или, пожалуй, какъ нѣчто безконечное, различныя ея звѣнья и то звѣно, которое называется человѣкомъ, вовсе не разсматриваются химіей. Ею разсматриваются лишь тѣ вещества, которыя встрѣчаются въ природѣ и ея звѣньяхъ, тотъ матеріалъ, изъ котораго эти звѣнья построены; что же касается до формы и возлѣположенія этихъ веществъ, — до того, какъ изъ нихъ построены звѣнья природы, — то до этого и подобнаго химіи вовсе нѣтъ дѣла. Въ химическомъ смыслѣ очень неправильно будетъ сказать: человѣкъ состоитъ изъ такихъ-то и такихъ-то элементовъ, — такъ можно сказать только объ опредѣленномъ веществѣ, человѣкъ же для химіи не есть вещество, а есть вещь, заключающая въ себѣ многія различныя вещества.

V.

Предыдущія замѣчанія можно бы расширить и углубить многими соображеніями: отъ дѣйствительныхъ свойствъ и отношеній наукъ зависитъ самое ихъ появленіе и весь ходъ ихъ исторіи; свойства и отношенія наукъ имѣютъ корень въ самой природѣ нашего познанія вообще, и, слѣдовательно, нашъ вопросъ можетъ подняться до высшихъ началъ философіи и можетъ захватывать безчисленныя историческія подробности. По сказаннаго уже достаточно, чтобъ указать на главную нашу мысль, на то, что область каждой науки опредѣляется не ея предметомъ, а ея задачею, — не какимъ-нибудь отдѣломъ дѣйствительнаго міра, а лишь опредѣленною стороною, съ которой она смотритъ на вещи. Наука есть всегда дѣло отвлеченное: вмѣсто частныхъ предметовъ она разсматриваетъ общія понятія, вмѣсто отдѣльныхъ, цѣльныхъ явленій — ихъ элементы, по возможности самые простые ы, слѣдовательно, самые распространенные. Чтобы понять сущность и предѣлы какой-нибудь науки, нужно знать именно образъ ея дѣйствія, то-есть съ какой стороны она берегъ предметы, какого рода анализъ она стремится совершить. Для большей ясности и краткости, мы хотимъ употребить здѣсь сравненіе, но такое, которое во многомъ вполнѣ совпадаетъ съ сущностью вопроса.

Знаніе часто называютъ созерцаніемъ, зрѣніемъ, и между зрѣніемъ и знаніемъ дѣйствительно есть большое сродство. Въ зрѣніи же всѣмъ намъ извѣстно и понятно слѣдующее обстоятельство: каждый предметъ является намъ съ различныхъ сторонъ, если мы смотримъ на него съ различныхъ точекъ. Въ этомъ простомъ фактѣ содержатся весьма существенныя черты зрительнаго познанія, которыя, какъ мы думаемъ, принадлежатъ и вообще научному познанію, а именно:

1. Хотя и познаваемый предметъ одинъ и тотъ же, и познающее существо одно и то же, но получаются различныя познанія.

2. Это различіе въ одинаковой мѣрѣ зависитъ какъ отъ познаваемаго предмета, такъ и отъ познающаго существа.

3. Эти различныя познанія, будучи вполнѣ различны, не представляютъ ни малѣйшаго противорѣчія одно другому.

4. Зрѣніе наше не только даетъ намъ такія различныя познанія, но и никакихъ другихъ дать не можетъ. Всѣ эти познанія односторонни, но такъ, что всѣ истинны.

Если мы обобщимъ тѣ отношенія между познаваемымъ предметомъ и его познаніемъ, которыя обнаруживаются въ этомъ случаѣ, то, кажется, получимъ самое правильное понятіе о нашемъ познаніи вообще. На знаменитый вопросъ: какъ отдѣлить субъективное въ нашемъ познаніи отъ его объективнаго содержанія, — нужно отвѣчать, что никакое отдѣленіе здѣсь невозможно, что опредѣленная точка зрѣнія (т. е. субъективный элементъ) есть необходимое условіе познанія, которое не только не лишаетъ его объективности, а одно лишь и дѣлаетъ его объективнымъ, такъ какъ только съ опредѣленной точки можетъ получиться опредѣленный образъ. На вопросъ: можемъ ли мы познавать сущность вещей, и какъ проникнуть за границы явленій, за покровъ видимости, — нужно отвѣчать, что всякое дѣйствительное познаніе открываетъ намъ извѣстную сторону сущности предмета, что оно лишь неполно, а ни въ какомъ случаѣ не невѣрно и не призрачно. Наконецъ, существованіе различныхъ наукъ, какъ бы различныхъ родовъ знанія, и тѣ противорѣчія между ними, которыя кажутся иногда непримиримыми, объясняются односторонностію каждой науки — не въ дурномъ смыслѣ односторонности, а въ хорошемъ, въ смыслѣ правильно и твердо установленной точи зрѣнія. Изслѣдуя одну и ту же дѣйствительность, науки не могутъ дойти до взаимнаго отрицанія. Такое отрицаніе возможно только тогда, когда у насъ нѣтъ яснаго сознанія о нашемъ дѣлѣ, то-есть когда мы или не имѣемъ опредѣленной точи зрѣнія, или придаемъ нашимъ познаніямъ не то значеніе, какое имъ дѣйствительно принадлежитъ.

VI. Опредѣленіе вещества.

То, что мы называемъ точкой зрѣнія въ наукѣ, разумѣется, дѣло болѣе существенное и глубокое, чѣмъ точка зрѣнія въ обыкновенномъ смыслѣ. Въ наукѣ это будутъ тѣ основные принципы и понятія, подъ которыя она подводитъ дѣйствительность. Исторія показываетъ, что эти понятія вырабатываются съ величайшимъ трудомъ, что это какъ бы новые органы, которые въ теченіе столѣтій выращиваетъ у себя человѣческій умъ. Можно, конечно, построить нѣкоторую теорію этихъ понятій и пытаться а priori опредѣлить различія въ принципахъ наукъ и ихъ взаимное отношеніе. Но есть другой путь, ведущій къ той же цѣли, но совершенно надежный и, вѣроятно, болѣе плодотворный: это — изученіе самихъ наукъ въ ихъ глубочайшихъ основахъ и въ ихъ историческомъ развитіи. Всякій, занимавшійся науками, знаетъ, что науки суть очень твердые и ясные факты, явленія, независящія отъ нашего произвола. Употребляя фигурный языкъ, мы должны сказать, что науки начинаются, растутъ, развѣтвляются, обособляются не по случайнымъ причинамъ или но желаніямъ людей, а по нѣкоторой внутренней силѣ вещей, очень глубокой и крѣпкой. Припомнивъ, что ученые и мыслители нерѣдко пытались обнять однимъ взглядомъ всю область знанія и распредѣлить всѣ ея части наилучшимъ образомъ; при этихъ попыткахъ было придумываемо много новыхъ наукъ, долженствующихъ замѣстить извѣстные пробѣлы и посвятить себя извѣстнымъ нерѣшеннымъ задачамъ. Но исторія шла вовсе не сообразуясь съ этими планами. Появлялось раздѣленіе тамъ, гдѣ предполагалось сплошное единство, возникали вѣтви знанія, о которыхъ и не мечтали составители плановъ, тогда какъ почти всѣ вновь проектированныя пауки оставались мечтаніями.

Таковы факты, представляемые намъ исторіей наукъ, и мы можемъ ихъ изучать подобно другимъ фактамъ, т. е. съ добросовѣстностью и объективностью, съ тѣмъ самоотреченіемъ, которое не даромъ приписываютъ натуралистамъ. Если природа наукъ такова, какъ мы объяснили выше, то-есть если каждая паука представляетъ односторонность и развивается подъ условіемъ этой односторонности, то на дѣйствительно существующихъ отрасляхъ знанія мы можемъ убѣдиться въ этомъ фактѣ и можемъ изучать, въ чекъ именно состоитъ то отношеніе въ предмету, которое мы фигурно называемъ односторонностью.

Возьмемъ, напримѣръ, физику и химію. Каждая изъ этихъ наукъ одинаково обнимаетъ все, что называется вещественнымъ, но каждая относится къ нему по-своему. Физика смотритъ на него съ точки зрѣнія механики, химія же — съ точки зрѣнія состава изъ элементовъ. Какая изъ этихъ наукъ возьметъ на себя дать намъ отвѣть на вопросъ: что такое вещество? Несмотря на то, что химія, повидимому, глубже проникаетъ въ сущность вещества, весьма замѣчательно, что утвердившееся и общепринятое въ наукахъ понятіе о веществѣ — чисто физическое. Такъ какъ физика подводитъ всѣ явленія подъ движеніе, то для нея не существуетъ разнородныхъ веществъ, — для нея все существующее вещество одинаково и представляетъ лишь массу, такъ или иначе распредѣленную въ пространствѣ. Масса есть опредѣленіе вещества по отношенію къ движенію. Когда два предмета получаютъ отъ данной силы одинаковое движеніе, то мы говоримъ, что они равны по своей массѣ. Такъ какъ физикѣ ничего не нужно знать въ вещахъ, кромѣ ихъ массы, то она и опредѣляетъ вещество какъ массу, какимъ-нибудь образомъ занимающую пространство. Вещество для физика можетъ быть только болѣе или менѣе плотнымъ, но никакой другой разнородности она въ немъ себѣ представить не можетъ. И это и есть наше обыкновенное понятіе о веществѣ, въ которомъ мы ничего не представляемъ, кромѣ наполненія пространства и инерціи. Но химія пошла дальше, или нашла другую точку зрѣнія на предметъ. Обыкновенно говорятъ, что если мы станемъ раздроблять какой-нибудь предметъ на части и дойдемъ до послѣднихъ предѣловъ физическаго дѣленія, то дальше еще можетъ-быть возможно будетъ сдѣлать дѣленіе химическое. Частица недѣлимая физически можетъ быть еще химически раздѣлена на свои элементы. Такимъ образомъ для химика вещество подвержено метаморфозамъ, — такимъ сліяніямъ, распаденіямъ, аллотропическимъ измѣненіямъ, о которыхъ ничего не знаетъ физика. И весьма интересно, что законъ сохраненія вещества причисляется обыкновенно въ принципамъ химіи и даже почитается открытіемъ химиковъ. Понятно въ самомъ дѣлѣ, что для физика никогда не могло быть и вопроса о такомъ законѣ, такъ какъ ясно, что вещество, передвигаясь, то-есть перемѣняя мѣсто въ пространствѣ, никакъ не можетъ ни теряться, ни нарастать. Но химикъ, изслѣдующій стихійную природу вещества, могъ, конечно, прійти къ вопросу: не исчезаетъ ли, или не нарастаетъ ли вещество подъ его руками. Оказалось, что нѣтъ; оказалось, что, какимъ бы превращеніямъ ни подвергалось вещество, масса его не умаляется и не увеличивается. То-есть въ сущности оказалось, что химія ни мало не нарушаетъ физики, что вещество, разсматриваемое химически, ни мало не измѣняетъ результатовъ, получаемыхъ когда мы разсматриваемъ его физически. Вотъ примѣръ согласованія двухъ различныхъ точекъ зрѣнія. Мы можемъ изъ него заключить, что законъ сохраненія вещества никогда не встрѣтятъ себѣ противорѣчія, сколько бы новыхъ изслѣдованій мы ни производили, — не потому не встрѣтить, что таково повелѣніе природы или такова сущность вещества, а потому, что мы беремъ здѣсь предметъ лишь съ строго опредѣленной стороны (разсматриваемъ дѣйствительность только со стороны движенія, со стороны массы), и, слѣдовательно, какія бы другія стороны у него ни были, не можетъ быть ни причины, ни надобности, по которой бы познаніе этой стороны оказалось ложнымъ.

Вопросъ этотъ можно бы разъяснить еще болѣе, еслибы вдаться въ логическія и метафизическія соображенія. Но мы лучше сдѣлаемъ нѣкоторые выводы, которыми также разъяснится сущность дѣла. Если справедливо, что химія и физика изучаютъ одинъ и тотъ же предметъ, но съ равныхъ точекъ зрѣнія, то, значитъ, ни одна изъ нихъ не исчерпываетъ предмета, и даже не исчерпываютъ его обѣ вмѣстѣ. Почему не предположить, что въ длинный рядъ вѣковъ, которые человѣчество имѣетъ передъ собою, не откроются новыя стороны, съ которыхъ можно будетъ разсматривать вещество, и не возникнутъ новыя, неизвѣстныя намъ, науки о вещественномъ мірѣ? Одна изъ такихъ наукъ, именно наука о формахъ вещества, уже начала складываться подъ именемъ кристаллографіи. Для физики и для химіи вещество не имѣетъ никакой опредѣленной формы; форма полагается случайною для вещества и оно химически и физически не измѣнится, какую бы форму мы ему ни дали. Но вещество, какъ оказывается на дѣлѣ, заключаетъ въ себѣ принципъ опредѣленной формы, которая всегда является, если есть для того удобныя условія. Формы эти, какъ извѣстно, таковы, что ихъ нельзя вывести просто изъ механическихъ понятій, т. е. мы не получимъ ничего подобнаго кристаллу, если припишемъ всѣмъ частицамъ совершенно однороднаго и безформеннаго вещества какія-нибудь одинаковыя, опредѣленныя силы и движенія. Поэтому, кажется, кристаллографіи придется искать основныхъ понятій, независимыхъ отъ механическихъ началъ, и, слѣдуя пути, указанному Вейсомъ, установить для себя особую точку зрѣнія на вещество.

VII.

Обратимся теперь къ физіологіи, понятія которой мы желаемъ въ особенности изслѣдовать. Что такое физіологія? — Физіологія есть наука о явленіяхъ, совершающихся въ органическихъ тѣлахъ, преимущественно въ животныхъ и главнымъ образомъ въ человѣческомъ тѣлѣ. Таково обыкновенное, ходячее понятіе. Первоначально предметомъ этой науки было даже просто одно человѣческое тѣло. Физіологія есть сокращенное названіе, а полное названіе было физіологія человѣческаго тѣла (physiologie corporis humani, наприм. у Галлера, 1757 г.) Но и Іоганнесъ Миллеръ, и Людвигъ писали свои курсы подъ заглавіемъ: «Physiologie des Menschen», употребительнымъ и до сихъ поръ. А Рудольфи еще прямо опредѣлялъ: «физіологія есть ученіе о человѣческомъ организмѣ». Такимъ образомъ физіологія вначалѣ считала своимъ предметомъ одинъ только видъ (species) органическихъ существъ. Она отказалась отъ такого ограниченіи только по неизбѣжному ходу научнаго движенія, такъ какъ по самой своей природѣ никакая наука не можетъ остановиться на частномъ предметѣ, а непремѣнно станетъ образовывать общія понятія, имѣющія силу для множества однородныхъ вещей. Нельзя, наприм., изслѣдовать мускулы и нервы исключительно человѣческіе, такъ какъ полученные результаты непремѣнно будутъ общіе, будутъ приложимы ко всякимъ мускуламъ и нервамъ. Эта неизбѣжная общность добываемыхъ познаній не могла не сдѣлаться очевидною для изслѣдователей, несмотря на старинный предразсудокъ, готовый отвергать всякое сближеніе между человѣкомъ и животными. Такимъ образомъ животныя вполнѣ вошли въ область физіологіи, а затѣмъ вошли въ нее и растенія, когда тѣмъ же порядкомъ открылись общія черты въ жизни тѣхъ и другихъ. До сихъ поръ, впрочемъ, физіологія растеній держится нѣсколько особнякомъ и послѣднее сочиненіе Клода Бернара еще настаиваетъ на необходимости общаго изученія основныхъ явленій органической жизни.

Какъ бы то ни было, но изъ всего сказаннаго видно, что физіологія опредѣляется не своею задачей, не понятіями, подъ которыя подводитъ явленія, а нѣкоторымъ предметомъ, все равно — будетъ ли этотъ предметъ одинъ человѣкъ или весь органическій міръ. Такъ понималась эта наука отъ начала: слово физіологія, по смыслу греческихъ корней, значитъ то же, что физика, и слѣдовательно физіологія въ тѣсномъ значеніи есть физика человѣка, а въ обширномъ — физика органическихъ тѣлъ, то-есть одинъ изъ отдѣловъ de la physique particulière, какъ называли французы въ прошломъ столѣтіи всю естественную исторію. Слѣдовательно, это было бы не что иное, какъ приложеніе физики (а нынче слѣдуетъ прибавить и химіи) къ изслѣдованію опредѣленнаго рода предметовъ. Въ настоящее время намъ извѣстны науки, вполнѣ подходящія подъ такое понятіе и по сущности дѣла не могущія подойти ни подъ какое другое: такова, напримѣръ, физика земного шара, иначе физическая географія; точно также ставятся нерѣдко ввидѣ отдѣльныхъ наукъ — физика солнца, физика звѣздъ и т. д. Изъ этихъ примѣровъ видно, что, когда наука прямо и исключительно опредѣляется своимъ предметомъ, она не имѣетъ никакой самостоятельности, а состоять изъ круга изслѣдованій, который лишь для удобства работы и изученія отдѣляется въ особую область. Всѣ научныя положенія, всѣ методы и пріемы такихъ наслѣдованій принадлежатъ общей физикѣ и общей химія, и если астрофизикъ успѣетъ найти новую черту законовъ природы, то эта черта тотчасъ отходитъ въ область общей науки, а не остается принадлежностью астрофизики. Спрашивается теперь, такова ли и наука физіологіи? Имѣемъ ли мы дѣйствительно право заранѣе отрицать въ ней всякую самостоятельность, или же намъ слѣдуетъ искать для нея своеобразныхъ основаній и считать ее, какъ настаивалъ Клодъ Бернаръ, наукою самобытною, независимою, автономическою?.

VIII.

Что физіологія — если не въ дѣйствительности, то по существу своему — есть самостоятельная наука, открывается уже изъ того, что мы не можемъ стереть границъ ея предмета, не можемъ сказать, что взяли ея предметъ произвольно — такъ, какъ старинные физіологи произвольно дѣлали предметомъ своей науки одно человѣческое тѣло. Физіологія человѣка не есть и не можетъ быть самостоятельною наукою, но и общая физіологія — physiologie générale — Клода Бернара никакъ не можетъ быть слита съ другими науками. А именно предметы, которыми она занимается, организмы, вынуждаютъ насъ смотрѣть на себя такъ, какъ мы не можемъ смотрѣть на остальные предметы природы. Скажемъ прямо: организмы являются намъ какъ нѣкоторыя существа, тогда какъ во всемъ остальномъ мірѣ мы не можемъ видѣть никакихъ существъ, мы ничего не можемъ подвести подъ понятіе «существа». Часто говорятъ: «организмы суть тѣла природы, отличающіяся отъ другихъ тѣмъ-то и тѣмъ-то», — и такимъ образовъ подводятъ организмы подъ общее понятіе тѣла вмѣстѣ съ другими предметами. Но въ сущности не слѣдовало бы говорить ни о какихъ тѣлахъ, кромѣ тѣлъ организмовъ. Да таково, кажется, во всѣхъ языкахъ первоначальное понятіе слова тѣло — corpus, σῶμα. Въ природѣ другихъ настоящихъ тѣлъ нѣтъ, и доказательство — то, что нѣтъ и никакой науки о другихъ тѣлахъ. Подъ тѣлами понимается обыкновенно какая-нибудь часть вещества, — слѣдовательно, нѣчто совершенно неопредѣленное, произвольное. Физика и химія изслѣдуютъ не тѣла, а только — и исключительно — вещества. Терминъ тѣло совершенно ошибочный и подъ выраженіями: общія свойства, и т. п. — слѣдуетъ всегда разумѣть общія свойства веществъ, простыя вещества и т. д. Физика вовсе не занимается магнитами, а изучаетъ только магнетизмъ; химія вовсе не изслѣдуетъ золотыхъ вещей, но опредѣляетъ свойства золота. Только вслѣдствіе нашего постояннаго стремленія къ предметности, мѣшающаго намъ держаться на данномъ уровнѣ отвлеченія, мы стали говорить о тѣлахъ въ физикѣ и химіи. Даже если мы возьмемъ такъ-называемыя небесныя тѣла, представляющія какъ будто полную самостоятельность, то и тутъ не найдемъ никакого препятствія правильному отвлеченію: отдѣльность и величина каждаго изъ нихъ случайны въ глазахъ физика; всѣ они, только различныхъ размѣровъ, капли вещества, и физикъ всѣ ихъ, даже самое солнце, долженъ подвести подъ одну категорію съ тою каплей воды, которая такъ мала, что не можетъ упасть и плаваетъ въ воздухѣ.

Въ дѣйствительности физики и химики никогда не разсматриваютъ никакихъ тѣлъ — ни большихъ ни малыхъ, ни естественныхъ ни искуственныхъ. И такъ какъ, по понятію вещества, какъ бы ни мала была его доля, оно должно представлять всѣ свойства ему принадлежащія, то физики и химики обыкновенно и разсматриваютъ частицы вещества, разумѣя подъ этимъ именемъ или части вещества неопредѣленно-малыя, или такія, которыя уже и раздѣлить невозможно, если только допускается такой предѣлъ дѣленія. Такъ точно и кристаллографъ не измѣряетъ величины кристалловъ, а опредѣляетъ тѣ отношенія его размѣровъ, которыя одинаково принадлежатъ всѣмъ кристалламъ изучаемаго вещества, даже микроскопическимъ.

Совершенно иное дѣло — организмы. Они — не вещества, а существа, т. е. всякій организмъ есть вещественный предметъ, имѣющій приблизительно опредѣленную величину и представляющій нѣчто единое и цѣлое, недѣлимое, особь. У физиковъ и химиковъ существами, особями, могутъ быть названы только атомы, или тѣ частицы, состоящія изъ разнородныхъ атомовъ, которыя, по ученію химиковъ, составляютъ предѣлъ физическаго дѣленія сложнаго (химически) вещества. Но между тѣмъ какъ атомы и частицы суть пока лишь созданія нашей мысли, — недѣлимость я цѣльность ихъ спасаются лишь тѣмъ, что мы дѣлаемъ ихъ въ нашей мысли безмѣрно малыми, — индивидуальность организмовъ есть фактъ дѣйствительнаго опыта и нимало не нарушается тѣмъ, что механически организмы точно такъ же дѣлятся, какъ и всѣ другіе вещественные предметы. Ходъ человѣческой мысли здѣсь довольно ясенъ. Чтобы создать въ своемъ воображенія мертвыя существа (такъ можно назвать атомы), мы должны были отнять у нихъ общія свойства вещества — дѣлимость, сжимаемость, упругость, способность принимать и измѣнять форму и подвергаться химической метаморфозѣ. Эти свойства нужно было отнять, такъ какъ, очевидно, изъ вещества, разсматриваемаго только какъ вещество, какъ однородный, неопредѣленный по количеству матеріалъ, невозможно построить никакихъ существъ. Между тѣмъ организмы, живыя существа, принуждаютъ насъ смотрѣть на себя какъ на особи, хотя съ вещественной стороны не даютъ къ тому никакого повода. Высшія животныя, конечно, суть недѣлимыя въ самомъ строгомъ смыслѣ слова. Но когда кошка съѣдаетъ мышь, то передъ нашими глазами два недѣлимыхъ сливаются въ одно, изъ двухъ существъ выходитъ одно существо, что никогда не можетъ случиться съ атомами и что составляетъ самую понятную въ мірѣ вещь, какъ скоро на кошку и на мышь мы станемъ смотрѣть какъ на два куска вещества, которые сначала были отдѣльны, а потомъ соединились. Точно такъ никакой атомъ не можетъ распасться на два или нѣсколько новыхъ атомовъ, тогда какъ для органическихъ особей такое распаденіе есть неизмѣнный законъ, и если мы разрѣжемъ прѣсноводнаго полипа на куски, то изъ каждаго куска выйдетъ новый полипъ, совершенно такъ, какъ, разбивъ магнитъ на части, мы получимъ столько магнитовъ, сколько будетъ частей. Атомы неизмѣнны, а организмы измѣняются, какъ все на свѣтѣ. Наши атомы вѣчны, организмы же — существа временныя; срокъ ихъ существованія приблизительно опредѣленъ, какъ опредѣленъ, конечно, срокъ существованія и всякаго вещественнаго предмета.