РВ 1874 (ДО)

БОЯРСКАЯ ПОРА

РАЗКАЗЪ

Пора была, боярская пора! Лермонтовъ.

I.

Большая масляная лампа на фарфоровомъ пьедесталѣ, какую теперь можно найти развѣ только въ антикварной лавочкѣ, освѣщала просторный кабинетъ Ивана Евграфовича Бухтасова, генералъ-поручика въ отставкѣ и владѣльца двухъ тысячъ душъ. Самъ Иванъ Евграфовичъ былъ тутъ налицо. Сквозь толстый матовый шаръ свѣтъ лампы падалъ на его принагнувшуюся голову, скудно прикрытую прядями бѣлыхъ, короткихъ и шелковистыхъ волосъ. Обширныя лысины на вискахъ обнажали высокій лобъ, перехваченный морщинами и имѣвшій, какъ и все лицо, кровянистый колоритъ. Такія головы можно встрѣтить на старинныхъ фамильныхъ портретахъ. Носъ широкій, почти безъ горбинки, съ мясистыми ноздрями; губы тоже мясистыя, широко прорѣзанныя, съ отпечаткомъ брезгливости и страстности. Та же массивность, въ соединеніи со старческою костлявостью, выражалась и во всей фигурѣ Ивана Евграфовича, облеченной на этотъ разъ въ легкое суконное пальто съ огромными костяными пуговицами.

Обстановка просторной комнаты, которую свѣтъ лампы оставлялъ на половину въ потемкахъ, отличалась неуклюжестью, среда которой современный человѣкъ пожалуй не нашелся бы какъ и расположиться. Но въ старину требованія комфорта заключались преимущественно въ просторѣ да въ покладистости.

Иванъ Евграфовичъ уже съ четверть часа сидѣлъ въ одномъ и томъ же положеніи, трудясь надъ прочтеніемъ письма, только-что предъ тѣмъ привезеннаго ему самимъ станціоннымъ смотрителемъ. Письмо было изъ Петербурга, отъ единственнаго его сына Петра Ивановича, служившаго въ гвардіи. Оно заключало въ себѣ слѣдующія строки:

«Дражайшій родитель! Поспѣшаю выразить почтительнѣйшіе сентименты мои по случаю благосклоннаго письма вашего пущеннаго отъ 10го сего мая. Уповаю запечатлѣть въ сердцѣ своемъ явленіе нѣжнѣйшей родительской заботливости, коей токмо отъ доброты вашей источникъ проистекаетъ, достойнымъ же мало себя почитаю. Ко времени не часто такъ приходятъ щедроты ваши, какъ на сей разъ, ибо большія и въ сію зиму необычайныя празднества и высокоторжественныя устройства по случаю заключенія славнаго и всерадостнаго мира премногими депенсами сопровождались, и наиначе какъ я удостоился отъ всѣхъ почти высокихъ и знатныхъ особъ инвитаціи. Подкрѣпленный же отъ родительскихъ щедротъ вашихъ, могу вновь привести хозяйство свое въ посредственное устройство и аккитовать изрядный долгъ.

«Простирая попеченіе свое и на нѣжнѣйшіе предметы существа моего, пишете вы что весьма бы желали видѣть меня установившимся въ законномъ бракѣ, для чего и имѣете въ виду знатную партію въ особѣ дочери генералъ-аишефа и близкаго сосѣда вашего Ларіона Инатьевича Мытищева, дѣвицы Натальи Ларіоновны»…

Иванъ Евграфовичъ, дочитавъ до этого мѣста, еще ниже принагнулъ свою сѣдую голову, поправилъ очки и весь превратился во вниманіе.

«А какъ повиновеніе волѣ родительской въ отмѣнный поставляю себѣ долгъ, того ради получивъ высокочтимое письмо ваше, неотложно озаботился разрѣшеніемъ отпуска, удостоившись коего вслѣдъ за симъ располагаю выѣхать изъ Санктпетербурга и прибыть къ вамъ, поспѣшая вкусить радость предстоящаго свиданія.

«Съ чувствомъ глубочайшаго сыновняго почтенія и любви остаюсь сынъ вашъ Петръ Ивановъ Бухтасовъ.»

Осиливъ своими уже плохо видѣвшими глазами довольно мелкое по тогдашнему писанье сына, Иванъ Евграфовичъ снялъ очки, привсталъ на минуту чтобъ осѣнить себя крестнымъ знаменіемъ, и опрокинувшись на спинку кресла (какія потомъ стали называться Вольтеровскими), нѣсколько разъ ударилъ въ ладоши. На зовъ этотъ въ одну изъ дверей показался въ ту же минуту человѣкъ малаго роста, со сморщеннымъ и нѣсколько смѣшнымъ, но не глупымъ лицомъ. Тихо шурша по ковру мягкими сапогами, онъ приблизился къ Ивану Евграфовичу и почтительно остановился, приставивъ ножку къ ножкѣ и сложивъ на животѣ крылышками миніатюрныя ручки.

— Вотъ, Тимоша, я отъ сына письмо получилъ, заговорилъ къ нему Иванъ Евграфовичъ, не выпуская изъ слегка дрожавшей руки только-что полученный листокъ. — Сюда ѣдетъ, можетъ-быть завтра-послѣзавтра будетъ.

Тимоша, продолжая держать ручки крылышками, поднялъ къ потолку глаза.

— Радость великая дому сему! проговорилъ онъ нѣсколько торжественно.

Здѣсь у мѣста будетъ пояснить что Тимоша былъ купленъ Иваномъ Евграфовичемъ лѣтъ двадцать назадъ, у одного небогатаго дворянина, и съ того же времени приближенъ къ особѣ новаго владѣльца, неограниченнымъ довѣріемъ котораго пользовался и до настоящаго времени. У Ивана Евграфовича давно уже была написана для него вольная, хранившаяся вмѣстѣ съ другими документами въ секретной шкатулкѣ нѣмецкой работы; но отпустить наперсника на волю при жизни своей старый генералъ-поручикъ ни за что не рѣшался. Въ домѣ Тимоша не занималъ никакой опредѣленной должности, но хотя тутъ были и управляющій, и прикащики, и дворецкій, и ключница Поликарповна, однако всѣ знали что никто не имѣетъ такой силы какъ Тимоша. Иванъ Евграфовичъ любилъ его больше всего за то что онъ не только ни съ кѣмъ изъ дворовой челяди, но даже съ управляющимъ не знался, и держался постоянно въ виду барскаго ока. Было впрочемъ и еще одно обстоятельство замѣтно возвышавшее Тимошу надъ прочею дворней и вліявшее на отношенія къ нему Ивана Евграфовича. Маленькій человѣкъ обладалъ, какъ онъ самъ выражался, «вкусомъ и пониманіемъ нарочито-тонкими» и игралъ на флейтѣ. Какимъ образомъ дошелъ онъ до совершенства въ этомъ искусствѣ, никто не могъ бы объяснить; самъ онъ на этотъ счетъ держался мнѣнія чрезвычайно высокомѣрнаго, утверждая что такъ ему дадено отъ природы, потому-молъ что устройство онъ имѣетъ въ себѣ совсѣмъ особенное и приравнивать его къ прочему человѣку никакъ невозможно. Было впрочемъ извѣстно что въ малолѣтствѣ онъ попалъ для выучки въ помѣщичій оркестръ, гдѣ успѣлъ только научиться разбирать ноты, такъ какъ баринъ его скоро раззорился и распродалъ всю свою дворню. Въ Москвѣ Тимоша сошелся съ музыкантомъ театральнаго оркестра и хаживалъ при его протекціи за кулисы; но музыкантъ, попавшій за флейту изъ деревенскаго балета, гдѣ онъ до тѣхъ поръ только парилъ на толстой веревкѣ въ облакахъ, самъ едва умѣлъ справляться съ своимъ инструментомъ и весьма не многое могъ передать Тимошѣ. Но должно-быть карлику въ самомъ дѣлѣ было такъ дано отъ природы, потому, что года черезъ два онъ уже отлично насвистывалъ на своей дешевенькой флейтѣ изъ бывшихъ тогда въ модѣ Глюковскихъ оперъ, или подбиралъ русскіе мотивы, иногда даже робко и неувѣренно варьируя ихъ собственнымъ вдохновеніемъ. Флейта у него была тоненькая, немножко пискливая и съ изъяномъ: по самой срединѣ она имѣла чуть примѣтную трещинку, которая хотя и не проходила насквозь, но Тимоша мучился, утверждая что отъ этой трещинки тонъ выходитъ не настоящій. Съ этою флейтой маленькій человѣчекъ былъ связанъ нѣжнѣйшими сторонами своего существа. Бывало по ночамъ, когда Иванъ Евграфовичъ уляжется спать, заберется онъ къ себѣ въ свою горенку, въ концѣ одного изъ обширныхъ крыльевъ барскаго дома, засвѣтитъ огарочекъ, разложитъ истерзанные листки нотъ, и начнетъ высвистывать… Забавно было видѣть его маленькую фигурку съ долговязымъ инструментомъ въ рукахъ, его морщинистыя, пыжившіяся щеки и крошечныя губы, такъ и впивавшіяся во флейту, точно онъ насасывалъ что-то изъ нея… Онъ игралъ обыкновенно до усталости, до тѣхъ поръ пока отъ долгаго выдуванья изъ груди воздуха у него начинала кружиться голова. Когда ему приходилось брать особенно высокія ноты, онъ жмурился, раскачивался на своихъ коротенькихъ ножкахъ, подымался на носки и задиралъ флейту все выше, выше, точно цѣлился ею во что-то — въ темный уголъ, гдѣ надъ кроватью на гвоздикахъ висѣли миніатюрныя принадлежности его гардероба. Иванъ Евграфовичъ очень любилъ Тимошину игру, и отчасти именно вслѣдствіе совершенства малаго человѣка въ этомъ искусствѣ, раздѣлялъ мнѣніе о его «нарочито-тонкомъ пониманіи», и потому приближалъ его къ своей особѣ предъ всѣми другими и довѣрялъ ему самыя важныя и деликатныя порученія.

— Такъ вотъ, Тимоша, надо распорядиться… продолжалъ Иванъ Евграфовичъ, все еще подъ вліяніемъ волненія произведеннаго письмомъ сына. — Комнаты приготовь ему три рядомъ, на правой половинѣ… а? Какъ ты думаешь?

Тимоша какъ бы задумался и стянулъ складки своего маленькаго сморщеннаго лица.

— Не осудите моего глупаго слова, сказалъ онъ, переступивъ съ ножки на ножку, — только я думаю что въ отдѣльномъ флигелькѣ Петру Ивановичу будетъ лучше. Персона они молодая, живучи въ Санктпетербургѣ привычки, надо полагать, многія имѣютъ, стѣснительно имъ будетъ день деньской на глазу родительскомъ быть…

Разсудительныя слова Тимоши заставили Ивана Евграфовича въ свою очередь задуматься.

— Дѣло ты говоришь, Тимоша, промолвилъ онъ, и какъ бы легкая тѣнь набѣжала на выразительное лицо его. — По письмамъ-то онъ больно ласковъ, льстивость какъ бы какая есть въ характерѣ… Сколько лѣтъ я не видалъ его, Тимоша?

— Почитай лѣтъ двѣнадцать будетъ, отвѣтилъ карликъ.

— Двѣнадцать и то… шутка ли? Въ эти годы человѣкъ, тутъ-то себя и показывать начинаетъ… проговорилъ болѣе какъ бы самъ съ собою Иванъ Евграфовичъ. — Такъ въ отдѣльномъ флигелькѣ? продолжалъ онъ, вскинувъ на Тимошу посѣдѣлыми рѣсницами: — Въ какомъ же?

— А вотъ пустой стоитъ, на краю сада-то. Комнаты хорошія, да и время теперь такое — лѣто, въ саду-то ужь очень имъ хорошо будетъ…

— Инъ быть по-твоему! рѣшилъ Иванъ Евграфовичъ, откладывая на столъ письмо, которое до тѣхъ поръ машинально мялъ въ рукѣ. — Вели тамъ приготовить все; да Мартьянычу скажи чтобы на станцію завтра чуть свѣтъ четверню выслалъ; пусть тамъ дожидаются сколько бы ни пришлось Васькѣ и Степкѣ на все время при сынѣ быть. Да предварить — въ порядкѣ бы у меня все было; что не такъ замѣчу, шкуру спущу! прикрикнулъ Иванъ Евграфовичъ, ударивъ, по столу жилистымъ кулакомъ.

— Все исполнено будетъ, отвѣтилъ Тимоша, и остался неподвиженъ, ожидая приказанія удалиться.

Но Иванъ Евграфовичъ сидѣлъ молча, задумавшись и полузакрывъ глаза, на которые сами собой опустились испещренные кровянистыми жилками вѣки.

Прошло минутъ пять въ этомъ молчаніи; только слышалось въ комнатѣ тяжелое дыханіе Ивана Евграфовича, да чиканье маятника въ старинныхъ часахъ занимавшихъ чуть не весь простѣнокъ.

— Вотъ еще что, Тимоша, заговорилъ наконецъ Иванъ Евграфовичъ, тяжело поднявъ вѣки: — съѣзди ты завтра поутру самъ къ Мытищеву…

Старикъ пріостановился, какъ бы соображая въ какой формѣ выразить порученіе.

— И скажи ты ему, продолжалъ онъ неспѣшно — что молъ Иванъ Евграфовичъ приказали очень кланяться и извѣстить что сынъ ихъ, гвардіи поручикъ Петръ Инановичъ, не сегодня-завтра пожалуютъ въ Бухтасовку, сами де о томъ собственноручно писали. Приказали молъ Иванъ Евграфовичъ васъ о томъ извѣстить…

— Слушаю, отвѣтилъ Тимоша; — скажу.

— Скажи, голубчикъ, этими самыми словами. А если Ларіонъ Ипатьичъ скажутъ что молъ пріятно будетъ познакомиться, то отвѣчай что Петръ Ивановичъ въ особливое себѣ удовольствіе поставятъ лично принести ихъ высокопревосходительству свой комплиментъ, равно и дочери ихъ Натальѣ Ларіоновнѣ.

— Скажу, подтвердилъ Тимоша.

— То-то, Тимоша, этими самыми словами. Не переврешь?

— Не въ первый разъ, будьте покойны! похвалился маленькій человѣчекъ, и понявъ легкій кивокъ брошенный ему старикомъ, безшумно удалился изъ кабинета.

II.

Прошло однако нѣсколько дней прежде чѣмъ тяжелая берлинская карета молодаго Бухтасова, съ трудомъ влекомая сытою четверней, показалась изъ-за лѣса на косогорѣ. Тимоша первый замѣтилъ ее изъ высокаго окна своей свѣтелки и всполошилъ весь домъ. Иванъ Евграфовичъ, покачиваясь на старческихъ ногахъ, вышелъ на крыльцо, забывъ захватить шапку, и свѣжій утренній вѣтеръ разбрасывалъ по лбу его высокій хохолокъ, который онъ начесывалъ напереди. Высыпало и все разнообразное населеніе усадьбы: неопредѣленныя личности проживавшія тамъ въ качествѣ благодѣтельствуемыхъ приживальцевъ, дворовыя власти и дворовая челядь. Карета, низко волочась по дорогѣ, въѣхала наконецъ во дворъ. Петербургскій камердинеръ еще на ходу соскочилъ съ козелъ и откинулъ подножку. По ней спрыгнулъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати пяти, высокій, стройный, въ военномъ плащѣ тогдашняго покроя, изъ-подъ котораго виднѣлся зеленый мундиръ съ золотыми шнурками и пуговицами и высокія ботфорты. Особеннаго, близкаго сходства между отцомъ и сыномъ не замѣчалось; только носъ съ тонкою горбинкой и широкими славянскими ноздрями напоминалъ въ молодомъ поручикѣ фамильныя черты.

— Добро пожаловать… Здравствуй, Петръ Ивановичъ.... Петруша… проговорилъ сдержанно Иванъ Евграфовичъ, тогда какъ голосъ его слегка дрогнулъ, и онъ поторопился принять сына на свою широкую грудь чтобы смигнуть навернувшуюся слезу. — Добро пожаловать…

Петръ Ивановичъ троекратно поцѣловался съ отцомъ, и словно вспомня что-то, отступилъ на полшага, поймалъ жилистую отцовскую руку и нѣсколько церемонно поднесъ ее къ губамъ. Затѣмъ его высокій станъ красиво выпрямился, и съ минуту онъ стоялъ улыбаясь какою-то охорашивающеюся улыбкой и кивая на поклоны многочисленной толпы окружившей крыльцо.

— Добро пожаловать, повторилъ Иванъ Евграфовичъ, тяжеловато поворачиваясь къ двери, въ которую и вошелъ первый. Не оглянувшись на сына, медленною и грузною походкой прошелъ онъ рядъ комнатъ, и уже въ столовой, опершись рукою на высокій подлокотникъ своего кресла, повернулся къ сыну и остановилъ на немъ въ упоръ пристальный взглядъ. На холодномъ лицѣ его никто бы не прочелъ какое впечатлѣніе произвелъ на него этотъ первый осмотръ…

— Великонекъ сталъ, Петруша, проговорилъ онъ наконецъ, грузно опускаясь въ кресло. — Ростомъ въ меня да въ дѣда пошелъ… Покушай съ дороги, отдохни, потолковать успѣемъ еще…

И отецъ и сынъ принялись за вилки, какъ будто позади ихъ не стояли долгія двѣнадцать лѣтъ разлуки… Впрочемъ, старикъ ѣлъ мало, при сдержанной наружной холодности какъ-то не умѣя отвести глазъ отъ сына, съ аппетитомъ молодости и здоровья отвѣдывавшаго разнообразныхъ яствъ собранныхъ къ завтраку.

— Ты пишешь что со многими знатными особами ведешь знакомство въ Петербурхѣ? тѣмъ же сдержаннымъ и какъ бы холоднымъ тономъ спросилъ Иванъ Евграфовичъ.

— Могу сказать что въ самыхъ первыхъ фамиліяхъ принятъ и обласканъ; а свѣтлѣйшій князь удостоилъ присылать ко мнѣ адъютанта съ объявленіемъ своего удовольствія, отвѣтилъ нѣсколько хвастливо молодой человѣкъ.

Старикъ продолжалъ сохранять полное наружное равнодушіе.

— Помню, помню вашего свѣтлѣйшаго, какъ капраломъ въ караулѣ мнѣ честь отдавалъ, когда бывало пріѣзжаю во дворецъ, припомнилъ онъ. — Все во фронтѣ служишь?

— Во фронтѣ, отвѣтилъ Петръ Ивановичъ.

— Въ дѣйствующую армію не просился?

Молодой человѣкъ нѣсколько смутился при этомъ вопросѣ: ему и въ голову не приходило мѣнять свое спокойное гвардейское положеніе на боевую жизнь. Онъ, впрочемъ, сообразилъ что отцу нельзя объяснить этого прямо.

— Изъ нашихъ очень многіе ушли въ дѣйствующую армію, такъ что нельзя было надѣяться получить разрѣшеніе, придумалъ онъ. Но поднявъ глаза, онъ встрѣтился съ пронизывающимъ взглядомъ отца, и легкая краска невольно бросилась ему въ лицо.

— А ты бы рапортовалъ главнокомандующему, неспѣшно и какъ бы съ ироніей возразилъ Иванъ Евграфовичъ, — что отецъ твой въ тридцати сраженіяхъ участвовалъ, такъ для тебя обидно будетъ во всю службу пороху не понюхать.... Въ мое время такіе резоны уважали.

— Моя служба въ гвардіи тоже очень выгодна, попробовалъ оправдаться Петръ Ивановичъ.

Иванъ Евграфовичъ только повелъ на него взглядомъ и подвинувъ къ себѣ блюдцо съ жареными сморчками, принялся ловить ихъ вилкой, громко чавкая при этомъ челюстями.

— А на счетъ.... на счетъ главнаго зачѣмъ я тебя звалъ, ты подумалъ? вдругъ перемѣнилъ онъ. разговоръ.

Молодой человѣкъ при этомъ счелъ умѣстнымъ встать и поцѣловать руку отца.

— Вы мнѣ, батюшка, худаго не пожелаете, отвѣтилъ онъ, — а я и самъ понимаю что мнѣ теперь самое время вступить въ бракъ.

Старикъ опять повелъ на сына взглядомъ, словно бы удивился чему-то въ его отвѣтѣ.

— Ну, коли такъ, то завтра же и поѣдемъ къ старику Мытищеву, рѣшилъ онъ. — Посмотришь, можетъ-быть самъ похвалишь. А состояніе у нихъ изрядное, дочь одна — старикъ ее не обидитъ. Да постой, Петръ Ивановичъ, вдругъ серіозно и строго перебилъ себя Иванъ Евграфовичъ, тяжело подымаясь изъ-за стола, — долговъ ты тамъ въ Петербурхѣ не надѣлалъ?

— Отъ вашей послѣдней присылки со всѣми аккитовался, отвѣтилъ твердо поручикъ.

— Не врешь? переспросилъ старикъ, проницательно и строго вглядываясь въ глаза сыну.

— Хоть спишитесь объ этомъ съ дядей, батюшка.

— Дядя за тобой не досмотрщикъ. Ну, да ладно, во лжи покамѣстъ не попадался, вѣрю, заключилъ Иванъ Евграфовичъ. — Я въ этотъ часъ соснуть привычку имѣю, а ты въ свой флигель пройди. Распорядись чѣмъ надо будетъ. А скоро и обѣдать, къ столу сюда приходи. Да не забудь — предъ обѣдомъ молебствіе будетъ.

И тяжело ступая по штучному полу мягкими сафьянными сапогами, Иванъ Евграфовичъ дошелъ до средины комнаты, но вдругъ повернулся и опять молча, въ упоръ оглядѣлъ выпрямившагося предъ нимъ во весь ростъ сына.

— А ну-ка, подойди поближе, позвалъ онъ его.

Молодой человѣкъ приблизился, недоумѣвая. Иванъ Евграфовичъ продолжалъ молча разглядывать его съ головы до ногъ.

— Повернись, приказалъ онъ.

Петръ Ивановичъ, нѣсколько уже сконфуженный, перевернулся на каблукахъ.

— Хорошъ мундиръ, очень хорошъ; а надо снять, проговорилъ Иванъ Евграфовичъ. — Снять надо, довольно, повторилъ онъ, видя что сынъ его не понимаетъ: — въ Петербурхъ не вернешься.

Петръ Ивановичъ стоялъ ошеломленный.

— Вы хотите, батюшка, чтобъ я оставилъ службу? проговорилъ онъ.

— А чего бы ты съ ней добиваться сталъ? Далеко не уйдешь, все равно. По дворцовымъ-то карауламъ толкаться и безъ тебя будетъ кому.

Петръ Ивановичъ, провожая глазами удалявшуюся фигуру отца, съ недоумѣвающимъ видомъ пожалъ плечами. Внезапное рѣшеніе очень удивило его: старикъ до тѣхъ поръ ничѣмъ не выказывалъ намѣренія оставить сына при себѣ и звалъ его домой только на-время, погостить. Впрочемъ, Петру Ивановичу въ сущности было все равно: хорошо въ Петербургѣ, но пожалуй хорошо будетъ и здѣсь, а на строгости военной службы ему частенько приходилось роптать.

А у Ивана Евграфовича рѣшеніе это дѣйствительно явилось внезапно: показалось ему просто что сынъ «далеко не уйдетъ», и что тянуть лямку гвардейскаго фронтоваго офицера дальше незачѣмъ.

III.

Оставшись одинъ, Петръ Ивановичъ тщательно вытеръ салфеткою губы и усы, подошелъ къ большому простѣночному зеркалу, въ которомъ не безъ сожалѣнія оглядѣлъ свой гвардейскій мундиръ, и наконецъ направился къ себѣ во флигель. Откуда-то взявшійся Тимоша незримо проводилъ его слѣдомъ, и когда Петръ Ивановичъ, разстегнувъ на ходу мундиръ, повалился въ своемъ импровизованномъ кабинетѣ на диванъ, маленькій человѣчекъ внезапно предсталъ его глазамъ.

— А, Тимоша! Я вѣдь тебя помню! обратился къ нему молодой баринъ, — Не забылъ небось какъ мы съ тобой по крышамъ голубей ловили, пока меня, раба Божьяго, не повезли въ шляхетскій корпусъ?

— Какъ не помнить, сударь Петръ Ивановичъ, почтительно усмѣхнулся Тимоша.

— Не выросъ ты, братецъ, съ тѣхъ поръ, не выросъ, замѣтилъ поручикъ.

— Такой ужь предѣлъ, объяснилъ карликъ. — Все ли изволите находить въ порядкѣ въ здѣшнихъ аппартаментахъ? Коли только что, камердинера вашего за мной пошлите, въ минуточку прибѣгу.

— Хорошо, Тимоша, хорошо; да ничего кажется и не нужно. А ты у батюшки попрежнему правая рука?

— Не оставляютъ своими милостями, скромно отвѣтилъ Тимоша и помялся на мѣстѣ, не зная уходить ли ему, или Петръ Иванычъ еще что прикажутъ.

Поручикъ подложилъ руки подъ голову, потянулся и зѣвнулъ.

— Слышалъ — отецъ женить меня хочетъ? проговорилъ онъ лѣниво, какъ человѣкъ котораго и ко сну клонитъ, и поговорить хочется.

— Не на дочкѣ ли генералъ-аншефа Мытищева? уклончиво отвѣтилъ карликъ. — Пріятели они большіе съ батюшкой вашимъ. Иванъ Евграфовичъ почитай къ нему только одному изъ всѣхъ сосѣдей и ѣздятъ.

— А невѣста-то хороша? Красивая? Видалъ ты?

— Видалъ-съ, кратко отвѣтилъ Тимоша.

— Красивая она? повторилъ Петръ Ивановичъ.

— Мнѣ объ этомъ предметѣ судить никакъ нельзя, уклонился опять Тимоша. — А барышня она важная, воспитанная, почитай и теперь еще мадамъ при ней въ домѣ живетъ.

— А изъ себя какъ будетъ? настаивалъ на своемъ Петръ Ивановичъ.

Тимоша переступилъ съ ноги на ногу и сложилъ ручки крылышками.

— Этого дѣла я вамъ никакъ, сударь, не могу объяснить, проговорилъ онъ встряхнувъ головою.

— Отчего же?

— Потому, объ этомъ предметѣ понятіе у всякаго человѣка бываетъ разное, объяснилъ карликъ.

— А ты же какъ понимаешь?

Тимоша немного закинулъ голову и собралъ складки лица, которое оттого сдѣлалось еще меньше.

— Мое понятіе, сударь, нарочито тонкое, отвѣчалъ онъ протяжно, вдругъ почему-то начавъ цѣдить слова сквозь зубы. — Въ этомъ я можетъ-быть отъ всѣхъ другихъ разнствую, потому что такъ мнѣ отъ природы дадено и въ этомъ можетъ-быть главное мое злополучіе заключается.

— Отчего же злополучіе? спросилъ Петръ Ивановичъ.

— Потому, сударь, что тонкое это понятіе моему рабскому званію ничего не приличествуетъ, отвѣтилъ Тимоша. — По должности своей обязанъ я что ни на есть самое простое понятіе имѣть, и вкуса моего тонкаго объявлять вовсе не могу.

— Это ты къ чему же говоришь? перебилъ Петръ Ивановичъ, которому казалось что Тимоша нарочно уклоняется отъ разговора о дѣвицѣ Мытищевой.

— А къ тому, сударь, продолжалъ маленькій человѣчекъ, легонько перебирая ручками, — что въ моемъ званіи тонкое мое понятіе есть настоящее мое злополучіе. Я черезъ то даже судьбу свою не могъ исполнить, и въ мірѣ семъ одинокъ остался. Потому что долженъ я и красоту женскую понимать какъ въ вашемъ званіи обыкновенно бываетъ: жениться что ли, напримѣръ, захотѣлъ бы, обязавъ я взять за себя самую что ни на есть простую дѣвку, а я этого никакъ не могу надъ собою сдѣлать. Такая во мнѣ есть противъ этого сила что никакъ не могу простую дѣвку за себя взять.

— А развѣ ты подумывалъ когда-нибудь жениться? спросилъ усмѣхнувшись Петръ Ивановичъ.

— Я, сударь, такъ полагаю что жениться я при моемъ понятіи никогда не могъ, отвѣчалъ все болѣе и болѣе цѣдя слова Тимоша. — Потому что эту самую красоту .енскую я нарочито тонко понимаю. Вамъ вотъ угодно меня спрашивать какъ я полагаю насчетъ Мытищевой барышни; а какъ я могу это вамъ объявить, когда я въ этомъ моемъ сужденіи отъ всѣхъ разнствую, и можетъ-быть совсѣмъ особеннымъ образомъ понимаю?

— Какъ же ты понимаешь? любопытствовалъ Петръ Ивановичъ.

— А такъ понимаю что Наталью Ларіоновну въ разсужденіи прелести женской красоты супротивъ Анны Ивановны равнять даже невозможно.

— Супротивъ какой еще это Анны Ивановны?

— А у нихъ въ домѣ со старикомъ отцомъ живетъ, съ Натальей Ларіоновной почитай что вмѣстѣ и выросли. Отецъ ихній изъ самаго бѣднаго, можно сказать, состоянія, однако изъ настоящихъ дворянъ будетъ, и съ генералъ-аншефомъ Мытищевымъ вмѣстѣ еще при покойной императрицѣ Елизаветѣ Петровнѣ на войну ходилъ, и тамъ случай имѣлъ отъ плѣна его оборонить. По этому самому дружба у нихъ большая, и отъ старика Мытищева полное уваженіе имѣетъ.

— Ничего этого не зналъ, проговорилъ потягиваясь Петръ Ивановичъ. — Такъ Анна Ивановна-то эта лицомъ красивѣе, ты говоришь?

— Я, сударь, никакъ вамъ этого дѣла не могу объяснить, повторилъ съ тѣмъ же процѣживаньемъ сквозь зубы Тимоша, — потому, какъ я докладывалъ, понятіе я имѣю нарочито тонкое, деликатное, и ровнять меня съ прочими никакъ не возможно. Анна Ивановна дѣвица красоты совсѣмъ особенной, и здѣшніе господа даже понятія такого не имѣютъ чтобъ о ней судить. Только мнѣ, разумѣется, говорить объ этомъ никакъ не годится, потому по моему рабскому званію обязанъ я объ этомъ предметѣ даже въ мысляхъ не имѣть....

— Да ничего, ты разкажи, какая она? разспрашивалъ Петръ Ивановичъ. — Черноволосая или бѣлокурая, высокая?

— Черноволосая и высокая, и изъ себя смуглая, а разказать этого словами никакъ невозможно, потому такихъ и словъ вовсе нѣтъ. Смуглота эта, напримѣръ, вѣдь тоже бываетъ разная: у кого она съ прочернью, землистая, а у Анны Ивановны она словно бы сквозь сливки просвѣчиваетъ, и пушокъ этта легкій прелегкій, вотъ словно какъ на аломъ цвѣточкѣ изморозь по росѣ такая бываетъ. Никогда Мытищева барышня противъ нея красотой не можетъ взять. Только вѣдь что жь такого? лицомъ точно что взяла, а состоянія самаго бѣднѣйшаго, все равно воспитанница какая. Отецъ ихній даже совсѣмъ слабаго ума человѣкъ, словно бы кто спортилъ его…

— Какъ такъ испортилъ? спросилъ, зѣвнувъ, Петръ Ивановичъ.

— Такъ, порча въ немъ въ разсужденіи разсудка есть, объяснилъ Тимоша. — Отъ книжекъ это: какъ вышли они въ отставку, стали все книжки читать, и такъ къ этому занятію пристрастились что умомъ очень слабы стали. Потому книжки опять бываютъ разныя.... Все у себя въ свѣтелкѣ затворившись сидятъ — либо книжку читаютъ, либо опять съ инструментами всякими занимаются; много у нихъ всего этого, страсть! Генералъ Мытигцевъ понимаютъ что они словно слабый ребенокъ, не запрещаютъ имъ этого. И что только про нихъ въ народѣ разказываютъ, не переслушаешь!

Глаза Петра Ивановича были закрыты: онъ или задремалъ подъ болтовню Тимоши, или нарочно опустилъ вѣки чтобы наперсникъ отца его догадался удалиться. И маленькій человѣчекъ дѣйствительно догадался, беззвучно вышелъ изъ комнаты и молча прошмыгнулъ мимо петербургскаго камердинера, проводившаго его презрительнымъ взглядомъ.

IV.

На другой день огромная коляска, четверней на выносъ, съ гайдуками на запяткахъ и ѣздовыми верхомъ по обѣимъ сторонамъ, отвезла Ивана Евграфовича съ сыномъ въ усадьбу Ларіона Ипатьича Мытищева. Иванъ Евграфовичъ любилъ въ подобныхъ случаяхъ соблюдать старинную торжественность; онъ пріодѣлся въ давно не надѣванный парадный мундиръ, напудрился и повѣсилъ на шею бѣлый Георгіевскій крестъ, котораго былъ одинъ изъ первыхъ кавалеровъ. Въ этомъ нарядѣ его массивная фигура, съ гладко-выбритымъ лицомъ и расчесанными бѣлыми прядями волосъ, связанными на затылкѣ въ пудренную косичку — въ этотъ яркій солнечный день, съ блиставшею серебромъ сбруей, новыми ливреями и выхоленными, сытыми конями, имѣла совершенно праздничный, вельможный видъ.

Коляска подвигалась рысцой по грунтовой дорогѣ, облитой блескомъ безоблачнаго полудня. Молодаго вершника такъ и подбрасывало въ его тряскомъ сѣдлѣ; не лучше было и ѣздовымъ, которые должны были трястись тоже рысцой, не смѣя поднять лошадей въ галопъ. Гайдуки, вытянувшись во весь свой трехаршинный ростъ, качались какъ куклы на запяткахъ, не смѣя обронить слова и задерживая дыханіе. Иванъ Евграфовичъ любилъ, какъ уже сказано, чтобы въ парадныхъ случаяхъ все было парадно и по стрункѣ....

«И Ларіонъ Ипатьичъ тоже должно-быть приготовился, ждетъ», думалъ онъ, заранѣе любуясь какъ онъ подкатитъ съ гайдуками къ генералъ-аншефскому крыльцу и введетъ молодцоватаго сына въ раззолоченный залъ вельможнаго сосѣда....

Но едва только коляска стала огибать березовую опушку, за которою уже рукой подать до усадьбы, какъ изъ лѣса послышался звукъ рога, мелкій березнякъ и орѣшникъ затрещали, и горбоносый донской жеребецъ вынесъ на дорогу широкоплечаго, изсиня-смуглаго всадника, въ зеленомъ полувоенномъ кафтанѣ и длинныхъ сапогахъ. За нимъ, въ разсыпную, повыскакала изъ-за опушки цѣлая псарня, съ борзыми на сворахъ.

— Ну, такъ и есть! выдумалъ среди лѣта поля топтать! проворчалъ съ неудовольствіемъ Иванъ Евграфовичъ, признавъ во всадникѣ самого Ларіона Ипатьича Мытищева.

Тотъ въ свою очередь, примѣтивъ торжественный поѣздъ Бухтасовыхъ, круто повернувъ донскаго жеребца и подскакалъ къ коляскѣ.

— Сосѣдъ дорогой! вотъ такъ встрѣча! воскликнулъ онъ слегка хрипѣвшимъ, но еще свѣжимъ баскомъ, протягивая руку Ивану Евграфовичу и оглядывая сидѣвшаго рядомъ съ нимъ молодаго человѣка острымъ и зоркимъ взглядомъ. — Сынокъ твой, никакъ?

Петръ Ивановичъ при этихъ словахъ привсталъ въ коляскѣ и почтительно снялъ шляпу.

— Сынокъ, да.... ужь не взыщи, Ларіонъ Ипатьичъ, въ колымагѣ-то ему расшаркаться негдѣ.... проворчалъ Иванъ Евграфовичъ, все еще сохранявшій неудовольствіе на неожиданную встрѣчу, разрушившую весь церемоніалъ торжественнаго визита. — Не зналъ я что ты среди лѣта съ собаками рыщешь....

Мытищевъ, перегнувшись въ сѣдлѣ, пожалъ руку Петру Ивановичу, причемъ его зоркіе черные глаза такъ и впились въ незнакомое лицо молодаго человѣка.

— Поразмять захотѣлось псарню, да и утро-то нынче прохладное выдалось.... проговорилъ онъ. — Трогай, эй! крикнулъ онъ тутъ же вершнику, и только-что коляска двинулась, поднялъ своего донца въ короткій галопъ и поскакалъ рядомъ. Псарня стянулась позади, образовавъ какъ бы почетный конвой, проводившій Ивана Евграфовича до самой усадьбы. За полверсты до дому Мытищевъ пришпорилъ коня, и когда коляска подъѣхала къ крыльцу, онъ уже спѣшился и стоялъ предъ порогомъ, готовясь встрѣтить почетныхъ гостей по всѣмъ правиламъ стариннаго этикета.

Мытищевъ былъ лѣтъ на десять моложе Ивана Евграфовича и лѣтъ на двадцать его бодрѣе. Рѣзкое, изсиня-смуглое лицо его сохраняло энергію и подвижность; онъ велъ до сихъ поръ чрезвычайно дѣятельную жизнь, половину дня проводилъ въ сѣдлѣ, жестикулировалъ въ разговорѣ, и его слегка хриплый басокъ отличался часто стремительною горячностью.

Войдя въ залъ, Иванъ Евграфовичъ счелъ долгомъ подвести сына за руку къ хозяину, и проговорить нѣсколько повеселѣвшимъ голосомъ:

— Вотъ онъ, каковъ есть, такимъ прошу любить да жаловать.

— Позволяю поручить себя высокопочтенному вниманію вашего высокопревосходительства, добавилъ съ своей стороны Петръ Ивановичъ, щелкнувъ каблуками и красиво принагнувъ свой высокій станъ.

Мытищевъ радушно обнялъ его и поцѣловалъ въ уста.

— Прошу и меня, старика, жаловать, какъ жалуетъ батюшка твой, проговорилъ онъ, и отступивъ на шагъ, еще разъ зоркимъ и благосклоннымъ взглядомъ оглядѣлъ молодаго человѣка.

— Молодецъ, молодецъ сынокъ у тебя, впрямь молодецъ! отнесся онъ къ Ивану Евграфовичу. — Ну, а между тѣмъ, пожалуй, и супъ на столѣ, милости просимъ!

За столомъ общество увеличилось новыми лицами. Петру Ивановичу пришлось познакомиться съ своею суженой, которую ввела въ столовую пожилая и чопорно одѣтая Швейцарка, извѣстная въ домѣ подъ именемъ Кадины Павловны, или просто «мадамы». Эта Кадина Павловна была дочь выписаннаго Петромъ I учителя геометріи, родилась въ Россіи и посвятила себя воспитанію русскихъ дѣвицъ въ сановныхъ семействахъ, хотя кромѣ посредственнаго знанія французскаго языка не обладала никакими другими свѣдѣніями. Но въ то время когда до наплыва эмигрантовъ было еще далеко, и такая гувернантка считалась рѣдкостью. Наталья Ларіоновна усвоила отъ нея умѣнье не совсѣмъ правильно говорить пофранцузски и глубокое отвращеніе къ литературѣ, въ которой старая Швейцарка признавала только сочиненія цвингліанскихъ піетистовъ. По тому времени, скудное образованіе Натальи Ларіоновны могло однакожь назваться почти блестящимъ, такъ какъ для дѣвицъ тогда даже знаніе французскаго языка не считалось обязательнымъ. И Наталья Ларіоновна не чужда была сознанія своего превосходства: она была, какъ выражался о ней Тимоша, барышня «важная, воспитанная», то-есть выѣзжала и даже въ парадныя комнаты выходила не иначе какъ въ сопровожденіи «мадамы», говорила отцу bonjour и bonsoir, пудрилась и дѣлала реверансы. Петръ Ивановичъ, сидя противъ нея за столомъ, нѣсколько разъ старался исподтишка разглядѣть ее, но ея наружность произвела на него какое-то совсѣмъ неопредѣленное впечатлѣніе. Черты она имѣла крупныя, даже представительныя, но безъ всякой миловидности; а глазъ ея онъ даже и не увидѣлъ ни разу, такъ какъ она держала ихъ неизмѣнно потупленными.

Вниманіе Петра Ивановича было занято впрочемъ не одною Натальей Ларіоновной. На дальнемъ концѣ стала были поставлены приборы для старика Устинова и его дочери, той самой Анны Ивановны красоту которой Тимоша, по его выраженію, понималъ нарочито тонко. И Петръ Ивановичъ, воспитавшій свой вкусъ въ столицѣ, съ перваго взгляда долженъ былъ присоединиться къ мнѣнію маленькаго флейтиста, что прелестью женской красоты Анна Ивановна много превосходила свою знатную подругу. Дѣвица Устинова была брюнетка и обладала тою очаровательною матовою смуглотой лица которая, по словамъ Тимоши, словно сквозь сливки просвѣчивала; глубокіе, черные глаза тревожно темнѣли подъ длинными рѣсницами, минутами безпокойно взглядывая на дверь, въ которую долженъ былъ появиться ея отецъ, и на пустой приборъ его.

— Гдѣ жъ это Иванъ Никитичъ? освѣдомился и самъ Ларіонъ Ипатьевичъ. — Звали его?

— Идутъ-съ, отвѣтилъ слуга.

Въ эту минуту въ дверяхъ ведшихъ изъ внутреннихъ комнатъ показался высокій, сгорбленный старикашка, одѣтый въ несовсѣмъ опрятный коричневый сюртукъ, башмаки съ пряжками и теплыя атласныя штиблеты. Онъ ступалъ не твердою, спотыкающеюся походкой и отмахивался большимъ фуляровымъ платкомъ отъ слуги, провожавшаго его по пятамъ и все порывавшагося поддержать его подъ локоть. Предъ порогомъ онъ остановился, и оборотясь къ слугѣ, вступилъ въ споръ:

— Не нужно, говорю, не нужно, не маленькій! лепеталъ онъ слабымъ и немножко сердитымъ старческимъ голосомъ, отмахиваясь платкомъ. — Я вѣдь отчего спотыкаюсь? оттого что не вижу; а теперь я вижу что порогъ, стало-быть я ножкой вотъ.... вотъ....

И онъ приподнялъ худую, длинную ногу чтобы переступить черезъ порогъ, но только-что ему удалось это сдѣлать какъ зацѣпился другою ногой, и еслибы слуга не подхватилъ его обѣими руками, непремѣнно растянулся бы на полу. Эта неудача замѣтно его сконфузила, и онъ уже послушно принялъ руку лакея, и съ его помощью добрался до своего стула. Анна Ивановна, напряженно слѣдившая за всѣми его движеніями, тотчасъ подвязала его салфеткой и подала ему ложку.

— Слабъ онъ у насъ очень, негромко сказалъ Мытищевъ Петру Ивановичу, мигнувъ на старика.

Тотъ между тѣмъ съ жадностью принялся ѣсть; но вдругъ замѣтивъ сѣвшую на графинъ муху, размахнулся ее поймать, забывъ что въ рукѣ у него ложка съ супомъ, и обрызгалъ всѣхъ.

— Иванъ Никитичъ, шалишь! прикрикнулъ на него хозяинъ, грозно взглянувъ на слугу, на обязанности котораго лежало предупреждать проказы слабоумнаго старика.

Блѣдныя щеки Анны Ивановны вспыхнули краской.

— Какъ вамъ не стыдно, батюшка! проговорила она со слезами въ голосѣ.

Старикъ опять сконфузился, безпокойно поводилъ ложкой по воздуху и лепеталъ:

— Я хотѣлъ муху.... муху поймать....

— Стыдно, стыдно, Иванъ Никитичъ! строго укорилъ его Мытищевъ. — Вѣдь вотъ, продолжалъ онъ, обращаясь къ Бухтасовымъ, — совсѣмъ бы его сажать за столъ не слѣдовало, а попробуй не посадить, разогорчится до слезъ, рыдать будетъ. А иной разъ самъ не захочетъ, попроситъ обѣдъ къ себѣ въ свѣтелку — тогда ничего.

Иванъ Никитичъ между тѣмъ напряженно вглядывался своими тусклыми глазами въ незнакомое лицо Петра Ивановича, котораго только-что замѣтилъ. Вдругъ онъ тревожно зашевелился, порываясь встать со стула.