ОЗ 1882 (ДО)

МИЛЛЬ И РЕНАНЪ ВЪ ХАРАКТЕРИСТИКѢ БРАНДЕСА.

Копенгагенскій профессоръ Брандесъ, занимающій все болѣе и болѣе видное мѣсто въ области европейской критики (и знакомый русской публикѣ по нѣкоторымъ статьямъ его, переведеннымъ на русскій языкъ), издалъ недавно сочиненіе на нѣмецкомъ языкѣ, подъ заглавіемъ «Moderne Geister — Literarische Bildnisse aus dem neunzehnten Jahrhundert» (Новые умы — Литературные портреты дѣятелей XIX ст.). Сюда вошли отчасти новыя, отчасти напечатанныя прежде, но теперь переработанныя характеристики — Милля, Ренана, Флобера, знаменитаго шведскаго поэта Тегнера, датскаго романиста и сказочника Андерсена, нѣмецкаго беллетриста Поля Гейзе и норвежскаго писателя Бьерисона. Самъ авторъ называетъ эти характеристики «старательно нарисованными литературными портретами, соединенными между собою духовною связью», и затѣмъ поясняетъ:

«Критическій пріемъ въ этихъ этюдахъ очень различенъ. Въ нѣкоторыхъ изъ нихъ по возможности полно исчерпана индивидуальность писателя, въ другихъ — сдѣлана только попытка показать читателю человѣка такимъ, какимъ онъ живетъ и дѣйствуетъ; одни имѣютъ чисто психологическій характеръ, въ другихъ есть элементъ эстетическій, третьи отличаются преимущественно характеромъ біографическимъ и историческимъ. Въ каждомъ портретъ отдѣльной личности заключаетъ въ себѣ общія идеи».

«Личности, обрисованныя здѣсь, говоритъ дальше Брандесъ: — тоже очень различны. Онѣ принадлежатъ къ шести національностямъ. Но всѣмъ имъ присуще нѣчто, поддающееся болѣе чувству, чѣмъ опредѣленію: всѣ они — умы новаго времени. Я не хочу этимъ сказать, что всѣ они безъ исключенія съ полною сознательностью и отъ всей души служили „новому“ въ искуствѣ и идеяхъ; но на всѣхъ ихъ, хотя и не въ равной степени — что возвышаетъ интересъ для наблюдателя — мы смотримъ, какъ на представителей новаго умственнаго направленія».

Изъ всѣхъ этихъ очерковъ Брандеса, собственно для насъ, русскихъ, представляютъ особенный интересъ, по своему общеевропейскому характеру и значенію въ области нетолько литературы, но и культуры, два — Милля и Ренана. Мы и считаемъ не лишнимъ познакомить съ ними — въ нѣкоторомъ сокращеніи — нашихъ читателей.

I. Джонъ Стюартъ Милль.

Это было въ Парижѣ, въ іюлѣ 1870 г. Я ходилъ, читая книгу, по своей комнатѣ, когда кто-то тихо стукнулъ въ мою дверь. Вѣрно часовщикъ! подумалъ я, такъ какъ именно въ этотъ часъ, однажды въ недѣлю, подмастерье часового мастера являлся въ нашъ отель-гарни для регулированья всѣхъ находящихся тамъ часовъ.

Я растворилъ дверь; передъ нею стоялъ пожилой, высокій, худощавый мужчина въ довольно длинномъ черномъ сюртукѣ, застегнутомъ въ таліи. «Войдите», сказалъ я, не давъ себѣ труда внимательнѣе взглянуть на пришедшаго, и снова занялся чтеніемъ. Но незнакомецъ остался на прежнемъ мѣстѣ, приподнялъ шляпу и вопросительнымъ тономъ произнесъ мое имя. «Это я», отвѣчалъ я и, прежде чѣмъ успѣлъ раскрыть ротъ для новаго вопроса, услышалъ слова: «Я Стюартъ Милль». Отрекомендуйся этотъ господинъ королемъ португальскимъ, мое изумленіе было бы менѣе велико, и я не знаю, могли ли бы какія бы то ни было слова обрадовать меня въ эту минуту больше, чѣмъ тѣ три, которыя я услышалъ. Чувство, испытанное мною, было совершенно схоже съ тѣмъ, которое, во время первой имперіи, ощутилъ одинъ капралъ молодой гвардіи, когда великій Наполеонъ, въ одинъ изъ своихъ лагерныхъ обходовъ, удостоилъ дернуть его за ухо и тѣмъ показать, что онъ замѣтилъ его существованіе.

Такъ какъ до этого я старался знакомить съ Миллемъ моихъ соотечественниковъ, то онъ довольно часто писалъ мнѣ и еще чаще посылалъ, какъ въ Копенгагенъ, такъ и въ Парижъ, тѣ брошюры и журналы, которые могли представить для меня извѣстный интересъ. Благодаря этому обстоятельству, онъ зналъ мой адресъ, и такъ какъ ему пришлось теперь очутиться проѣздомъ въ Парижѣ, гдѣ, что довольно странно, у него не было ни одного знакомаго, то онъ не затруднился совершить длинный путь изъ Виндзорскаго отеля въ улицу Мазаринъ, чтобы удостоить визитомъ своего молодого корреспондента. Какъ только онъ назвалъ себя но имени, я вспомнилъ его портретъ. Но портретъ этотъ, какъ оказывалось теперь, давалъ такое же неудовлетворительное понятіе о выраженіи его лица и цвѣтѣ кожи, какъ и о манерѣ его ходить и стоять. Несмотря на то, что этому человѣку минуло уже шестьдесятъ четыре года, кожа его была чиста и свѣжа, какъ у дитяти. Глаза онъ имѣлъ ясные и темно-голубого цвѣта, носъ узкій и непрямой, лобъ высокій и округленный, съ очень значительною узловатою выпуклостью надъ лѣвымъ глазомъ; казалось, какъ будто работа мыслей заставила ихъ органы расшириться и очистить больше мѣста. Лицо съ характеристическими и крупными чертами отличалось простотою, но не было спокойно; нервическое вздрагиваніе постоянно пробѣгало по немъ и точно обнаруживало тревожную жизнь души; слова давались ему съ трудомъ и онъ иногда останавливался при началѣ фразы. Въ сидячемъ положеніи онъ, съ этого свѣжею, прекрасною физіономіею и этимъ величественнымъ лбомъ, имѣлъ видъ еще молодого и полнаго силъ человѣка. Но когда мы потомъ пошли вмѣстѣ по улицѣ, то я замѣтилъ, что походка его, несмотря на быстроту, была не совсѣмъ тверда, и что годы значительно согнули его стройный ростъ. Одѣвался онъ такъ, что казался старше, чѣмъ былъ на самомъ дѣлѣ. Старомодный сюртукъ доказывалъ его равнодушіе ко своему внѣшнему виду. Весь костюмъ былъ чернаго цвѣта, а шляпа покрыта чернымъ флёромъ, лежавшимъ на ней неправильными складками. Черезъ столько лѣтъ по смерти своей жены, онъ все еще носилъ по ней трауръ.

Во всемъ остальномъ фигура его не обнаруживала никакой небрежности; вся она дышала тихимъ благородствомъ и полнымъ самообладаніемъ. И, не прочитавъ ни одного изъ его произведеній, всякій сразу понялъ бы, что передъ нимъ, въ этомъ, красномъ бархатномъ креслѣ, сидитъ царь мысли…

Онъ повелъ сперва рѣчь о своей женѣ, похороненной въ Авиньонѣ, откуда онъ только что пріѣхалъ. Въ этомъ городѣ, гдѣ она умерла, онъ купилъ себѣ домъ и постоянно проводилъ тамъ полгода. Уже во введеніи къ ея статьѣ «Enfranchisment of women», составляющей фундаментъ его собственнаго сочиненія «О подчиненности женщинъ», онъ гласно выразилъ свое восторженное сочувствіе къ покойной. Тутъ было высказано имъ, что поразившая его потеря не можетъ быть ни возмѣщена, ни смягчена нетолько въ нравственномъ, но и въ чисто умственномъ отношеніи; онъ заявилъ, что лучше бы желалъ видѣть статью совсѣмъ не прочтенною, чѣмъ прочтенною съ мыслью, что въ ней заключается сколько нибудь полное отраженіе души автора, такъ какъ эта душа, благодаря соединенію въ ней самыхъ рѣдкихъ и, повидимому, несоединимыхъ между собою достоинствъ, не имѣла въ мірѣ ничего себѣ подобнаго; въ сравненіи съ нею, Милль признавалъ «тривіальными» даже «высшую поэзію, философію, реторику и искуство» и заключилъ предсказаніемъ, что если родъ человѣческій не перестанетъ постоянно подвигаться впередъ путемъ прогресса, то исторія будетъ ничто иное, какъ «безпрерывное осуществленіе мыслей» его умершей подруги. Въ этомъ же духѣ и тонѣ говорилъ онъ и въ моей комнатѣ. Можно держаться мнѣнія, что человѣкъ, высказывавшійся такимъ образомъ, не былъ особенно великимъ портретнымъ живописцемъ, и можно усумниться въ объективной правильности его сужденія; но нельзя, какъ это часто дѣлалось, благодаря ультрараціоналистической точкѣ зрѣнія Милля въ женскомъ вопросѣ, обвинять его въ томъ, что онъ будто бы смотрѣлъ на бракъ, какъ на простой гражданскій договоръ. Великіе поэты, какъ Дантъ и Петрарка, воздвигнули въ своихъ произведеніяхъ фантастическій памятникъ женщинамъ, къ которымъ они питали фантастическую любовь; но не думаю, чтобы когда-нибудь какой бы то ни было поэтъ выразилъ свое благоговѣніе къ женскому существу такъ правдиво и такъ тепло, какъ это сдѣлалъ Милль въ тѣхъ словахъ, которыми онъ опредѣлялъ мнѣ достоинство своей жены и ея огромное и вѣчное значеніе для него. Надпись, вырѣзанная имъ на ея памятникѣ въ Авиньонѣ, не свидѣтельствуетъ о художественной способности владѣть лапидарнымъ стилемъ; она слишкомъ многосложна и панегирична. Но какъ энергичны и хороши слова, которыми она оканчивается: «Were there even a few hearts and intellects like hers, this earth would already become the hoped-for heaven».

Я спросилъ Милля, написала ли его жена что-нибудь сверхъ того, что онъ издалъ послѣ ея смерти.

— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ: — но на каждой страницѣ моихъ сочиненій вы найдете ея мысли; лучшія мѣста во всѣхъ моихъ книгахъ написаны ею.

— И въ вашей логикѣ тоже?

— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ полу-извиняющимся тономъ: — логику я написалъ до женитьбы.

Я не могъ удержаться отъ мысли, что и въ противуположномъ случаѣ участіе г-жи Милль въ сочиненіи индуктивной логики едва ли было бы особенно значительно; что-нибудь долженъ же былъ выдумать и самъ Милль! Но та почтительная скромность, которую онъ обнаружилъ въ этомъ разговорѣ, хорошо характеризовала натуру великаго мыслителя.

Его душѣ была присуща рѣшительная склонность служить нетолько дѣлу, но и личному воплощенію дѣла, и въ этомъ-то свойствѣ замѣчается источникъ поочереднаго благоговѣнія Милля къ двумъ личностямъ, которыя, какъ ни выдавались онѣ своими, дѣйствительно, рѣдкими способностями, все-таки стояли гораздо ниже самого Милля — его отцу и женѣ. Отца (и Бентама) чтилъ онъ такимъ образомъ въ своей первой молодости, жену — все остальное время жизни.

Всякій, читавшій автобіографію Милля, не забылъ, конечно, какими мрачными красками изобразилъ авторъ ту безысходно-отчаянную апатію, съ которою онъ вступилъ въ зрѣлый возрастъ. То былъ долгій и болѣзненный кризисъ, во время котораго натура Милля реагировала противъ чрезмѣрнаго развитія его умственныхъ способностей, вызваннаго совершенно ненормальнымъ воспитаніемъ. Вмѣсто того, чтобы относиться съ удивленіемъ къ совершенству духовнаго организма Милля, который онъ умѣлъ вынести неприкосновеннымъ изъ такой гнетущей и опасной школы своего отца, англичане, смотрѣвшіе на предметъ съ дюжинной точки зрѣнія, признавали знаменитаго мыслителя, именно вслѣдствіе этого тепличнаго воспитанія, ненормальнымъ явленіемъ, неспособнымъ быть учителемъ и образцомъ для другихъ. Въ невѣроятно громадномъ запасѣ всевозможныхъ свѣдѣній, сообщенныхъ Миллю уже въ его дѣтствѣ, находили доказательство неестественности его ученій и того, что называли его «нечеловѣчностью». Чего можно было ожидать отъ граматной машины, которая, трехъ лѣтъ отъ роду, уже читала по гречески, а на четырнадцатомъ году окончила курсъ политической экономіи? Кризисъ, послѣдовавшій за чрезмѣрнымъ обремененіемъ, былъ понятъ судившими о немъ также неправильно, какъ и энциклопедическое воспитаніе ребенка. Симптомы этого кризиса заключались въ полномъ равнодушіи къ всѣмъ тѣмъ цѣлямъ, осуществленіе которыхъ до того времени представлялось молодому человѣку очень желательнымъ, и въ непрерывномъ уныніи, среди котораго онъ спрашивалъ самого себя — доставило ли бы ему дѣйствительное удовлетвореніе осуществленіе его идей и выполненіе реформъ, составлявшихъ предметъ его пламенныхъ мечтаній, и приходилъ къ отрицательному отвѣту. Философы находили въ этомъ обстоятельствѣ противорѣчіе натуры съ Миллевскимъ ученіемъ о полезности, такъ какъ, по его собственному признанію, даже достиженіе возможно большаго счастія возможно большимъ числомъ людей не сдѣлало бы его самого счастливымъ; богословы же видѣли въ этомъ кризисѣ проявленіе той тайной меланхоліи, того глубоко-смутнаго въ душѣ отчаянія, отъ которыхъ, и помимо своего вѣдома, никогда не свободенъ человѣкъ не вѣрующій. Но то, что одна мораль не дѣлаетъ человѣка счастливымъ, едва ли можетъ служить аргументомъ противъ утилитаризма, точно также какъ утвержденіе въ необходимости для каждаго человѣка догматическаго вѣрованія находитъ себѣ плохой аргументъ въ томъ обстоятельствѣ, что высокодаровитый и надѣленный необыкновенно критическимъ складомъ двадцатилѣтній юноша провелъ зиму въ глубокомъ отвращеніи ко всякой дѣятельности и подъ гнетомъ той внутренней скорби, съ которою приходится бороться всякому пытливому уму и которую переживаетъ почти всякій человѣкъ, по крайней мѣрѣ, разъ въ жизни. Между выдающимися по развитію людьми найдутся не многіе, не испытавшіе этого чувства отреченія отъ самихъ себя; у однихъ такое состояніе продолжается недолго, у другихъ принимаетъ хроническій характеръ; различіе заключается только во внѣшнемъ поводѣ, вызывающемъ его, и въ средствахъ для борьбы съ нимъ. У каждаго человѣка есть свой панцырь противъ внутренняго недовольства; у одного — стремленіе работать, у другого — честолюбіе, у третьяго — семейная жизнь, у четвертаго — легкомысліе; но сквозь щели этого панцыря пресыщеніе жизнью все-таки пробиваетъ себѣ дорогу. Для Стюарта Милля такимъ панциремъ, повидимому, служила увѣренность, что онъ дѣйствуетъ въ духѣ другого человѣка, котораго онъ цѣнилъ гораздо выше, чѣмъ самого себя. Нельзя не обратить вниманія на его собственное заявленіе, что еслибы въ ту пору «онъ любилъ кого-нибудь на столько глубоко, чтобы имѣть возможность повѣрять этому другому свои внутреннія муки, то не пришелъ бы въ то состояніе, въ которомъ онъ тогда находился». Знай въ то время Милль свою будущую жену, кризисъ, конечно, не принялъ бы такого остраго характера; она помогла бы ему выйти изъ глубокой подавленности гораздо успѣшнѣе всякихъ догматовъ и моральныхъ системъ. Это можно видѣть уже изъ тѣхъ меткихъ словъ, которыми онъ охарактеризовалъ свое тогдашнее состояніе: «Я потерпѣлъ неудачу при самомъ началѣ путешествія, потому что мой корабль, снабженный и всѣми припасами, и рулемъ, не имѣлъ еще паруса». Парусомъ этого корабля, везшаго такой обильный и драгоцѣнный грузъ, была и всегда оставалась именно эта мечтательная склонность обоготворять другого и подчиняться ему. Въ эту пору вліяніе отца въ очень значительной степени ослабѣло, вліяніе же жены еще не начиналось; отъ этого и оказывался застой.

Такимъ образомъ, уже изъ первыхъ словъ разговора моего съ Миллемъ выходило, что пріобрѣтеніе имъ этой подруги было крупнымъ выигрышемъ въ его жизни. Только въ одномъ изъ тѣхъ мѣстъ, гдѣ онъ говоритъ о ней, удалось ему дать читателю понятіе о своеобразныхъ особенностяхъ ея натуры — именно тамъ, гдѣ онъ сравниваетъ ее съ Шелли. Въ видѣ Шелли женщины представлялась она ему въ его молодости; въ послѣдствіи даже Шелли, такъ рано похищенный смертью, казался ему, по мыслительной способности и умственной зрѣлости, ребенкомъ въ сравненіи съ этой женщиной. Нѣсколько разъ и въ очень опредѣлительныхъ выраженіяхъ указываетъ Милль, чѣмъ онъ ей обязанъ: уясненіемъ самыхъ отдаленныхъ цѣлей, т. е. послѣднихъ результатовъ теоріи, и самыхъ близкихъ средствъ, т. е. того, что можетъ быть непосредственно достигнуто на практикѣ. Врожденная (ursprüngliche) способность, которую онъ признаетъ за собою, была направлена только на соединительныя звенья этихъ крайностей, на помѣщенныя въ серединѣ между ними нравственныя и политическія истины.

Я, однако, не считаю совершенно вѣроятнымъ, чтобы г-жа Стюартъ Милль прямо внушала своему мужу новыя мысли. По моему мнѣнію, ея существеннаго значенія для него слѣдуетъ искать въ двухъ другихъ пунктахъ. Во-первыхъ, она укрѣпила его мыслительную отвагу (Denkmuth), а эта послѣдняя, еще больше чѣмъ новизна мыслей, придаетъ особенный характеръ тѣмъ сочиненіямъ его, которыя мы признаемъ классическими, напримѣръ, «О свободѣ». Неоднократно, уже въ нашемъ первомъ разговорѣ, онъ съ сожалѣніемъ говорилъ о томъ недостаткѣ отваги, который повсюду воздерживаетъ писателей отъ защиты новыхъ идей. «Бываютъ, сказалъ онъ: — дарованія первостепенныя, какъ, напримѣръ, Жоржъ-Зандъ, существеннѣйшая оригинальность которыхъ состоитъ именно въ этой отвагѣ. Я уже не говорю, прибавилъ онъ: — о ея невыразимо прекрасномъ слогѣ, музыку котораго можно сравнить только съ гармоническими звуками симфоніи.» — Во-вторыхъ, своею женскою универсальностью, жена Милля предохраняла его отъ увлеченія какими бы то ни было предразсудками, предубѣжденіями. Она поддерживала въ его умѣ извѣстный скептицизмъ, она всегда оставляла маленькую прорубь въ ледяной корѣ доктрины и, скептически настраивая его, тѣмъ самымъ заставляла постоянно двигаться впередъ. Между тѣмъ, какъ у большинства такъ называемыхъ свободномыслящихъ людей относительное свободомысліе по одному пункту почти всегда идетъ рядомъ съ закоренѣлою нетерпимостью во всѣхъ другихъ отношеніяхъ, Милль постоянно сторонился отъ условныхъ предразсудковъ, даже нападалъ на многіе изъ нихъ до самой смерти своей, неустрашимо отыскивая ихъ въ укрѣпленіяхъ, за которыми они скрывались, для того, чтобы разъяснять и истреблять ихъ.

Наконецъ, не можетъ быть никакого сомнѣнія въ томъ, что жена Милля принимала большое участіе въ дѣятельности его для улучшенія общественнаго положенія женщинъ. Я поинтересовался узнать, отвѣчалъ ли онъ своимъ противникамъ въ женскомъ вопросѣ. Оказалось, что не отвѣчалъ и не хотѣлъ отвѣчать. "Къ чему, сказалъ онъ: — повторять все одно и тоже? Ни одинъ изъ нихъ не высказалъ чего-нибудь мало-мальски достойнаго вниманія?. Я коснулся оппозиціи многихъ врачей, возраженій ихъ, основывавшихся на тѣхъ законахъ природы, которымъ подчинена женщина. Онъ сталъ говорить очень жестко и категорически противъ докторскихъ предразсудковъ вообще. Напротивъ того, съ особенною любовью остановился онъ на склонности и нерѣдко встрѣчающемся призваніи женщинъ заниматься медициной. Онъ назвалъ миссъ Гарреттъ, незадолго до того выдержавшую докторскій экзаменъ въ Парижѣ, и отозвался о ней съ особенной похвалой, какъ о женщинѣ, которая первая отважилась на такое дѣло. Въ одномъ изъ своихъ писемъ ко мнѣ, онъ выразился о женскомъ вопросѣ, какъ о «важнѣйшемъ, по его мнѣнію, между всѣми политическими вопросами нашего времени». Во всякомъ случаѣ, это былъ одинъ изъ тѣхъ вопросовъ, которымъ онъ наиболѣе посвящалъ себя въ послѣдніе дни своей жизни.

Ни письменно, ни устно не боялся онъ самыхъ сильныхъ и рѣзкихъ выраженій для выставленія въ надлежащемъ свѣтѣ своего взгляда на неестественность зависимости женщинъ отъ мужчинъ. Въ этомъ пунктѣ Милль являлся почти фанатикомъ. Онъ, бывшій олицетвореніемъ тонкости и деликатности во всѣхъ отношеніяхъ между мужчиной и женщиной, позволялъ себѣ даже оскорбительныя выходки, когда кто-нибудь высказывалъ противоположное мнѣніе по его завѣтному женскому вопросу. Мнѣ привелось разъ быть у одного знаменитаго французскаго ученаго въ ту минуту, когда почтальонъ принесъ ему письмо отъ Милля. Это бытъ отвѣтъ на письмо француза, въ которомъ этотъ послѣдній, по поводу мыслей, высказанныхъ въ книгѣ «Подчиненіе женщины? выразилъ мнѣніе, что та перемѣна въ общественномъ положеніи женщинъ, которой добивался Милль, можетъ быть, привела бы къ очень хорошему результату въ Англіи, гдѣ она соотвѣтствуетъ національному характеру, но, навѣрно, не имѣла бы никакого успѣха во Франціи, гдѣ способности и склонности женщинъ такъ расходятся съ мужскими. Милль отвѣчалъ на это коротко и ясно: „Я усматриваю въ вашихъ мнѣніяхъ симптомъ того презрѣнія къ женщинѣ, которое такъ распространено во Франціи. Могу сказать на это только одно, что французскія женщины возвращаютъ французскимъ мужчинамъ это презрѣніе съ процентами“.

Особенностью Миллевской точки зрѣнія въ этомъ эманципаціонномъ вопросѣ было то, что онъ вполнѣ и безусловно опирался на сократическое невѣденіе (eine socratische Unvissenheit). Пріобрѣтеніямъ тысячелѣтняго опыта онъ отказывалъ во всякой доказательной силѣ тамъ, гдѣ дѣло шло о границахъ столь долго находившагося въ рабскихъ оковахъ женскаго духа, и утверждалъ, что а priori мы ровно ничего не знаемъ о женщинѣ. Онъ не бралъ себѣ исходною точкою доктринерскую теорію о присутствіи въ женщинѣ какихъ-нибудь особенныхъ способностей, а опирался на простое положеніе, что мужчины не имѣютъ никакого права запрещать женщинамъ какое бы то ни было нравящееся имъ занятіе, и всякую опеку признавалъ нетолько несправедливою, но и безполезною, такъ какъ свободная конкурренція сама устранитъ женщинъ отъ всякой работы, на которую онѣ неспособны или въ которой мужчина несомнѣнно превосходитъ ихъ. Многихъ напугалъ и поставилъ въ оппозицію себѣ Милль тѣмъ, что на первыхъ же порахъ, едва возбудивъ вопросъ, уже вывелъ послѣдніе логическіе результаты своего ученія и началъ, напримѣръ, требовать прямого участія женщинъ въ законодательной дѣятельности; но, какъ англичанинъ, онъ настолько обладалъ пониманіемъ дѣйствительности, что считалъ возможнымъ ограничивать свою практическую агитацію только однимъ пунктомъ. Я помню, что спросилъ его, почему въ Англіи и Америкѣ, обойдя вопросъ объ экономической эмансипаціи женщинъ, которой, на мой взглядъ, необходимо было добиться прежде всего, сосредоточились всѣ стремленія на достиженіи гораздо труднѣе осуществимой цѣли — доставленія женщинамъ политическаго права голоса. Онъ отвѣчалъ мнѣ: „Потому, что когда достигнута эта цѣль, то все остальное придетъ само собою, какъ необходимое послѣдствіе“.

Милль всталъ, собираясь уходить, и такъ какъ онъ зналъ, что я намѣревался побывать въ Лондонѣ, то спросилъ меня — не желаю ли я поѣхать вмѣстѣ съ нимъ. Боясь показаться навязчивымъ, я далъ отрицательный отвѣтъ — и получилъ приглашеніе навѣстить его въ Англіи. Какъ разъ въ это время я прочелъ образцовое сочиненіе Милля о философіи Вильяма Гамильтона, и на душѣ у меня лежали тысячи философскихъ вопросовъ; поэтому меня крайне порадовала перспектива такого рѣдкаго случая обсудить мои сомнѣнія съ самимъ авторомъ и, недѣлю спустя, я звонилъ у калитки загороднаго дома Милля въ Blackheath-Park, около Лондона. Передъ этой калиткой я никогда не останавливался безъ радостныхъ ожиданій и никогда не запиралъ ее за собою безъ убѣжденія, что не уйду домой, не обогатившись умственно.

Образованіе, полученное мною въ копенгагенскомъ университетѣ, имѣло отвлеченно-метафизическій характеръ; философію читали два профессора, которые, хотя воевали между собою и, повидимому, держались радикально противоположныхъ точекъ зрѣнія, во всемъ существенномъ носили, однако, на себѣ одну и туже школьную печать. Оба они начали свою карьеру какъ богословы и сдѣлались гегеліанцами, только въ различныхъ направленіяхъ этого ученія. Съ теченіемъ времени, они, какъ это дѣлали въ ту пору всѣ, „эманципировались отъ Гегеля“, что, однако, слѣдовало понимать такъ, что Гегель ни на минуту не переставалъ быть альфой и омегой въ движеніи ихъ мыслей; его метода примѣнялась то болѣе наивно, то болѣе софистически, она проповѣдывалась съ каѳедръ, посвященныхъ культу абсолютнаго, субъекта-объекта, его сочиненія цитировались, его двѣ-три остроты повторялись, и не было конца утомительной полемикѣ противъ его дѣйствительныхъ или мнимыхъ заблужденій, насчетъ которыхъ насъ поучали, что почти всѣ они имѣли своимъ основаніемъ его пренебреженіе къ реальному, особенно же его неудовлетворительный взглядъ на естественныя науки. Но намъ, студентамъ, даже заблужденія Гегеля должны были представляться цѣннѣе, чѣмъ истины другихъ мыслителей, такъ какъ, чтобы добраться до истины, всегда оказывалось необходимымъ — какъ доказывалъ уже примѣръ господина профессора — сперва проползти сквозь какое-нибудь заблужденіе Гегеля. Копенгагенскій университетъ, вопреки другимъ, не особенно дружескимъ чувствамъ своимъ относительно Германіи — признавалъ неоспоримою аксіомою, что новая философія — наука нѣмецкая, точно также какъ древняя — греческая. Существованіе англійскаго эмпиризма и французскаго позитивизма нашъ университетъ игнорировалъ; особенно объ англійской философіи говорили намъ какъ о научномъ направленіи, уже давно опровергнутомъ и совершенно убитомъ Кантомъ. Только благодаря извѣстному напряженію силъ, мнѣ удалось вырваться изъ оковъ господствовавшей въ Даніи школы, и въ пору моихъ сношеній съ Миллемъ я еще находился въ колебаніи между спекулятивными и позитивистскими тенденціями. Скрывать отъ Милля свою неувѣренность я не счелъ нужнымъ.

— Вамъ, стало быть, сказалъ онъ: — Гегель знакомъ такъ близко? Вы знаете по-нѣмецки?

— Да, я читаю на нѣмецкомъ также легко, какъ на своемъ родномъ языкѣ.

— Мнѣ нѣмецкій языкъ совсѣмъ неизвѣстенъ, сказалъ Милль: — и изъ написаннаго на немъ я не прочелъ въ оригиналѣ ни одной строки. До такой степени не знаю я по-нѣмецки, что, путешествуя по Германіи, съ трудомъ справлялся даже на станціяхъ желѣзныхъ дорогъ.

— Вамъ, значитъ, нѣмецкіе философы знакомы по переводамъ?

— Канта я читалъ въ переводѣ, изъ Гегеля не прочелъ ни одного слова ни въ переводѣ, ни въ подлинникѣ. Я знаю его только по рефератамъ и возраженіямъ его противниковъ: лучше же всего познакомило меня съ нимъ краткое изложеніе его ученія, сдѣланное единственнымъ гегеліянцемъ Англіи, Стерлингомъ.

— И какое же впечатлѣніе вынесли вы изъ этого чтенія?

— То, что въ сочиненіяхъ, въ которыхъ Гегель пытался примѣнить свои принципы, и заключаетя, можетъ быть, что-нибудь хорошее; но что все чисто метафизическое изъ написаннаго Гегелемъ — nonsens.

Я очень изумился этимъ словамъ и замѣтилъ, что такое мнѣніе нужно понимать, конечно, cum grano salis.

— Нѣтъ, отвѣчалъ онъ: — совершенно буквально. — Тутъ онъ сдѣлалъ очеркъ Гегелевской системы, остановился на первыхъ началахъ, на ученіи о бытіи, съ которымъ отождествляется и небытіе, потомъ воскликнулъ: — Какой же прокъ можетъ выйти изъ цѣлаго, когда при самомъ началѣ стоитъ такой софизмъ? Неужели вы въ самомъ дѣлѣ читали Гегеля?

— Конечно, даже большую часть его сочиненій.

Милль (съ выраженіемъ крайняго сомнѣнія): — И поняли его?

— Полагаю, по крайней мѣрѣ, во всѣхъ главныхъ чертахъ.

Онъ (съ почти наивнымъ удивленіемъ): — Но неужели въ нихъ, дѣйствительно, есть что понимать?

Я попытался, на сколько могъ, удовлетворительно отвѣтить на этотъ странный вопросъ, и Милль, выслушавъ меня, сказалъ тономъ не убѣжденнаго, а любезно-предупредительнаго человѣка:

— Я очень хорошо понимаю благочестивое уваженіе или благодарность, которую вы чувствуете къ Гегелю. Мы всегда благодарны тѣмъ, которые научаютъ насъ мыслить.

Никогда я не видѣлъ такъ ясно, какъ во время этого разговора, до какой степени Милль былъ цѣльнымъ человѣкомъ, истымъ англичаниномъ, стойкимъ и упрямымъ, снабженнымъ удивительною, точно каменною силою воли и положительно лишеннымъ дара податливаго усвоенія чуждыхъ элементовъ. Но сильнѣе всего поразило меня при этомъ случаѣ то невѣденіе, въ которомъ, еще во второй половинѣ девятнадцатаго столѣтія, находились на счетъ своихъ взаимныхъ заслугъ самые выдающіеся люди разныхъ странъ, даже двухъ-трехъ главнѣйшихъ. Я сознавалъ, что до извѣстной степени можно приносить пользу уже тѣмъ, что изучаешь, сводишь на очную ставку и понимаешь эти великіе умы, не понимающіе другъ друга.

Я попытался напасть на принципы эмпирической философіи при помощи того міровоззрѣнія, которымъ я обязанъ своему университетскому образованію. Къ удивленію моему, оказалось, что всѣ аргументы, выставленные мною и на дѣйствіе которыхъ. я въ этомъ случаѣ крѣпко разсчитывалъ, были уже давно извѣстны Миллю.

— Это, сказалъ онъ: — старые нѣмецкіе аргументы. И, отнеся начало ихъ еще къ Канту, возразилъ на каждый изъ нихъ.

Здѣсь не мѣсто обсуждать по существу великій вопросъ, который притомъ въ Германіи разрѣшается почти всѣми мыслителями въ нѣмецкомъ духѣ; само собою разумѣется, Милль рѣшительно не соглашался признать, что Давидъ Юмъ былъ опровергнутъ Кантомъ. Въ ту пору я уже смутно понималъ, что раціоналистическое и эмпирическое ученіе о познаваніи вещей можно примирить тѣмъ или другимъ способомъ, но простое разрѣшеніе задачи Гербертомъ Спенсеромъ мнѣ еще не было извѣстно. Милль высказался коротко, по рѣшительно противъ всякихъ попытокъ примиренія и закончилъ своеобразно скромными, но твердыми словами, которыя остались у меня въ памяти: „Я полагаю, что надо выбирать между тою или другою теоріею“.

Въ этомъ духѣ говорилъ онъ тоже о различныхъ, близко стоявшихъ къ нему новыхъ философахъ. Онъ рекомендовалъ мнѣ познакомиться съ Гербертомъ Спенсеромъ, но не совѣтовалъ изучать его позднѣйшія сочиненія; но его мнѣнію, Спенсеръ въ этихъ послѣднихъ удалился отъ „хорошей методы“; за то особенно обратилъ мое вниманіе на Спенсеровы „Principles of Psychology“ и болѣе всего — на два главныя сочиненія своего единомышленника Бена — „The senses and the intellect“ и „The emotions and the will“. Онъ подарилъ мнѣ экземпляръ сочиненія „Analysis of the human mind“, вышедшаго изъ подъ пера его отца (и изданнаго подъ редакціею и съ примѣчаніями сына и Бена) и отозвался о немъ, какъ о главномъ произведеніи англійской школы въ нынѣшнемъ столѣтіи; а такъ какъ я тутъ же высказалъ восторженную похвалу его критическому изслѣдованію Гамильтоновой философіи, то онъ на слѣдующій день прислалъ мнѣ въ подарокъ и эту книгу. Разговоръ перешелъ самъ собою на только что появившееся тогда сочиненіе Тепа „De l’intelligence“, въ которомъ авторъ такъ старательно изучаетъ Милля, такъ много пользуется имъ и столько опровергаетъ его, и гдѣ англійское направленіе во французской философіи можетъ быть поставило себѣ самый прочный памятникъ. Милль хвалилъ Тена, назвалъ его трудъ однимъ изъ самыхъ основательныхъ и значительныхъ въ новой Франціи и высказалъ о немъ почти такое же мнѣніе, какое, нѣсколько времени спустя, я нашелъ повтореннымъ въ рецензіи его на туже книгу (въ „Fortnigthly Review“ за іюль 1870 г.): все сочиненіе, какъ цѣлое, нравилось ему, послѣднія же главы вызывали съ его стороны возраженія въ родѣ тѣхъ, которыя онъ дѣлалъ противъ позднѣйшихъ сочиненій Герберта Спенсера.

Однажды разговоръ зашелъ у насъ о тогдашнихъ римскихъ дѣлахъ. Я сравнилъ религіозное положеніе Италіи съ положеніемъ Франціи, напомнилъ Стюарту Миллю наблюдавшееся нами обоими въ Парижѣ стеченіе всего бо-монда въ одну церковь и сказалъ:

— Въ вашихъ „Dissertations and Discussions“ вы написали нѣсколько словъ, которыя едва ли бы повторили теперь. Вы говорите: „Францію, относительно высшихъ сословій, можно назвать настолько же буддистскою, насколько и католическою землею; послѣднее также справедливо, какъ первое“. Станете ли вы защищать это положеніе?

Онъ отвѣчалъ:

— Въ то время, въ немъ было больше правды, чѣмъ теперь; въ наши дни наступила новая реакція, возможность которой я тогда не могъ предполагать. Въ мои молодые годы я не думалъ, что человѣчество можетъ идти назадъ, но теперь убѣдился въ этомъ.

Часть вины въ этой умственной реакціи онъ приписывалъ французской университетской философіи. Съ пренебреженіемъ, которое, будучи въ его устахъ, не могло вызвать удивленія, говорилъ онъ о Кузенѣ и его школѣ, и закончилъ словами:

— Тѣмъ не менѣе, я остаюсь при своемъ старомъ убѣжденіи, что исторія Франціи въ новое время есть исторія всей Европы.

Этотъ взглядъ, сквозящій во всѣхъ сочиненіяхъ Милля, есть, по моему мнѣнію, односторонность, очень легко объясняемая его незнаніемъ нѣмецкаго языка и литературы, и неблагопріятнымъ отношеніемъ его къ англійскому порядку вещей, недостатки котораго, само собою разумѣется, были для него понятнѣе, чѣмъ для кого-либо. Во Францію привезли его въ самой ранней молодости; онъ разсказывалъ мнѣ, что былъ тамъ лѣтъ четырнадцати-пятнадцати и уже въ ту пору зналъ по французски также хорошо, какъ знаетъ теперь. Такъ какъ французскій языкъ былъ единственный изъ иностранныхъ, на которомъ онъ говорилъ бѣгло и правильно (хотя и не безъ сильнаго англійскаго акцента), такъ какъ онъ всю свою жизнь старался проводить въ Англіи французскія идеи и поселить въ своихъ соотечественникахъ привязанность къ французскому національному духу, то Франція, естественно, должна была сдѣлаться для него, какъ для природнаго француза, представительницею всей Европы.

Изъ всѣхъ французовъ, которыхъ зналъ Милль, наибольшимъ расположеніемъ его, кажется, пользовался Арманъ Каррель; статья, посвященная этому дѣятелю, есть, можетъ быть, одна изъ краснорѣчивѣйшихъ и теплѣйшихъ, когда-либо написанныхъ имъ. Глубокимъ уваженіемъ, съ которымъ онъ относился къ Арману Каррелю, я объясняю себѣ отчасти сильную антипатію его къ Сеи Бёву. Никакъ не могъ простить онъ Сен-Бёву, что этотъ писатель, бывши одно время сотрудникомъ журнала „National“ и другомъ Карреля, потомъ сдружился съ императорскимъ правительствомъ и принялъ званіе сенатора. Но этотъ единичный факть не могъ служить достаточнымъ основаніемъ для такого жесткаго приговора о Сен-Бёвѣ, какой высказывалъ Милль. Сен-Бёвъ былъ ему антипатиченъ по той же причинѣ, по которой онъ такъ любилъ Карреля. Сен-Бёва онъ нетолько никогда не изучалъ основательно, по даже не читалъ, напримѣръ, его „Port-Royal“. Но человѣкъ съ такими непоколебимо твердыми убѣжденіями не могъ не относиться съ отвращеніемъ къ податливой и шаткой натурѣ СенБёва. Стюартъ Милль былъ характеръ почти желѣзный, рѣзкій, угловатый, чуждый всякой уступчивости; умъ Сен-Бёва, напротивъ того, представлялъ сходство съ моремъ: такой же мягкій, эластическій и широкій, но въ то же время проявлявшій свое движеніе только въ маленькихъ волнахъ. Оттого-то Стюартъ Милль былъ какъ бы созданъ для авторитетности; тонъ его былъ тонъ полководца, и даже въ тѣхъ случаяхъ, когда смѣлость его принимала самые большіе размѣры, та увѣренность и опредѣлительность, съ которыми онъ устанавливалъ результаты своихъ теорій, повидимому уничтожали возможность всякихъ возраженій. Сен-Бёвъ же никогда не примыкалъ къ какому бы то ни было дѣлу или вопросу безусловно, категорически; онъ никогда не былъ совсѣмъ католикъ или совсѣмъ романтикъ, совсѣмъ имперіалистъ или совсѣмъ натуралистъ; только однимъ былъ онъ вполнѣ — Сен-Бёвомъ, т. е. критикомъ съ женственными симпатіями и постоянно стоявшимъ на сторожѣ скептицизмомъ. Это было существо тигровой породы, но не тигръ. Онъ не поддавался вполнѣ никому и ничему, но терся обо все и всѣхъ, и это самотреніе вызывало искры. Нерасположеніе Милля къ нему было антипатіею собаки къ кошкѣ. Для Сен-Бёва оказывалось невозможнымъ писать просто; онъ не могъ высказать никакого мнѣнія безъ того, чтобы не обусловить его цѣлою системою побочныхъ положеній, не могъ произнести никакой похвалы безъ того, чтобы не приправить тонкими колкостями и насмѣшками. Лучшій, послѣ смерти Сен-Бёва, критикъ Франціи сказалъ мнѣ однажды: „Похвальная фраза Сен-Бёва — истинное гнѣздо піявокъ“. Сравните же съ этимъ образъ мыслей и весь стиль Стюарта Милля: эти мысли всегда на широкомъ фундаментѣ; онѣ обнимаютъ собою общее, давая въ тоже время проскальзывать индивидуальному; слогъ его всегда безыскуственъ, чуждъ всякихъ украшеній, обнаженъ, какъ поле, единственная красота котораго состоитъ въ простыхъ и величавыхъ видоизмѣненіяхъ почвы.

Въ одинъ изъ послѣднихъ дней моего пребыванія въ Лондонѣ зашелъ у меня съ Миллемъ разговоръ о взаимномъ отношеніи литературы къ театру во Франціи и Англіи. Милль высказалъ столь распространенное въ наше время мнѣніе, что французы, присвоившіе себѣ въ XVII столѣтіи испанскія идеи, въ XVIII — англійскія и въ XIX—нѣмецкія, въ сущности обладаютъ только одною литературною оригинальностью — тою, которая заключается въ формѣ. Стюартъ Милль, не въ особенно сильной степени надѣленный истинно-эстетическимъ чутьемъ и больше любившій идеи въ искуствѣ, чѣмъ искуство для искуства, повидимому, нисколько не сознавалъ, что поэтическая и художественная оригинальность французовъ не умалилась бы даже отъ этого (слишкомъ сильнаго) съуженія границъ ихъ изобрѣтательности, потому что тамъ, гдѣ форма и содержаніе нераздѣльны, самобытность собственно формы тождественна съ самобытностью вообще. Не распространяясь въ нашемъ разговорѣ насчетъ этой точки зрѣнія, я только отвѣчалъ, что свойство, въ которомъ обыкновенно упрекаютъ французовъ — ихъ такъ называемая поверхностность, въ высокой степени благопріятна для нихъ, когда они подражаютъ: съ сильною склонностью поддаваться вліянію всего чужого, французы соединяютъ почти полное отсутствіе способности объективно воспринимать это чужое, вслѣдствіе чего національный отпечатокъ всегда сквозитъ изъ-подъ легкаго слоя иноземной политуры. Для примѣра, назвалъ я Виктора Гюго, какъ подражателя Шекспира, Альфреда де-Мюссе, какъ подражателя Байрона. „Впрочемъ, прибавилъ я: — я охотно признаю преимущество англійской поэзіи передъ французскою, если вы въ замѣнъ этого согласитесь со мною, что французское сценическое искуство стоитъ гораздо выше англійскаго“. Какъ разъ наканунѣ видѣлъ я въ Theater-Adelphi представленіе Мольеровскаго „Мнимаго больного“ подъ заглавіемъ „The Robust Invalid“, и такъ какъ я очень часто присутствовалъ на представленіи этой же пьесы въ Парижѣ, то теперь у меня оказался богатый матеріалъ для сравненія англійской сцены съ французскою. Въ Лондонѣ комедія Мольера игралась грубо, каррикатурно, безъ малѣйшей попытки къ воспроизведенію характеровъ дѣйствующихъ лицъ. Больной и его горничная позволяли себѣ всевозможные площадные фарсы, ревѣли и мычали самымъ балаганнымъ образомъ, даже имѣли дерзость заключить два дѣйствія канканомъ, и это все въ то самое время, когда для удовлетворенія англійской цѣломудренности были выпущены сцены съ клистирной трубкой и всѣ выраженія, якобы оскорблявшія приличіе. „Да, сказалъ Милль: — театръ у насъ пришелъ въ упадокъ. Что касается до комедіи, то причина этого положенія заключается, быть можетъ, въ томъ, что англійская натура проявляетъ себя неизящно и нетеатрально, наши жесты угловаты и странны, между тѣмъ какъ французы въ своей повседневной жизни постоянно актерствуютъ. Но вѣдь въ трагедіи мы можемъ назвать такія знаменитыя имена! Какъ знать, можетъ быть въ наши дни чтенію вообще суждено вытѣснить или замѣнить собою посѣщеніе театра!“