Дело 1874 (ДО)

ГЕНРИХЪ БЕЙЛЬ

(СТЭНДАЛЬ.)

Мало найдется въ исторіи европейскихъ литературъ писателей, которые-бы испытали болѣе странную судьбу, чѣмъ Генрихъ Бейль. При жизни онъ мало былъ замѣченъ даже во Франціи, гдѣ репутаціи создаются такъ быстро. За исключеніемъ трехъ-четырехъ крупныхъ умовъ, — Гёте, лорда Байрона, Кювье, Бальзака, которые во-время предугадали необыкновенную силу ума подъ маской ироническаго скептицизма Бейля, — остальная образованная публика тогдашней Европы видѣла въ немъ только остроумнаго памфлетиста, бойкаго борца въ пользу романтизма, скучнаго разскащика, умнаго человѣка, любящаго морочить парадоксами, страстнаго поклонника философіи XVIII столѣтія, надоѣдавшаго своей строгой логикой въ то время, когда вся Европа искала умственнаго отдыха въ невинныхъ упражненіяхъ нѣмецкой трансцедентальной философіи. Генрихъ Бейль стоялъ въ сторонѣ отъ этого умственнаго настроенія современной Европы и потому нисколько не заботился о собственной репутаціи; популярность, какая-бы она ни была, даже самая заслуженная, не входила въ кругъ его интересовъ; съ добродушною улыбкой онъ говорилъ, что будетъ очень доволенъ, если найдетъ себѣ человѣкъ двадцать читателей… Безъ особеннаго преувеличенія можно сказать, что при жизни онъ едва-ли имѣлъ ихъ болѣе, но это обстоятельство его нисколько не смущало… Смерть его въ 1842 году была такъ-же мало замѣчена, какъ и его литературная дѣятельность. Единственная тогдашняя газета, Le National, посвятила ему коротенькую некрологическую замѣтку, въ которой было сказано: «Г. Бейль, написавшій нѣсколько романовъ подъ псевдонимомъ Фридерика Стэндаля, умеръ отъ апоплексическаго удара». Вокругъ его могилы образовалась на долгое время мертвая тишина. Вскорѣ Парижъ и Европа, увлеченные крупными политическими и общественными событіями, утратили даже воспоминаніе объ этомъ писателѣ, который, несмотря на свою непопулярность, дѣятельно участвовалъ въ тогдашнемъ умственномъ движеніи. Струя тогдашней мысли, очевидно, шла въ разрѣзъ съ философскимъ направленіемъ Стэндаля, и такъ-какъ Стэпдяль въ области мысли не дѣлалъ никакихъ уступокъ, то и остался одинъ, проповѣдуя гласомъ вопіющаго въ пустынѣ. Но и кронѣ этой розни съ господствующими стремленіями своей эпохи, существуютъ еще другія причины непопулярности Бейля. Это писатель не для толпы; онъ всегда пренебрегалъ тѣми техническими пріемами, которые для большинства замѣняютъ содержаніе. Его слогъ, лишенный всякой внѣшней красоты, простой и точный, въ концѣ-концовъ утомителенъ для человѣка, ищущаго въ чтеніи одного только удовольствія; онъ дѣйствуетъ не на воображеніе, а на мысль, и такъ-какъ мало находится читателей, которые, строгой выправкой ума, научились мыслитъ, то въ большинствѣ случаевъ, несмотря на необыкновенную ясность выраженія своихъ идей, онъ кажется скучнымъ и неинтереснымъ.

Бейль былъ забытъ ровно двѣнадцать лѣтъ. Только въ 1854 году, по настоянію Проспера Меримэ, издательская фирма Michel Levy рѣшилась издать полное собраніе его сочиненій; но, не разсчитывая на особенныя выгоды благодаря одному только имени Стэндаля, издатели сочли за необходимое предварительно выпустить широковѣщательную рекламу, восхвалявшую напыщеннымъ языкомъ необыкновенныя литературныя заслуги умершаго писателя. Въ этой рекламѣ Бейль не нуждался; на массу публики она все таки не подѣйствовала и Мишель Леви хорошей аферы не сдѣлалъ, но, благодаря ему, съ 1854 года вокругъ имени Бейля начинается нѣчто въ родѣ возрожденія. По поводу собранія его сочиненій, сначала французская критика, а потомъ англійская и нѣмецкая, въ первый разъ серьезно отнеслись къ Бейлю. Бейль былъ, въ нѣкоторомъ смыслѣ, открытъ, въ особенности для поколѣнія пятидесятыхъ годовъ, которое по большей части и не слыхало этого имени. Его стали читать, даже научать, и такъ-какъ Европа въ это время успѣла уже разочароваться въ кисло-сладкомъ нѣмецкомъ идеализмѣ, то Бейль показался менѣе анахронизмомъ, чѣмъ въ тридцатыхъ и двадцатыхъ годахъ, когда, по остроумному замѣчанію одного писателя, Европа не мыслила, а мечтала. Трезвость мысли и положительное міросозерцаніе, завѣщанныя поколѣнію Бейля умственнымъ движеніемъ XVIII-вѣка, повидимому, на-долго обезпечивали за Бейлемъ несомнѣнный успѣхъ его литературной и философской дѣятельности, а между тѣмъ вышло наоборотъ; струя умственной жизни повернула круто въ сторону, замѣнивъ строгій анализъ психическихъ явленій и логику факта восторженной мечтательностью и философски-діалектическимъ празднословіемъ. Этотъ поворотъ сразу выразился, съ одной стороны, въ романтизмѣ, съ другой — въ нѣмецкомъ идеализмѣ. Шатобріанъ и Дслиль замѣнили Расина и Корнеля, какъ Бузенъ и Шлегель упразднили Дидро, Вольтера и Кондильяка. Увлеченіе новымъ духомъ было такъ велико, что вскорѣ Вольтеръ и Дидро, даже Расинъ сдѣлались непонятны для большинства; Расина обвиняли въ условной фальши, въ незнаніи самыхъ элементарныхъ психическихъ движеній души, какъ Вольтера и Дидро укоряли въ мелочности и поверхностности. Къ этой худосочной критикѣ словъ и литературныхъ формъ, бѣдной содержаніемъ, но богатой задоромъ и чисто-внѣшнимъ блескомъ, присоединилось стремленіе къ мистическимъ представленіямъ, къ таинственнымъ символамъ, къ разрѣшенію неразрѣшимыхъ задачъ, надъ которыми мечтали и поэты, и философы, и если первые оканчивали сумасшествіемъ, то вторые, какъ болѣе практическіе люди, пристроивши свою цѣломудренную музу къ какому-нибудь теплому канцелярскому мѣстечку. Неудивительно, что въ такое время Бейль раздражалъ своимъ холоднымъ скептицизмомъ и ироніей, полной здраваго смысла и строгаго анализа. Это былъ, дѣйствительно, анахронизмъ, безполезный и даже вредный, мѣшавшій роскошному разцвѣту воображенія и мечтательности. И онъ былъ забытъ…

Но въ то время, какъ въ Европѣ свирѣпствовали философскій трансцедентализмъ и средне-вѣковыя традиціи, полныя искуственныхъ махинацій, положительное знаніе готовило мало-помалу новую реакцію въ европейской мысли; сквозь туманъ проглядывалъ ясный лучъ реальнаго міросозерцанія, и имя Генриха Бейля, такъ долго забытое, наконецъ воскресаетъ…

I.

Бейль родился въ Греноблѣ въ 1783 году; слѣдовательно, ему было шесть лѣтъ, когда началась революція. На шестнадцатомъ году онъ вступилъ въ центральную школу, основанную Конвентомъ въ 1795 году, по плану извѣстнаго Дестю-де-Траси. Этотъ извѣстный ученый былъ, если можно такъ выразиться, умственнымъ отцомъ Генриха Бейля. Бейль до самой смерти былъ искренно ему благодаренъ и говорилъ всегда о де-Траси въ самомъ восторженномъ тонѣ. Благодаря этому вліянію, Бейль еще съ ранней юности основательно изучилъ писателей XVIII столѣтія и, въ концѣ-концовъ, перешелъ на сторону ученія Кондильяка, Кабаниса и Траси, — того ученія, которое извѣстно теперь подъ именемъ идеологіи. По странному стеченію обстоятельствъ, этотъ ярый защитникъ романтизма былъ въ то-же время самымъ рѣзкимъ и неумолимымъ противникомъ католическаго возрожденія школы Шатобріана и спиритуалистическихъ усилій госпожи Сталь.

Бѣдные идеологи теперь окончательно забыты; французскій эклектизмъ и нѣмецкій идеализмъ затерли ихъ совершенно. Непростительная наивность и вина Бейля въ глазахъ окружавшаго его общества заключалась въ томъ, что онъ имѣлъ смѣлость сдѣлаться явнымъ приверженцемъ идеологовъ и говорить съ уваженіемъ, доходящимъ до обожанія, о де-Траси, послѣднемъ изъ нихъ, самомъ блестящемъ и самомъ симпатичномъ. Въ своихъ письмахъ изъ Лютеціи Гейне упоминаетъ о немъ въ восторженныхъ выраженіяхъ, которыхъ заслуживалъ, конечно, этотъ, если можно такъ выразиться, рыцарь мысли безъ страха и упрека. «Рѣчь Минье о Дестю-де-Траси, говоритъ Гейне, — уже появилась въ печати и потому въ подробномъ извѣстіи о ней мнѣ не предстоитъ надобности. Выскажу здѣсь только нѣкоторыя замѣчанія, особенно сильно тѣснившіяся въ мою голову въ то время, когда Минье разсказывалъ прекрасную жизнь дворянина, который вышелъ изъ гордаго феодальнаго дворянства, въ юности былъ храбрымъ солдатомъ, но потомъ, съ великодушнымъ самоотреченіемъ и самопожертвованіемъ, перешелъ на сторону партіи прогресса и оставался вѣренъ ей до послѣдней минуты, — тотъ самый человѣкъ, который въ восьмидесятыхъ годахъ жертвовалъ, вмѣстѣ съ Лафайетомъ, имуществомъ и кровью въ пользу освобожденія своего отечества. Образъ мыслей его былъ тогда тотъ-же, что и прежде; блескъ глазъ потухъ, но сердце осталось свѣтлымъ и молодымъ. Во французскомъ дворянствѣ очень много, поразительно много подобныхъ явленій; народъ знаетъ это, и этихъ дворянъ, выказывающихъ такую преданность его интересамъ, называетъ „les bons nobles“. Недовѣріе къ дворянству вообще, безъ всякихъ исключеній, можетъ быть полезно въ революціонное время, по тѣмъ не менѣе оно — крайняя несправедливость. Въ этомъ отношеніи великій урокъ черпаемъ мы въ жизни Траси, Рошфуко, д’Аржансова, Лафайета и тому подобныхъ защитниковъ народныхъ правъ… Какъ въ былое время мечъ Дестю-де-Траси, такъ потомъ духъ его оказался прямымъ, непреклоннымъ и рѣзкимъ, когда онъ бросился въ ту кипучую ум-ственную дѣятельность, которой Кондильякъ далъ во Франціи право господства».

Какъ-бы то ни было, но Генрихъ Бейль предпочелъ быть лучше идеологомъ вмѣстѣ съ де-Траси, чѣмъ спиритуалистомъ на манеръ г-жи Сталь; основательное и продолжительное изученіе математики въ центральной шкодѣ значительно облегчило ему знакомство съ знаменитымъ сочиненіемъ Кондильяка: «La langue des calcules», а чрезвычайно подвижное воображеніе позволило ему внести въ идеологію живой и блестящій элементъ. Послѣ 18-го брюмера, благодаря своему родственнику, графу Дарю, онъ отправился въ Италію и въ качествѣ зрителя присутствовалъ въ сраженіи при Маренго. Вскорѣ онъ поступилъ въ великую армію, какъ maréchal des logis, по послѣ заключенія трактата при Кампіо-форміо онъ вышелъ въ отставку. Во время своего пребыванія въ Ломбардіи, въ Миланѣ, въ Брешіи, въ Бергамо, среди ужасовъ войны, онъ довершилъ свое образованіе и окончательно сформировался нравственно и умственно; юношеская шаткость мысли приняла опредѣленную форму вполнѣ законченнаго и цѣльнаго ученія, которое впослѣдствіи онъ только развивалъ; его мнѣнія относительно искуства, природы, политики окончательно установились. Италія произвела на него обаятельное впечатлѣніе и она сдѣлалась для него второю родиною. Это первое впечатлѣніе во всей своей юношеской прелести выразилось въ его произведеніи: «La chartreuse de Parme», которое вполнѣ обрисовываетъ умственную физіономію Бейля. Этотъ холодный и, повидимому, черствый скептикъ является передъ нами характеромъ въ высшей степени мягкимъ и чувствительнымъ; передъ самой смертью онъ писалъ: «я сдѣлался слиткомъ впечатлителенъ; то, что другихъ почти не трогаетъ, оскорбляетъ меня въ глубинѣ сердца. Такимъ я былъ въ 1799 году, такимъ я остался и въ 1840, но я научился все это скрывать подъ маской ироніи, недоступной толпѣ». Въ этомъ заключается выдающаяся черта его характера. Но его иронія не была такъ незамѣтна, какъ это ему казалось. Въ одномъ мѣстѣ, говоря о впечатлѣніи, которое производитъ видъ форума съ вершины развалинъ Колизея, онъ забываетъ эту иронію и весь предается своему римскому восторгу, но вдругъ онъ спохватывается и съ иронической улыбкой прибавляетъ: «я не говорю здѣсь о вульгарной толпѣ, способной восхищаться напыщенностью Коринны, образованные люди XIX столѣтія подвержены великому несчастію: когда они замѣчаютъ телячій восторгъ, они немедленно переходятъ къ трезвой мысли и ироніи». Въ этомъ предрасположеніи, какъ-бы оно ни было симпатично, заключается крупный недостатокъ, — недостатокъ мѣры и артистическаго чувства. Этимъ недостаткомъ Бейль всегда страдалъ; этому недостатку онъ обязанъ своей непопулярностью; его противники никогда не были на высотѣ его пониманія и въ его коротенькихъ, почти парадоксальныхъ фразахъ видѣли только желаніе оригинальничать и рисоваться, отъ чего, на самомъ дѣлѣ, Бейль былъ слишкомъ далекъ. Благодаря этому органическому складу ума, Бейль часто преувеличивалъ, и даже для непредубѣжденныхъ людей въ мнѣніяхъ его многое казалось парадоксальнымъ, напр., Сен-Беву. Такъ, замѣтивъ преобладаніе вульгарной напыщенности, похожей на краснорѣчіе, Бейль издѣвался надъ ораторствомъ и презиралъ Боссюэта за его фразы. Встрѣчай ограниченные умы, восхищающіеся слабыми сторонами Расина, онъ по хотѣлъ понимать Athalie. Видя на каждомъ шагу лицемѣровъ и Тартюфовъ, онъ дѣлается циникомъ. Всегда и вездѣ страхъ быть обмороченнымъ, быть игрушкой собственнаго чувства господствуетъ въ немъ. Отсюда, какъ неизбѣжное слѣдствіе, вытекаетъ въ немъ этотъ безпощадный анализъ всѣхъ корыстныхъ и эгоистическихъ причинъ самыхъ возвышенныхъ явленій, сопротивленіе первымъ движеніямъ сердца, отвращеніе и презрѣніе, которое онъ питалъ къ фальшивой чувствительности, что повергало въ ужасъ людей, мало его знавшихъ. Но Бейль никогда не унижался до извиненія, никогда не давалъ себѣ труда оправдываться. Въ одномъ изъ своихъ предисловій онъ пишетъ: «я пишу для какого-нибудь десятка людей, которыхъ я никогда не видалъ, но которые, надѣюсь, поймутъ меня». Вслѣдствіе этого онъ никогда не спорилъ. Тѣ, которые его мало знали, полагали, что это излишекъ гордости и самоувѣренности, между тѣмъ какъ это было ничто иное, какъ глубокое уваженіе въ убѣжденіямъ другихъ: «вы — котъ, я — крыса», говаривалъ онъ обыкновенно, заключая споръ. Самостоятельный умъ Бейля не выносилъ никакого давленія; все, что стѣсняло его нравственную независимость, было ему противно, и очень часто онъ не дѣлалъ различія между дурнымъ человѣкомъ и скучнымъ. Его постоянная забота проникать въ тайны сердца человѣческаго сближала его часто съ людьми, которыхъ онъ не могъ уважать. «Но, говорилъ онъ, — съ ними, по крайней мѣрѣ, научишься чему-нибудь». Его гордый, открытый характеръ, неспособный ни на малѣйшую низость, всегда удалялъ его отъ подобной компаніи, какъ только являлось нѣчто другое, кромѣ любопытства.

Несмотря на сильно развитое воображеніе, Бейль никогда не забывалъ логики. Это слово постоянно употреблялось имъ въ разговорѣ, и его друзья помнятъ, съ какимъ комическимъ выраженіемъ лица онъ всегда его произносилъ: la lo-gique… По его мнѣнію, логика должна всегда управлять человѣческими поступками. Просперъ Меримэ, его лучшій другъ и послѣдователь, разсказываетъ въ своихъ воспоминаніяхъ, какъ онъ съ Бейлемъ задумалъ написать драму, герой которой, сдѣлавъ преступленіе, мучается угрызеніями совѣсти. "Чтобы избавиться отъ угрызеній совѣсти, что говоритъ логика!.. « Онъ подумалъ нѣсколько секундъ. „Необходимо образовать школу взаимнаго обученія!“ На этомъ и остановилась драма. Онъ говорилъ, что при вступленіи своемъ въ жизнь всякій человѣкъ долженъ имѣть въ запасѣ извѣстное количество готовыхъ правилъ на обыкновенные и повседневные случаи. Разъ принявъ ихъ, не стоитъ относиться къ нимъ критически, такъ, напр., никогда не прощать лжи; никогда не раскаиваться въ глупости, сдѣланной или сказанной. Хотя онъ самъ никогда не былъ особенно смѣлъ относительно женщинъ, онъ, тѣмъ не менѣе, проповѣдывалъ храбрость. „Изъ десяти случаевъ, говоритъ онъ, — одинъ-то разъ дѣло какъ-нибудь выгоритъ. Ну, положимъ, изъ двадцати случаевъ успѣешь одинъ разъ; развѣ шансъ быть счастливымъ хоть одинъ разъ не стоитъ труда рискнуть девятнадцать разъ быть смѣшнымъ?“ Когда Просперъ Меримэ на двадцатомъ году сталъ изучать греческій языкъ, Бейль смѣялся надъ нимъ: „Вы — на полѣ битвы, говорилъ онъ ему; — теперь некогда чистить ружье, нужно стрѣлять“. По поводу извѣстнаго стиха Данте:

Nessum maggior dolore

Che ricordarsi del tempo felice

Nella miseria, —

Бейль увѣрялъ, что Дантъ ошибается, что воспоминаніе о прошломъ счастіи составляетъ самое прочное счастіе въ настоящемъ… Отдавшись спеціальному изученію общественной психологіи, Бейль говорилъ, что основное стремленіе въ человѣкѣ есть погоня за счастіемъ; но эта погоня за счастіемъ принимаетъ разныя формы и направленія, смотря по характеру расъ и народовъ. Въ этомъ отношеніи онъ предпочитаетъ итальянцевъ французамъ. Итальянецъ гонится болѣе успѣшно, французъ рѣдко достигаетъ цѣли. Воображеніе итальянца, его страстность не сдерживаются никакими посторонними вліяніями, помогаютъ успѣшной погонѣ, между тѣмъ какъ во Франціи съ 1500 года весь общественный институтъ разсчитанъ на то. чтобы развивать во французахъ тщеславіе, которое мѣшаетъ имъ пользоваться счастіемъ. Въ этомъ случаѣ италіянецъ гораздо реальнѣе смотритъ на жизнь и окружающую его природу, чѣмъ французъ, вѣчно недовольный своимъ настоящимъ и вѣчно ищущій лучшаго будущаго…

Литература была любимѣйшимъ занятіемъ Бейля. Онъ много читалъ и постоянно писалъ. Всѣ свои сочиненія онъ обработывалъ чрезвычайно тщательно, по его поправки никогда не касались языка. Онъ писалъ очень быстро, не заботясь никогда о формѣ; онъ даже презиралъ такъ-называемый слогъ и говорилъ, что писатель достигаетъ совершенства формы только тогда, когда читатель помнитъ идеи, не будучи въ состояніи повторять его фразы. Онъ ненавидѣлъ писателей, которые занимаются изяществомъ слога, и этой слабости никогда не могъ простить Жанъ-Жаку Руссо. Французскіе прозаики XVII и XVIII столѣтій были его образцами, онъ постоянно ихъ перечитывалъ, чтобы оградить себя, какъ увѣрялъ онъ, отъ заразы новѣйшей стилистики. Поэзіи онъ не понималъ и не чувствовалъ. Зная въ совершенствѣ итальянскій, англійскій и нѣмецкій языки, онъ никогда не могъ понять стихотворнаго механизма этихъ языковъ. Въ своемъ сочиненіи „De l’Amour“ онъ высказалъ свое окончательное мнѣніе о поэзіи: „Стихи были выдуманы, чтобы облегчить память; сохранять ихъ въ драматическомъ искуствѣ — остатокъ варварства“. Расина онъ крайне не любилъ и всегда противопоставлялъ ему Шекспира. „Шекспиръ зналъ въ совершенствѣ природу человѣка; нѣтъ такой страсти и чувства, которыхъ-бы онъ не воспроизвелъ съ неподражаемой правдой. Жизнь и индивидуальность всѣхъ его дѣйствующихъ лицъ ставятъ его выше всѣхъ драматическихъ писателей“. — Ну, я Мольеръ? спрашивали его, — какое мѣсто вы ему даете? — Мольеръ — талантливый лакей, который не рѣшился поставить на сцену пьесы потому только, что она не нравилась королю».

Хотя у Бейля не было никакого состоянія и онъ нерѣдко чувствовалъ на себѣ желѣзные зубы бѣдности, но все-таки, не желая терять своей независимости, онъ не заботился о своемъ положеніи. Послѣ короткой службы въ арміи Наполеона онъ отправился въ Парижъ съ цѣлью заняться литературой, но, не желая разстаться съ актрисой, въ которую влюбился, онъ взялъ мѣсто приказчика въ магазинѣ колоніальныхъ товаровъ и уѣхалъ въ Марсель. Въ Парижѣ онъ занимался живописью въ мастерской Реньо, такъ-что двадцати-одного года онъ ужо былъ военнымъ, художникомъ, чиновникомъ въ Миланѣ, писателемъ въ Парижѣ, адъютантомъ въ Италіи и приказчикомъ въ Марсели. Вскорѣ онъ снова вступаетъ въ великую армію и участвуетъ въ кампаніи 1812 года. Онъ любилъ говорить объ этой кампаніи; но его разсказы нисколько не напоминали офиціальныхъ отчетовъ французскаго правительства. Войну онъ наблюдалъ съ любопытствомъ и совершенно хладнокровно; не поэтическая и грандіозная сторона войны занимала его, а смѣшная и нелѣпая. Онъ ненавидѣлъ національное тщеславіе и безжалостно издѣвался надъ всякаго рода шовинизмомъ. «Знаете-ли вы, говорилъ онъ, — что такое военное краснорѣчіе? Цезарь и Александръ Македонскій, въ подобныхъ случаяхъ, говорили къ солдатамъ въ вульгарномъ тонѣ… Вотъ примѣръ военнаго краснорѣчія: выступивъ изъ Москвы, на третій день мы заблудились при отступленіи и очутились къ ночи, въ количествѣ тысячи пятисотъ человѣкъ, отрѣзанными отъ главнаго корпуса арміи сильнымъ русскимъ отрядомъ. Часть ночи прошла въ проклятіяхъ. Потомъ энергическіе люди стали уговаривать трусовъ и до такой степени возбудили энтузіазмъ, что рѣшено было открыть себѣ путь съ оружіемъ въ рукахъ, какъ только день позволитъ замѣтить врага. Но думайте, чтобы въ этихъ рѣчахъ говорилось: „храбрые солдаты…“ и проч. Нѣтъ.: „Толпа негодяевъ, обратился ораторъ къ солдатамъ, — завтра вы всѣ будете трупами, потому что вы слишкомъ трусы, чтобы употребить въ дѣло ружья!“ Эта героическая рѣчь произвела свое дѣйствіе; на разсвѣтѣ мы храбро выступили противъ русскихъ, которыхъ бивуачные огни виднѣлись вдали. Мы подходимъ со штыками впередъ и находимъ одну только собаку. Русскіе выступили впродолженіи ночи»…

Во время отступленія онъ голодомъ не страдалъ, но ему было рѣшительно невозможно вспомнить, чѣмъ и какъ онъ питался; онъ помнилъ только, что гдѣ-то купилъ себѣ кусокъ сала за двадцать франковъ и съѣлъ его съ великимъ удовольствіемъ. Выходя изъ Москвы, онъ захватилъ съ собой томъ «Faceties» Вольтера, который попался ему въ одномъ изъ помѣщичьихъ домовъ. Товарищи ругались, когда при свѣтѣ бивуачнаго огня онъ читалъ эту книгу; по ихъ мнѣнію, это было уже черезчуръ легкомысленно: разрознить великолѣпное изданіе! Онъ самъ чувствовалъ нѣчто въ родѣ угрызенія совѣсти и черезъ нѣсколько дней оставилъ книгу на снѣгу. Просперъ Меримэ говоритъ, что трудно сообразить, какого мнѣнія онъ былъ о Наполеонѣ. Правда, ни въ одномъ изъ своихъ сочиненій онъ не высказывается прямо объ этомъ предметѣ, но изъ всѣхъ отрывочныхъ фразъ, встрѣчающихся часто у него, мнѣ кажется, легко заключить, что Бейль чрезвычайно высоко ставилъ военный геній Наполеона, но не любилъ его за его деспотическія дѣйствія и наклонности. Во время имперіи Бейль привыкъ окружать себя таинственностью въ самыхъ обыкновенныхъ обстоятельствахъ жизни, желая избѣжать непрошенаго вниманія полиціи; полиція первой имперіи всюду проникала, все шпіонила и Фуше зналъ все, что говорилось въ парижскихъ либеральныхъ кружкахъ. Бейль былъ убѣжденъ, что и реставрація сохранила эту систему всеобщаго подслушиванія… Всѣ его друзья имѣли условныя названія, никогда онъ не называлъ ихъ настоящими именами; никто не зналъ въ точности, съ кѣмъ онъ видится, что пишетъ, куда отправляется. Письма свои онъ подписывалъ различными фантастическими фамиліями: Цезарь Бомбе, Катоне и проч. Вслѣдствіе этой укоренившейся привычки, онъ и въ печати никогда но выступалъ съ своей настоящей фамиліей, но гсегда подъ маской псевдонима; во большей части онъ подписывался: Фредерикъ Стэндаль (Stendhal), и этотъ псевдонимъ сдѣлался его настоящимъ литературнымъ именемъ. Steindal — маленькій городокъ въ Саксоніи, въ которомъ родился Винкельманъ. Предпринимая свое описаніе сокровищъ искуства въ Италіи, Бейль, вѣроятно, вспомнилъ это названіе и воспользовался имъ.

Желая окончательно поселиться въ Италіи, Бейль послѣ революціи 1830 года выхлопоталъ себѣ мѣсто консула въ Тріестѣ, но не могъ имъ воспользоваться: Метернихъ не согласился на это назначеніе, вспомнивъ, что въ 1819 году, въ Миланѣ, Бойль прослылъ карбонаріемъ. Поэтому онъ принужденъ былъ принять мѣсто консула въ Чивитта-Векіи, гдѣ и оставался до самой смерти. Онъ умеръ въ 1842 году отъ апоплексическаго удара, на улицѣ, въ Парижѣ, куда пріѣхалъ для свиданія съ друзьями. Смерти Бейль не боялся, но не любилъ говорить о ней; онъ смотрѣлъ на смерть, какъ на послѣднее, неизбѣжное отправленіе организма, но отправленіе грязное и непріятное. «Человѣкъ опасно заболѣваетъ. писалъ онъ, — онъ запираетъ свою дверь, нѣкоторые изъ друзей посѣщаютъ его; о болѣзир не говорятъ ему; послѣ первыхъ вопросовъ о здоровьѣ, ему разсказываютъ слухи, новости. Въ послѣднюю минуту больной проситъ всѣхъ удалиться, желая отдохнуть. Печальныя вещи совершаются всегда въ уединеніи и тишинѣ… Посмотрите на умирающаго звѣря: онъ прячется и, умирая, ищетъ въ лѣсу самое скрытое мѣсто».

Генрихъ Бейль былъ похороненъ на Монмартрскомъ кладбищѣ, и вслѣдствіе его воли, категорически выраженной въ завѣщаніи, на памятникѣ была вырѣзана слѣдующая надпись по-итальянски: Генрихъ Бейль, миланецъ, писалъ, любилъ, жилъ 59 лѣтъ и два мѣсяца; умеръ 22 марта 1842 г. Въ 1810 г., во время перваго министерства Тьера, возникъ извѣстный восточный вопросъ по поводу дамасскихъ событій. Министерство, какъ извѣстно, держало себя въ этомъ дѣлѣ самымъ постыднымъ образомъ, защищая консула, который поступалъ варварски съ евреями. Тогда-то именно Бейль объявилъ публично, что отказывается отъ французской національности и своею собственною властью, сохраняя мѣсто консула, натурализовался итальянцемъ. Это дѣло въ свое время надѣлало много шуму, крайне непріятнаго министерству. Дискредитированное въ восточномъ вопросѣ, оно не хотѣло вызвать еще большаго неудовольствія, и Генрихъ Бейль остался консуломъ… Тьеръ и въ этомъ случаѣ поступилъ съ тактомъ.

II.

Только послѣ перваго изданія «Полнаго собранія сочиненій» Бейля, во Франціи стали догадываться, въ чемъ заключалась роль его во время жаркихъ литературныхъ споровъ двадцатыхъ годовъ. Роль эта, конечно, утратила теперь значительную долю своего значенія: въ литературѣ, какъ и въ политикѣ, вторая имперія была нѣкотораго рода перемиріемъ, — совершались реформы, но не революціи; теперь-же Франція слишкомъ поглощена политической неурядицей и литературные вопросы окончательно отступили на второй планъ. Но въ двадцатыхъ годахъ замѣчается совершенно другое явленіе. Такъ-называемый классицизмъ до крайности изжился; вмѣсто талантовъ на литературномъ Парнасѣ подвизались однѣ только посредственности. Живой источникъ наблюденія во время Корнеля, Расина и Мольера совершенно изсякъ. Эти великіе таланты принадлежали къ самому блестящему періоду монархической Франціи. Но когда старая Франція была поглощена волненіемъ революціи, живой источникъ этой литературы изсякъ, а въ умственной, какъ и въ соціальной жизни всякое подражаніе никуда не годится. Школа Делиля и Делявиня была въ литературѣ тикинъ-же подражаніемъ, какъ реставрація въ политикѣ была подражаніемъ монархіи Людовика XIV. Извѣстно, къ чему привела реставрацію эта подражательность. Не сдѣлавъ ничего для монархическаго принципа, реставрація служила тормавомъ, задерживавшимъ движеніе неизбѣжнаго прогресса, почему и ускорила послѣдующій взрывъ. Рѣшительно то-же самое совершилось и въ литературѣ. Подогрѣтый классицизмъ не жилъ идеями своего времени, онъ не хотѣлъ ихъ знать и искалъ образцовъ въ семнадцатомъ столѣтіи. Отсюда безсиліе этой литературы, отсутствіе талантовъ, безсодержательность, напыщенная фраза, отсутствіе живой идеи. Эпохи упадка въ исторіи литературы и искуства всегда отличаются такимъ безжизненнымъ и холоднымъ резонерствомъ. Стоитъ только вспомнить исторію скульптуры въ Греціи и Римѣ. Времена республики составляютъ разцвѣтъ римской скульптуры; эпоха первыхъ двѣнадцати цезарей (отъ Августа до Домиціана) была эпохою упадка; тѣ нравы римскаго общества, которые составляли главную пищу скульптуры, мало-по-малу замѣнились другими. Христіанство было послѣднимъ роковымъ ударомъ для римскаго искуства и во время Антонина скульптура до такой степени упала, что художникъ могъ представлять человѣка только въ двухъ позахъ: стоя или сидя; всѣ другія позы были для него слишкомъ трудны, художникъ былъ не въ состояніи воспроизводить ихъ. Руо, ноги глядятъ бревнами, складки платья деревянныя, люди кажутся манекенами. Художникъ отказался отъ своей мысли и личнаго чувства; это не болѣе, какъ машина для копій — машина мертвая и бездарная. «Искуство подобно больному, страждущему изнуреніемъ, силъ; оно все болѣе и болѣе слабѣетъ и, наконецъ, умираетъ». Съ такъ-называемымъ французскимъ классицизмомъ произошло то-же самое. Въ столѣтній промежутокъ между Расиномъ и Делилемъ произошла глубокая перемѣна. Литература временъ Людовика XIV вызвала такой восторгъ, что вмѣсто наблюденія надъ живыми людьми писатели погрузились въ изученіе трагедій, ихъ изображавшихъ. Отсюда развился условный языкъ, академическій слогъ, щегольство мифологіей… Въ литературѣ новыя общественныя условія и новые нравы ускорили переворотъ, извѣстный подъ именемъ романтизма.

Романтизмъ является, такимъ образомъ, не простой и случайно придуманной эстетической теоріей, а слѣдствіемъ историческихъ и бытовыхъ условій. Франція — его настоящая родина. Въ Германіи онъ возникъ позже и, оправдывая теорію расъ и среды, созданную Бейлемъ, вскорѣ развился въ обособленное явленіе. Такъ-какъ въ Германіи романтизмъ былъ вызванъ не исключительно національными условіями быта и исторіи, а язился только какъ отраженіе французской революціи, со всѣми ея послѣдствіями, то поэтому на нѣмецкой почвѣ онъ былъ скорѣе шагомъ назадъ. Возвратъ къ сантиментальному созерцанію среднихъ вѣковъ, съ ихъ феодализмомъ и мистицизмомъ, сдѣлался для нѣмецкихъ романтиковъ любимѣйшей темой, но такой возвратъ ни въ какомъ случаѣ не можетъ считаться прогрессомъ въ области мысли. Во Франціи, за исключеніемъ школы Шатобріана, — школы, неимѣвшей никакой будущности и погибшей безвременно, — романтизмъ скоро приноровился къ новымъ требованіямъ жизни и явился не тормазомъ, а толчкомъ впередъ. Идоломъ французскихъ романтиковъ сталъ Викторъ Гюго, который перенесъ въ драму новыя требованія жизни и демократическіе нравы, стремленія и надежды современнаго героя — возмущеннаго плебея, требующаго себѣ мѣста на праздникѣ жизни, сына Ренэ и Чайльдъ-Гарольда… Такимъ образомъ, французскій романтизмъ, подчиняясь требованіямъ времени, явился освѣжающимъ и здоровымъ элементомъ мысли, между тѣмъ какъ въ Германіи онъ былъ опьяняющимъ средствомъ, погрузившимъ человѣка въ эпилепсическое состояніе.

Теперь, спустя пятьдесятъ лѣтъ, трудно себѣ представить эту минуту возрожденія европейскихъ литературъ. Все свѣжее, молодое, полное силы, вѣрующее въ свѣтлую будущность съ криками восторга привѣтствовало первые проблески романтизма. На минуту была забыта политическая рознь и политическія страсти, еще такъ недавно волновавшія европейское общество. Молодежь клялась Шекспиромъ, поклонялась Шиллеру, привѣтствовала съ восторгомъ Гете, съ жаромъ принялась за изученіе отечественной исторіи въ хроникахъ и лѣтописяхъ; цѣлый новый міръ новыхъ ощущеній, незнакомыхъ чувствъ, сильныхъ стремленій открылся уму, когда люди познакомились съ своимъ прошедшимъ не изъ книгъ присяжныхъ, офиціальныхъ историковъ, а изъ хроникъ, лежавшихъ до тѣхъ поръ въ пили и недоступныхъ массѣ, Григорій Турскій казался неизмѣримо выше и интереснѣе Тацита. Записки герцога Сен-Симона, мемуары Бассомпьера, Коллэ, мадамъ д’Энинэ затмевали Тита Ливія. Романами Вальтеръ-Скотта зачитывались до опьяненія, и критика чуть по возвела его въ геніи. Жераръ де-Нервиль, этотъ геніальный, но неудавшійся поэтъ, изучалъ нѣмецкій языкъ, переводилъ Фауста и съ наивнымъ восторгомъ показывалъ друзьямъ своимъ собственноручное письмо Гете, въ которомъ веймарскій олимпіецъ писалъ де-Нервилю, «что онъ никогда такъ хорошо себя не понималъ, какъ въ переводѣ» восторженнаго французскаго романтика, какъ впослѣдствіи, подобно этому, Гегель говорилъ о Кузенѣ: г. Кузенъ такъ передалъ мое ученіе французамъ, что я самъ себя пересталъ понимать… Викторъ Гюго сосредоточивалъ въ себѣ всѣ надежды французскаго романтизма, и когда къ «Кромвелю» онъ написалъ свое пространное предисловіе, въ которомъ излагалась сущность романтизма, то восторгамъ не было конца. Первое представленіе «Эрнаи и» было чѣмъ-то въ родѣ генеральнаго сраженія, на которое свирѣпые романтики въ невозможныхъ костюмахъ явились съ твердымъ намѣреніемъ побить всякаго классика, который вздумаетъ свистать. Другой свирѣпый романтикъ, Жюль Вабръ, оставшійся въ памяти романтической богемы Парижа, ходилъ какъ сумасшедшій по улицамъ, приставая къ прохожимъ съ вопросомъ: «читали вы Шекспира?» Вабръ окончилъ тѣмъ, что поселился въ Англіи, лѣтъ десять изучалъ тамъ англійскій языкъ въ народѣ, съ тѣмъ, чтобы приготовиться такимъ образомъ къ переводу Шекспира на французскій языкъ, но несчастіе заключалось въ томъ, что въ это время онъ забылъ французскій…

Романтизмъ, конечно, имѣлъ свои смѣшныя стороны, которыя теперь выступаютъ особенно рѣзко, но несомнѣнно, что въ немъ лежалъ залогъ будущаго. По существу своему романтизмъ былъ жизненнымъ явленіемъ и литературное движеніе тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ доказало это самымъ блестящимъ образомъ. Бейль былъ слишкомъ живой, слишкомъ впечатлительный человѣкъ, чтобы не пристать къ этому движенію, тѣмъ болѣе, что онъ видѣлъ въ немъ колебаніе, ложное направленіе, исключительное увлеченіе и хотѣлъ удержать его въ границахъ трезвой мысли. Онъ никогда, даже въ крайней юности, не увлекался черезъ мѣру исключительнымъ, безсознательнымъ энтузіазмомъ романтиковъ и въ разговорахъ съ своими друзьями напоминалъ имъ всегда логику и здравый смыслъ: «Qu’est-ce que dit la logique, mes amis?..» Въ Викторѣ Гюго онъ раньше другихъ подмѣтилъ искуственную поддѣлку подъ средневѣковое міросозерцаніе, псевдо-философскій языкъ, холодность колориста подъ маской восторженнаго лирика, — всѣ тѣ крупные недостатки, которые выступаютъ теперь съ такою рѣзкостью. Признавая значительный талантъ Шиллера, онъ не поддавался обаянію его слезливаго сантиментализма. Въ Расинѣ, несмотря на антипатію, которую чувствовалъ къ нему, онъ видѣлъ великій талантъ, испорченный условными требованіями времени. Когда, наконецъ, Бейль выступилъ въ печати съ защитой романтизма, то сразу поставилъ вопросъ на настоящую точку зрѣнія, безъ увлеченія и безъ предвзятыхъ идей. Въ этомъ видѣнъ ученикъ идеологовъ и Кондильяка, строго анализирующій явленія и съ страшной силой пользующійся ироніей. Если сравнить его брошюры о романтизмѣ съ знаменитымъ манифестомъ Виктора Гюго (предисловіе къ «Кромвелю»), то васъ поразитъ глубокая, существенная разница этихъ двухъ произведеній: Викторъ Гюго тономъ диктатора говоритъ о романтизмѣ, какъ объ откровеніи, распространяется о философіи, о принципахъ, пространно разбираетъ исторію поэзіи у всѣхъ народовъ, начиная съ Индіи, Греціи, Рима и кончая Франціей, и все это для того, чтобы доказать въ концѣ концовъ, что онъ, Викторъ Гюго, владѣетъ одинъ настоящимъ секретомъ, какъ должны писаться драмы и въ чемъ заключается истинная поэзія. Генрихъ Бейль въ своихъ скромныхъ брошюрахъ разсматриваетъ вопросъ съ совершенно другой точки зрѣнія. Простота его пріема и теперь еще поразительна. Одъ старается доказать, что для людей, пережившихъ революцію, войны имперіи, невоспитывавшихся на Квинтиліанѣ, присутствовавшихъ при кампаніи 1812 года, литература должна имѣть другія рамки, болѣе широкія, чѣмъ тѣ, которыми довольствовалось общество 1670 года. По его мнѣнію, романтическій писатель не болѣе, какъ писатель по-преимуществу современный и живой, который высказываетъ лишь то, чего въ данную минуту общество требуетъ. Тотъ-же писатель неизбѣжно дѣлается классическимъ при второмъ и третьемъ поколѣніяхъ, когда въ немъ существуютъ уже мертвыя части. Слѣдовательно, съ этой точки зрѣнія Софоклъ, Эврипидъ, Корнель, Расинъ, всѣ великіе писатели въ свое время такіе-же романтики, какъ и Шекспиръ, для эпохи, въ которой писали; только потомъ, въ минуту умственнаго безсилія, бездарности вздумали регулировать творчество, утверждая, что нужно писать по рецепту этихъ писателей, или, другими словами, «люди, которые имъ подражаютъ, вмѣсто того, чтобы открыть глаза и воспроизводить жизнь, — настоящіе, присяжные классики». Вотъ нѣкоторыя выдержки, которыя познакомятъ читателя со взглядами Бейля и его пріемомъ:

«Романтизмъ есть искуство давать народамъ такія литературныя произведеніи, которыя при современномъ состояніи ихъ привычекъ и вѣрованій способны дать имъ наибольшую долю возможнаго наслажденія. Классицизмъ, напротивъ, даетъ имъ умственную пищу, которая давала наибольшую долю наслажденія ихъ предкамъ. Софоклъ и Эврипидъ были вполнѣ романтики они давали грекамъ, собиравшимся въ афинскій театръ, такія трагедіи, которыя, при нравственныхъ привычкахъ этого народа, религіи, предразсудкахъ относительно человѣческаго дострнаства, должны были доставить имъ громадное наслажденіе. Подражать теперь Софоклу и Эврипиду и увѣрять, что эти подражанія не заставятъ зѣвать французовъ XIX столѣтія, — это классицизмъ. Я нисколько не колеблюсь утверждать, что Расинъ былъ романтикомъ; онъ давалъ Маркизамъ двора Людовика XIV изображеніе страсти, умѣряемой чрезвычайнымъ достоинствомъ, которое тогда было въ кодѣ и вслѣдствіе котораго какой нибудь герцогъ 1670 года, даже въ нѣжнѣйшихъ изліяніяхъ отеческой любви, никогда но забывалъ называть своего сына: „Monsieur“. Шекспиръ былъ романтикомъ, потому что онъ представлялъ англичанамъ 1590 года, во-первыхъ, кровавыя катастрофы междоусобныхъ войнъ и, какъ контрастъ, тонкое изображеніе движеній человѣческаго сердца, оттѣнки едва уловимыхъ страстей. Сто лѣтъ гражданскихъ войнъ и переворотовъ, безчисленное множество измѣнъ, казней, самопожертвованій приготовили подданныхъ Елисаветы къ такого рода трагедіи, которая держала зрителей въ сферѣ высшихъ возбужденій человѣческой страсти. И люди, и событія, опоэтизированные Шекспиромъ, колоссальныхъ размѣровъ. Эти люди и событія возбудили-бы страшное негодованіе сантиментальныхъ и надушенныхъ ну волъ, которыя во время царствованія Людовика XV не могли видѣть паука безъ того, чтобы имъ не сдѣлалось дурно… Случайно, новая французская трагедія очень похожа на трагедію Шекспира, но только потому, что наши событія приблизительно тѣ-же, какъ и событія Англіи въ 1590 году. У насъ тоже есть партіи, казни, заговоры. Одинъ изъ тѣхъ, который хохочетъ, читая эту брошюру, черезъ недѣлю попадетъ въ тюрьму. Другой, вторившій ему, будетъ его судить. Вскорѣ у насъ будетъ новая французская трагедія, если у насъ будетъ достаточно безопасности заняться литературой; я говорю безопасности, потому что вся бѣда заключается въ нашемъ напуганномъ воображеніи. Такъ-какъ мы неизмѣримо выше по уму англичанъ шестнадцатаго столѣтія, то наша трагедія будетъ проще. Шекспиръ постоянно прибѣгалъ къ риторикѣ, оттого, что онъ нуждался въ томъ, чтобы сдѣлать понятнымъ то или другое драматическое положеніе невѣжественной публикѣ, у которой было гораздо болѣе храбрости, чѣмъ сообразительности. Французскій умъ въ особенности оттолкнетъ нѣмецкую галиматью, называемую многими нѣмецкимъ романтизмомъ. Шиллеръ копировалъ Шекспира и его риторику; у него недостало ума предложить своимъ соотечественникамъ трагедію, соотвѣтствующую ихъ нравамъ».