Дело 1874—1875 (ДО)

ЗАКОНЪ И ЖЕНА.

РОМАНЪ

ВИЛЬКИ КОЛИНЗА.

ГЛАВА I. Ошибка молодой.

«Такъ поступали въ старину святыя жены, уповая на Господа и повинуясь своимъ мужьямъ; Сара повиновалась Аврааму, величая его господиномъ, а вы дщери ея».

Произнеся эти слова, которыми оканчивается обрядъ вѣнчанія по правиламъ англиканской церкви, дядя Старквэтеръ закрылъ книгу и изъ-за рѣшетки алтаря взглянулъ на меня съ полнымъ сочувствіемъ. А въ ту-же минуту тетка м-съ Старквэтеръ, стоявшая рядомъ со мною, слегка ударила меня по плечу и сказала:

— Ну, Валерія, ты замужемъ.

О чемъ я думала? Гдѣ были мои мысли? Я была въ какомъ-то забытьи. Очнувшись, я взглянула на мужа. Онъ казался взволнованнымъ не менѣе меня. Вѣроятно, намъ обоимъ пришла въ голову одна и та-же мысль: неужели, несмотря на сопротивленіе его матери, мы были мужемъ и женою? Тетка Старквэтеръ снова ударила меня по плечу.

— Возьми его руку, шопотомъ произнесла она, но такимъ тономъ, который ясно говорилъ, что она потеряла всякое терпѣніе.

Я взяла его руку.

— Слѣдуй за дядей.

Опираясь на руку мука, я пошла за дядей и другимъ пасторомъ, принимавшимъ также участіе въ богослуженіи.

Они повели васъ въ ризницу. Церковь, въ которой насъ вѣнчали, находилась съ одномъ изъ самыхъ мрачныхъ кварталовъ Лондона, между Сити и Вест-Эндомъ; день былъ сѣренькій, туманный. Наша свадьба была не веселая, вполнѣ подходящая къ мрачной мѣстности и мрачной погодѣ. Никто изъ родственниковъ или друзей моего мужа не былъ въ церкви, такъ-какъ его семейство не одобряло нашей свадьбы. Съ моей стороны также, кромѣ дяди и тетки, не было никого. Я лишилась родителей и мало имѣла друзей. Старый, преданный прикащикъ моего отца, Бенджаминъ, былъ единственнымъ постороннимъ человѣкомъ на свадьбѣ, и то онъ былъ посаженымъ отцомъ. Онъ зналъ меня ребенкомъ, и когда я осталась сиротою, онъ пекся обо мнѣ, какъ отецъ.

Намъ оставалось еще исполнить послѣднюю церемонію — записать свои имена въ книгу. Въ смущеніи и не зная, какъ поступить (меня объ этомъ никто не предупредилъ), я сдѣлала ошибку, которая, по мнѣнію тетки Старквэтеръ, была дурнымъ предзнаменованіемъ. Я подписала свою новую фамилію вмѣсто старой.

— Какъ! воскликнулъ дядя громкимъ, веселымъ голосомъ: — ты уже забыла свою фамилію! Хорошо, хорошо! Дай Богъ тебѣ не раскаяться, что ты ее перемѣнила. Ну, напиши снова!

Дрожащей рукой я вычеркнула свою первую подпись и написала, конечно, очень дурно:

Валерія Бринтонъ.

Когда наступила очередь моего мужа, то я съ удивленіемъ увидала, что его рука также дрожала и что онъ такъ же дурно написалъ:

Юстасъ Вудвиль.

Тетка подписала вслѣдъ за нами.

— Дурное начало, промолвила она, указывая на мою первую, зачеркнутую подпись; — я повторю слова своего мужа: дай Богъ тебѣ не раскаяться въ перемѣнѣ твоей фамиліи.

Даже въ тѣ дни моей невинности и полнаго невѣденія это странное, суевѣрное замѣчаніе тетки произвело на меня тревожное впечатлѣніе. Однако, въ эту минуту мужъ мой пламенно пожалъ мнѣ руку и я успокоилась, тѣмъ болѣе, что дядя сталъ теперь прощаться со мною. Добрый старикъ пріѣхалъ нарочно для моей свадьбы изъ своего провинціальнаго прихода, гдѣ я жила со времени смерти моихъ родителей; онъ предупредилъ меня, что тотчасъ послѣ вѣнчанія уѣдетъ вмѣстѣ съ женою съ первымъ поѣздомъ желѣзной дороги. Онъ горячо обнялъ меня и поцѣловалъ такъ громко, что этотъ поцѣлуй, вѣроятно, слышали зѣваки, ожидавшіе молодыхъ у дверей церкви.

— Желаю тебѣ отъ всего сердца, голубушка, здоровья я счастья, сказалъ онъ: — ты въ такихъ лѣтахъ, что могла сама выбирать и… Не обижайтесь, м-ръ Вудвиль, мы съ вами повые друзья… И дай Богъ, чтобъ твой выборъ оказался счастливымъ. Скучно намъ будетъ жить безъ тебя, по я на это не жалуюсь. Напротивъ, если перемѣна въ жизни сдѣлаетъ тебя счастливой, то я первый порадуюсь. Ну, ну, милая, не плачь, а то твоя тетка разревется, а въ ея года это не шутка. Къ тому-же, слезы только испортятъ твою красоту. Утри глаза и посмотрись въ зеркало: ты увидишь, что я правъ. Прощай, дитя мое, да благословитъ тебя Господь!

Съ этими словами онъ схватилъ жену за руку и они поспѣшно удалились. Сердце мое дрогнуло, несмотря на мою любовь къ мужу, когда исчезъ этотъ единственный другъ и покровитель моей юности.

Потомъ мнѣ надо было еще проститься съ старымъ Бенджаминомъ.

— Желаю вамъ всего хорошаго, не забывайте меня, сказалъ онъ.

Эти немногія слова воскресили въ моей памяти счастливые дни, проведенные мною въ домѣ отца. При его жизни Бенджаминъ обѣдалъ у насъ каждое воскресенье и всегда приносилъ съ собою подарокъ для хозяйской дочери. Я едва не «испортила своей красоты», по выраженію дяди, когда добрый старикъ горячо поцѣловалъ меня и тяжело вздохнулъ, словно онъ не надѣялся на мое будущее счастье.

Голосъ мужа прервалъ эти печальныя мысли.

— Пойдемъ, Валерія, сказалъ онъ.

Выходя изъ ризницы, я остановилась и послѣдовала совѣту дяди, то-есть посмотрѣлась въ зеркало, висѣвшее надъ каминомъ.

Что-же я увидѣла въ зеркалѣ?

Передо мною стояла молодая дѣвушка двадцати трехъ лѣтъ, высокаго роста, статная. Въ ея лицѣ не было ничего поразительнаго, на улицѣ ея никто не замѣтилъ-бы, такъ-какъ волосы у нея были но моднаго рыжаго цвѣта, а щеки не блестѣли румянами и бѣлилами. Ея черные волосы были просто зачесали большими прядями (отецъ любилъ эту прическу, и я другой не носила съ самаго дѣтства) и на макушкѣ свиты жгутомъ, какъ у Венеры Медицейской. Цвѣтъ ея лица блѣдный и только въ минуты волненія на щекахъ ея показывался румянецъ. Глаза ея были до того темпо-синяго цвѣта, что обыкновенно принимались за черные. Брови, довольно правильнаго очертанія, слишкомъ темпы и густы; носъ, почти римскій, былъ слишкомъ большимъ въ глазахъ любителей красивыхъ носовъ. Ротъ, лучшее, что было въ ея лицѣ, отличался нѣжнымъ абрисомъ и могъ принимать разнообразныя выраженія. Что касается овала лица, то онъ былъ слишкомъ узокъ и длиненъ внизу, слишкомъ широкъ и низокъ вверху. Вообще фигура, отражавшаяся въ зеркалѣ, представляла молодую женщину, довольно изящную, немного блѣдную и, быть можетъ, слишкомъ серьезную, степенную, — однимъ словомъ, женщину, непоражающую поверхностнаго наблюдателя съ перваго взгляда, по при второмъ или даже при третьемъ взглядѣ возбуждающую къ себѣ общее уваженіе. Что касается ея одежды, то она нисколько не походила на невѣсту. На ней былъ сѣрый кашемировый тюникъ, подбитый шелкомъ, и такая-же юбка; на головѣ — подходящая къ костюму скромная шляпка съ бѣлымъ вуалемъ и однимъ темнымъ розаномъ.

Успѣшно-ли я нарисовала свой портретъ, какъ онъ мнѣ представился въ зеркалѣ, судить не мнѣ. Я, на-сколько могла, удерживалась отъ двухъ противоположныхъ видовъ себялюбія: отъ излишней похвалы и излишней хулы. Что-же касается до остального, то хорошъ-ли этотъ портретъ или дуренъ, но слава Богу, что онъ оконченъ.

Кто-же это стоитъ рядомъ со мною?

Я вижу въ зеркалѣ человѣка немного ниже меня; онъ кажется старѣе своихъ лѣтъ. Голова его преждевременно полысѣла, а большая каштановая борода и длинные усы блестятъ преждевременной сѣдиной. На его щекахъ сіяетъ румянецъ, котораго не достаетъ у меня; вся его фигура дышетъ рѣшительностью, которой также у меня нѣтъ. Онъ смотритъ на меня такими нѣжными, карими глазами, какихъ я пнаогда не видывала у мужчинъ. Улыбка рѣдко появляется на его лицѣ, но она очень пріятная; его обращеніе, скромное, тихое, отличается тайной силой, которая такъ притягательно дѣйствуетъ на женщинъ. Онъ немного хромаетъ отъ раны, полученной нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ Индіи, гдѣ онъ служилъ офицеромъ, и всегда опирается на толстую бамбуковую палку съ страннымъ крючкомъ вмѣсто наболдашника. Кромѣ этого маленькаго недостатка (если это недостатокъ), въ немъ нѣтъ ничего стараго, болѣзненнаго, неловкаго; въ моихъ глазахъ хромота придаетъ ему даже оригинальную граціозность и мнѣ она нравится болѣе, чѣмъ быстрая, ровная походка другихъ. Наконецъ, и это главное, я его люблю. Я его люблю! Я его люблю! Этимъ и оканчивается портретъ моего мужа въ день нашей свадьбы.

Зеркало сказало мнѣ все, что я желала знать.

Мы вышли изъ ризницы.

Небо съ самаго утра было покрыто тучами, а теперь шелъ сильный дождь. Зѣваки, стоявшіе у дверей церкви, мрачно смотрѣли на насъ, когда мы садились въ карету.

Такимъ образомъ, на моей свадьбѣ не было ни блестящаго солнца, ни свѣтлаго неба, ни веселыхъ кликовъ, ни цвѣтовъ, бросаемыхъ подъ ноги молодымъ, ни роскошнаго завтрака, ни радушныхъ рѣчей, ни благословленія отца и матери. Мрачная свадьба, нечего сказать! Но даромъ тетка Старквэтеръ сказала, что начало было дурное.

На желѣзной дорогѣ у насъ было взято особое отдѣленіе. Услужливый кондукторъ, ожидая приличной награды, спустилъ сторы на окнахъ, чтобы посторонніе взгляды насъ но безпокоили. Послѣ нѣсколькихъ минутъ ожиданія, показавшихся намъ вѣчностью, поѣздъ тронулся. Мужъ обнялъ меня, шопотомъ произнесъ: «наконецъ», и нѣжно прижалъ къ своей груди. Въ глазахъ его свѣтилась такая любовь, какую не выразить словами. Моя рука инстинктивно протягивается къ нему, глаза отвѣчаютъ на его взглядъ такимъ-же взглядомъ. Наши уста сливаются въ первомъ, долгомъ брачномъ поцѣлуѣ.

Счастливыя воспоминанія этого путешествія толпою возстаютъ передо мною, глаза наполняются слезами и я на сегодня кладу перо.

ГЛАВА II. Мысли молодой.

Мы путешествовали около часа, какъ вдругъ въ насъ обоихъ произошла странная перемѣна.

Мы по-прежнему сидѣли, близко прижавшись другъ къ другу, рука моя лежала въ его рукѣ, голова покоилась на его плечѣ, но мы неожиданно умолкли. Неужели мы истощили весь немногосложный, но краснорѣчивый словарь любви? Или, насладившись всѣмъ блаженствомъ счастливой бесѣды, мы рѣшились испробовать еще большаго блаженства — счастливаго безмолвія? Я не могу опредѣлить истинную причину этого молчанія, но знаю, что настала минута, когда паши уста умолкли. Мы были оба углублены въ размышленія. Думалъ-ли онъ исключительно обо мнѣ, какъ я думала о немъ? До окончанія путешествія я въ этомъ усомнилась, а впослѣдствіи положительно узнала, что его мысля были далеко отъ его юной жены и онъ углубился въ свое несчастное прошедшее.

Что-же касается меня, то думать о немъ, когда онъ сидѣлъ рядомъ, имѣло для меня какую-то непостижимую сладость.

Я рисовала мысленно пашу первую встрѣчу близь дома моего дяди.

Вечерѣло; солнце садилось на горизонтѣ за облаками; наша славная, знаменитая лососками рѣка съ шумомъ извивалась но горному ущелью. На высокомъ берегу, надъ глубокой, тихой заводью, стоялъ рыболовъ. Съ другой стороны рѣки молодая дѣвушка (я сама) незамѣтно слѣдила за лесой рыболова.

Наступила давно ожидаемая минута — рыба клюнула.

Рыболовъ потащилъ за собою плѣнную лососку, то натягивая, то спуская лесу; онъ шелъ но песчаному берегу, но иногда входилъ въ воду, пробираясь но камнямъ. Я слѣдовала за нимъ по противоположному берегу, съ любопытствомъ смотря на эту борьбу между человѣкомъ и рыбой. Я довольно долго жила у дяди Старквэтера и переняла у него восторженную любовь ко всевозможнымъ сельскимъ нревровожденіямъ времени и преимущественно къ рыбной ловлѣ. Устремивъ пристально глаза на его лесу, я не смотрѣла себѣ подъ ноги и, случайно оступившись, упала въ воду.

Высота берега была незначительная, вода неглубокая и дно (по счастью для меня) песчаное. Поэтому я отдѣлалась только страхомъ и мокрой одеждой. Черезъ нѣсколько минутъ я уже снова была на твердой землѣ, очень стыдясь своей неловкости. Между тѣмъ рыба успѣла освободиться изъ плѣна. Услыхавъ мой крикъ, рыболовъ бросилъ удочку и побѣжалъ ко мнѣ на помощь. Мы встрѣтились съ нимъ висрвые лицомъ къ лицу; я стояла на берегу, онъ — въ водѣ. Глаза наши и сердца встрѣтились. Мы забыли правила приличія и смотрѣли другъ на друга съ варварскимъ безмолвіемъ.

Я первая оправилась и, сказавъ, что не ушиблась, просила его вернуться къ удочкѣ и постараться вернуть назадъ рыбу. Онъ неохотно отошелъ отъ меня и черезъ нѣсколько минутъ возвратился — конечно, безъ рыбы. Зная, какъ въ подобномъ случаѣ дядя былъ-бы огорченъ, я просила у незнакомца извиненія и предложила, въ видѣ искупленія своей вины, указать ему мѣсто ниже по рѣкѣ, гдѣ всего лучше ловились лососки.

Онъ не хотѣлъ объ этомъ и слышать, а просилъ меня вернуться домой и перемѣнить мокрое платье. Мнѣ это было рѣшительно ни по чемъ, но я все-же повиновалась — право, не знаю почему.

Онъ пошелъ рядомъ со мною, объясняя, что дорога въ его гостинницу шла мимо пасторскаго дома. По его словамъ, онъ прибылъ въ наши мѣста изъ любви къ уединенію и рыбной ловлѣ. Онъ видѣлъ меня нѣсколько разъ изъ окна гостинницы и теперь спросилъ, не дочь-ли я пастора.

Я отвѣчала, что пасторъ былъ женатъ на сестрѣ моей матери и вмѣстѣ съ нею замѣнилъ мнѣ родителей послѣ ихъ смерти. Онъ просилъ позволенія посѣтить на другой день дядю Старквэтера, говоря, что у нихъ были общіе друзья. Я пригласила его къ намъ, точно домъ дяди былъ мой собственный. Я была просто очарована его взглядомъ и голосомъ. Не разъ до того времени я воображала, что влюблена, но никогда не чувствовала въ обществѣ мужчинъ того, что ощущала тенорь. Между тѣмъ ночь смѣнила вечеръ. Простившись съ незнакомцемъ у пасторскаго дома, я облокотилась на ограду. Я не могла перевести дыханія, не могла ни о чемъ думать. Сердце стучало во мнѣ, какъ-бы желая выпрыгнуть. И все это оттого, что я увидала незнакомца. Мнѣ было стыдно самой себя, но я была очень счастлива.

Послѣ этого перваго свиданія прошло нѣсколько недѣль, и теперь онъ сидѣлъ рядомъ со мною, былъ мой навсегда. Я приподняла голову, покоившуюся на его груди, и взглянула на него. Подобно ребенку, получившему въ подарокъ новую игрушку, я хотѣла убѣдиться, дѣйствительно-ли онъ былъ теперь моимъ.

Онъ не замѣтилъ моего движенія и не пошевельнулся. О чемъ онъ думалъ? Обо мнѣ или нѣтъ?

Я снова тихонько припала къ его груди. Мысли перенесли меня въ прошедшее и передо мною возстала новая картина изъ этой счастливой эпохи.

Дѣствіе второй сцены происходило ночью, въ саду пасторскаго дома. Наше свиданіе было тайное. Мы тихо ходили взадъ и впередъ то по тѣнистымъ аллеямъ, то по открытому лужку, посеребренному луннымъ свѣтомъ.

Мы уже давно признались другъ другу въ любви. Наши интересы, радости и горе были общіе. Съ тяжелымъ сердцемъ вышла я въ эту ночь къ нему на свиданіе, желая найти въ немъ утѣшеніе и поддержку. Обнявъ меня, онъ замѣтилъ смущеніе на моемъ лицѣ, которое выражало безоблачное счастье въ первые дни нашей любви.

— Вы принесли дурныя вѣсти, мой ангелъ? сказалъ онъ, лаская мои волосы: — я вижу на лбу морщины, говорящія о безпокойствѣ и горѣ. Право, я желалъ-бы поменьше васъ любить, милая Валерія.

— Отчего?

— Тогда я могъ-бы возвратить ваше слово. Мнѣ стоитъ только уѣхать отсюда — вашъ дядя будетъ очень этому радъ и вы освободитесь отъ гнетущихъ васъ заботъ.

— Не говорите этого, Юстасъ. Если вы желаете, чтобы я забыла свои заботы, скажите, что любите меня.

Онъ отвѣчалъ поцѣлуемъ. Впродолженіи нѣсколькихъ минутъ мы были вполнѣ счастливы, забывъ все на свѣтѣ. Я очнулась отъ этого блаженства успокоенная, вознагражденная вполнѣ за все, что я претерпѣла, и готовая перенести еще большее за подобный поцѣлуй. Дайте женщинѣ любовь — и она способна на всевозможныя страданія и самопожертвованія.

— Что-же, представлены новые доводы противъ нашей свадьбы? спросилъ Юстасъ.

— Нѣтъ; ни дядя, ни тетка болѣе не сопротивляются; они вспомнили, что я совершеннолѣтняя, а слѣдовательно, могу сама выбрать себѣ мужа. При всемъ томъ, они умоляли меня отказаться отъ брака съ вами. Тетка, которую я считала суровою женщиною, впервые плакала при мнѣ. Дядя, всегда очень добрый ко мнѣ, сталъ еще добрѣе, чѣмъ былъ прежде. Онъ объявилъ, что если я буду упорствовать въ своемъ намѣреніи выйдти за васъ, то онъ меня не покинетъ въ день свадьбы. Гдѣ-бы я ни вѣнчалась, онъ всегда пріѣдетъ, чтобы совершить вѣнчальный обрядъ, и привезетъ съ собою тетку. Но онъ просилъ обсудить серьезно все дѣло, согласиться на временную разлуку съ вами и посовѣтоваться съ другими, если его мнѣнія мнѣ недостаточно. О, голубчикъ мой… Они пламенно желаютъ насъ разлучить, словно вы худшій, а не лучшій изъ людей.

— Что-нибудь вчера усилило ихъ подозрѣнія? спросилъ онъ.

— Да.

— Что такое?

— Помните вы толки моего дяди о вашемъ общемъ знакомомъ?

— Да; онъ говорилъ со мной о маіорѣ Фитцъ-Дэвидѣ.

— Дядя написалъ ему.

— Зачѣмъ?

Онъ произнесъ это послѣднее слово такимъ необычайнымъ тономъ, что его голосъ показался мнѣ совершенно чужимъ.

— Не сердитесь, Юстасъ, отвѣчала я: — нѣсколько уважительныхъ причинъ побуждали дядю написать къ маіору; между прочимъ, желаніе узнать адресъ вашей матери.

Юстасъ вдругъ остановился, Я умолкла, полагая, что не могла продолжать, не оскорбляя его.

По правдѣ сказать, его поведеніе послѣ того, какъ моему дядѣ было объявлено о нашей свадьбѣ, могло казаться нѣсколько страннымъ и легкомысленнымъ. Пасторъ, естественно, разспросилъ его о семействѣ. Онъ отвѣчалъ, что отца его не было въ живыхъ, и согласился, хотя не очень охотно, объявить матери о предполагаемомъ имъ бракѣ. Разсказавъ намъ, что она жила въ провинціи, и не давъ болѣе подробнаго адреса, онъ отправился къ неі. Черезъ два дня онъ возвратился съ поразительнымъ извѣстіемъ. Его мать не питала никакихъ непріязненныхъ чувствъ ко мнѣ и моимъ родственникамъ, но какъ она, такъ и всѣ члены ея семейства, не одобряли брака м-ра Вудвиля съ племянницей пастора Старквэтера и рѣшили, что если онъ поставитъ на своемъ, то никто изъ нихъ не будетъ присутствовать на свадьбѣ. Когда-же его просили объяснить такое непостижимое извѣстіе, то Юстасъ сказалъ, что мать и сестры хотѣли его женить на другой молодой дѣвушкѣ и были оскорблены, что онъ самъ, безъ ихъ вѣдома, выбралъ себѣ невѣсту. Это объясненіе показалось мнѣ достаточнымъ, тѣмъ болѣе, что въ немъ признавалось мое вліяніе на Юстаса, что всегда правится женщинамъ. Но дядя и тетка этимъ не удовлетворились. Пасторъ выразилъ желаніе написать его матери или посѣтить ее для полнаго уясненія этого вопроса. Юстасъ отказался сообщить адресъ матери, на томъ основаніи, что вмѣшательство пастора было совершенно безполезно. Мой дядя изъ всего этого вывелъ заключеніе, что дѣло было не ладно. Онъ уклонился отъ положительнаго отвѣта м-ру Вудвилю и написалъ въ тотъ-же день къ своему пріятелю, маіору Фитцъ-Дэвиду, на котораго ссылался и Юстасъ.

Въ виду этихъ обстоятельствъ, говорить о причинахъ, побудившихъ моего дядю навести справки, было очень щекотливо, но Юстасъ вывелъ меня изъ затруднительнаго положенія, задавъ такой вопросъ, на который я могла легко отвѣтить.

— Получилъ вашъ дядя отвѣтъ отъ маіора Фитцъ-Дэвида?

— Да.

— Вамъ позволили его прочесть? произнесъ онъ съ неожиданнымъ волненіемъ.

— Отвѣтъ со мною.

Онъ поспѣшно выхватилъ письмо изъ моихъ рукъ и, обернувшись ко мнѣ спиною, прочелъ при лунномъ свѣтѣ слѣдующія строки:

"Любезный пасторъ!

«М-ръ Юстасъ Вудвиль совершенно правильно объяснилъ вамъ, что онъ по рожденію и положенію въ свѣтѣ джентльменъ, а также, что онъ наслѣдуетъ по завѣщанію своего отца обезпеченное состояніе съ доходомъ въ 2,000 ф. стерл. въ годъ.

«Вамъ преданный Лоренцъ Фитцъ-Дэвидъ».

— Кажется, нельзя желать болѣе опредѣленнаго отвѣта, сказалъ Юстасъ, отдавая мнѣ письмо.

— Если-бъ я собирала справки о васъ, произнесла я, — то мнѣ было-бы достаточно подобнаго отвѣта.

— А для дяди его недостаточно?

— Нѣтъ.

— Что-же онъ говоритъ?

— Къ чему вамъ пересказывать, голубчикъ?

— Я хочу все знать, Валерія. Между нами не должно быть никакихъ тайнъ. Сказалъ вамъ дядя что-нибудь, показывая письмо маіора?

— Да.

— Что-же онъ говорилъ?

— Онъ объяснилъ мнѣ, что письмо его къ маіору было длинное, а отвѣтъ послѣдняго заключался въ одной фразѣ. „Я писалъ Фитцъ-Дэвиду, что могу пріѣхать къ нему, сказалъ онъ, — и переговорить съ нимъ, но онъ но обратилъ никакого вниманія на это предложеніе; я спрашивалъ у него адресъ матери м-ра Вудвиля, но и это оставлено безъ отвѣта; онъ довольствуется самымъ краткимъ изложеніемъ сухихъ фактовъ. Будь благоразумна, Валерія, и подумай, не знаменательно-ли подобное поведеніе человѣка, джентльмена по рожденію и моего друга?“

Юстасъ меня остановилъ.

— Отвѣчали вы на вопросъ дяди?

— Нѣтъ; я только сказала, что не понимаю поведенія маіора.

— Что-же сказалъ вамъ еще дядя? Ради нашей любви, но скрывайте отъ меня ничего, Валерія.

— Онъ выразился очень грубо, Юстасъ, но онъ старикъ и вамъ не слѣдуетъ обижаться.

— Я не обижаюсь, но что-же онъ сказалъ?

— Онъ сказалъ: „Помни мои слова! Относительно м-ра Вудвиля или его семейства есть какая-нибудь тайна, которую маіоръ Фитцъ-Дэвидъ не имѣетъ права обнаружить. Въ сущности, это письмо ни болѣе, ни менѣе, какъ предостереженіе. Покажи его м-ру Вудвилю и передай ему, если хочешь, мои слова“…

Юстасъ снова перебилъ меня:

— Вы увѣрены, что вашъ дядя такъ выразился! спросилъ онъ, пристально глядя мнѣ въ глаза.

— Да, совершенно увѣрена. Но вѣдь я не раздѣляю его мнѣній. Помните это, Юстасъ.

Онъ неожиданно прижалъ меня къ груди и впился въ меня своими глазами. Мнѣ невольно стало страшно.

— Прощайте, Валерія, сказалъ онъ; — выйдя замужъ за болѣе счастливаго человѣка, сохраните обо мнѣ добрую память.

Онъ хотѣлъ удалиться, но я повисла на его шеѣ внѣ себя и дрожа всѣмъ тѣломъ.

— Что вы хотите сказать? спросила я, какъ только могла вымолвить слово; — я твоя и не буду никогда принадлежать никому другому. Что я сказала, что я сдѣлала, чтобъ заслужить такое жестокое обращеніе?

— Мы должны разстаться, ангелъ мой, грустно отвѣчалъ онъ; — ты ни въ чемъ не виновата; это ужь моя несчастная судьба. Какъ можешь ты, милая Валерія, выдти за человѣка, подозрительнаго твоимъ родственникамъ и друзьямъ? Я до сихъ поръ велъ одинокую, мрачную жизнь. Я никогда не встрѣчалъ ни въ одной женщинѣ такого сочувствія и поддержки, какъ въ тебѣ. Тяжело отказаться отъ тебя и возвратиться къ прежней жизни. Но я долженъ принести эту жертву ради тебя. Я понимаю такъ-же мало, какъ и ты, это письмо. Твой дядя мнѣ, однако, не повѣритъ, что-бы я ни сталъ говорить. Поцѣлуй меня въ послѣдній разъ, Валерія, и прости за то, что я такъ пламенно и страстно тебя любилъ. Прости на вѣки!

Я держала его безумно, изо всей силы. Его взглядъ приводилъ меня въ отчаяніе, а слова — въ бѣшенство.

— Иди куда хочешь, сказала я, — но я пойду за тобою! Друзья, добрая слава, мнѣ все ни по чемъ. О, Юстасъ, я женщина! не своди меня съума. Я не могу жить безъ тебя. Я хочу я буду твоей женою.

Не успѣла я произнести этой дикой, пламенной рѣчи, какъ разразилась истерическими рыданіями.

Онъ уступилъ. Онъ утѣшилъ меня своимъ очаровательнымъ голосомъ и нѣжными ласками. Онъ призвалъ въ свидѣтели свѣтлое небо, разстилавшееся надъ нашими головами, что посвятитъ мнѣ всю свою жизнь. Онъ поклялся въ самыхъ краснорѣчивыхъ, пламенныхъ выраженіяхъ мыслить и днемъ, и ночью только о томъ, чтобъ сдѣлаться достойнымъ моей любви. Какъ благородно онъ исполнилъ свою клятву! Сердца наши были обвѣнчаны въ эту памятную ночь и вѣнчаніе передъ алтаремъ Всевышняго только подтвердило наши клятвы. Боже мой! какая жизнь мнѣ предстояла! На землѣ немыслимо большее блаженство!

Я снова подняла голову съ его груди для отраднаго убѣжденія, что онъ подлѣ меня, — онъ, моя жизнь, моя любовь, мой мужъ, мой собственный!

Не вполнѣ сознавая еще переходъ отъ всепоглощающихъ воспоминаній къ блаженной дѣйствительности, я припала щекой къ его щекѣ и нѣжно промолвила:

— О! какъ я тебя люблю! Какъ я тебя люблю!

Черезъ минуту я отскочила отъ него. Сердце мое замерло. На щекѣ я почувствовала что-то — слезу.

Я не плакала… я была слишкомъ счастлива!

Лицо его было отвернуто отъ меня. Я схватила его за голову обѣими руками и насильно повернула къ себѣ.

Я взглянула на него и увидала, что у моего мужа, въ день нашей свадьбы, глаза были полны слезъ.

ГЛАВА III. На Рамсгэтскомъ берегу.

Юстасъ успокоилъ меня, по хотя страхъ во мнѣ исчезъ, умъ мой не былъ удовлетворенъ его аргументами.

Онъ увѣрялъ, что думалъ о контрастѣ между его прежней и теперешней жизнью. Горькія воспоминанія о прожитыхъ имъ годахъ внушали ему мрачное сомнѣніе, съумѣетъ-ли онъ сдѣлать мою жизнь счастливой. Онъ спрашивалъ себя: не ветрѣтилъ-ли онъ меня слишкомъ поздно? Не былъ-ли онъ слишкомъ озлобленнымъ горькими ударами судьбы, разочарованнымъ для брачной жизни? Подобная мысль, овладѣвъ его умомъ, наполнила глаза его слезами, но теперь онъ умолялъ меня, во имя нашей любви, забыть объ этой минутной его слабости.

Я простила ему, утѣшила, воскресила его, но по временамъ

невольно вспоминала съ безпокойствомъ объ его смущеніи и спрашивала себя, дѣйствительно-ли мой мужъ былъ со мной откровененъ, какъ я съ нимъ?

Мы вышли изъ вагона въ Рамсгэтѣ.

Сезонъ купанья только-что окончился и маленькій городокъ былъ совершенно пустъ. Въ программу нашего брачнаго путешествія входила поѣздка по Средиземному морю на яхтѣ, одолженной Юстасу однимъ изъ его пріятелей. Мы оба любили море и желали, въ виду обстоятельствъ, сопровождавшихъ нашу свадьбу, избѣгнуть на время друзей и знакомыхъ. Съ этой цѣлью, обвѣнчавшись въ Лондонѣ самымъ скромнымъ образомъ, мы отправились въ Рамсгэтъ, куда яхта должна, была придти за нами. Изъ этого порта мы могли отправиться въ море, не обративъ на себя ничьего вниманія, на что нельзя было надѣяться въ обычной стоянкѣ яхтъ на островѣ Вайтѣ.

Въ Рамсгэтѣ мы прожили три дня, — три одинокіе, прелестные дня безоблачнаго счастья, которые никогда болѣе не повторятся во всю нашу жизнь.

На четвертый день утромъ передъ разсвѣтомъ случилось нѣчто, поразившее меня своей новизной. Я вдругъ проснулась съ какимъ-то нервнымъ безпокойствомъ, котораго никогда прежде не знавала. Дома всегда смѣялись надъ моимъ непробуднымъ сномъ, и, дѣйствительно, какъ только голова моя прикасалась къ подушкѣ, сонъ смыкалъ глаза и меня будилъ только стукъ въ дверь горничной. Всегда и во всѣхъ обстоятельствахъ я до той минуты наслаждалась безмятежнымъ сномъ ребенка.

Теперь я проснулась безъ всякой видимой причины, за нѣсколько часовъ до того времени, когда я всегда вставала. Я старалась снова заснуть, но не могла. Нервы мои были такъ странно настроены, что мнѣ не лежалось въ постели. Мужъ крѣпко спалъ. Боясь его обезпокоить, я тихонько встала и, надѣвъ пеньюаръ и туфли, подошла къ окну.

Солнце только-что всходило надъ зеркальной поверхностью моря. Величественное зрѣлище, открывавшееся передо мною, на минуту успокоило мои нервы, но вскорѣ прежнее тревожное чувство овладѣло мною. Я стала тихими, медленными шагами ходить по комнатѣ. Черезъ нѣсколько минутъ мнѣ это надоѣло и, опустившись въ кресло, я взяла книгу, но она не могла привлечь коего вниманія, мысли мои были далеко, и я снова встала. Я взглянула на Юстаса и мнѣ показалось, что никогда онч.» не былъ такъ хоромъ, какъ въ этомъ безмятежномъ снѣ, и что никогда я его такъ не любила. Потомъ я возвратилась къ окну; прекрасное утро не имѣло для меня прелести. Я сѣла къ туалету и посмотрѣла на себя въ зеркало. Какъ я была блѣдна я разстроена отъ ранняго пробужденія! Я снова встала, не зная, что дѣлать. Заключеніе въ четырехъ стѣнахъ этой комнаты мнѣ было нестерпимо; я отворила дверь и вышла въ уборную мужа, надѣясь, что перемѣна мѣста меня успокоитъ.

Первое, что мнѣ бросилось въ глаза, былъ открытый несессеръ Юстаса, на туалетномъ столѣ.

Я вынула изъ одного отдѣленія стоянки съ духами, банки съ помадой, щетки, гребни, ножики и ножницы, изъ другого — письменныя принадлежности. Я понюхала духи и помаду, обтерла платкомъ стклянки и мало-по-малу выбрала изъ несессера все, что въ немъ находилось. Внутри онъ былъ обитъ синимъ бархатомъ и на днѣ виднѣлась синяя-же ленточка. Дернувъ за нее, я приподняла дно; оно было фальшивое и подъ нимъ находился потайной ящикъ для бумагъ и писемъ. При моемъ странномъ, капризномъ, инквизиціонномъ настроеніи мнѣ приносило удовольствіе вынимать бумаги, также какъ и вещи.

Тутъ были уплаченные счета, нисколько меня не интересовавшіе, письма, которыя я, конечно, не открыла, а только прочитала адресы, и въ самомъ низу фотографическая карточка, повернутая лицомъ ко дну ящика. На задней ея сторонѣ была надпись:

«Моему милому сыну Юстасу».

Это была его мать! Это была женщина, которая такъ упорно и безжалостно противилась нашему браку!

Я поспѣшно повернула фотографію, ожидая увидѣть женщину съ злымъ, суровымъ выраженіемъ лица. Къ величайшему моему изумленію, въ этомъ лицѣ виднѣлись остатки поразительной красоты, а выраженіе его, хотя рѣшительное, было доброе, нѣжное, привѣтливое. Сѣдые волосы ея ниспадали изъ-подъ простенькаго чепца маленькими старомодными буклями. Надъ самымъ ртомъ у нея было маленькое родимое пятнышко, которое придавало характеристическую особенность ея лицу. Я долго смотрѣла на этотъ портретъ, изучая всѣ его черты. Эта женщина, оскорбившая монл и моихъ родственниковъ, была, повидимому, замѣчательной, пріятной особой, знакомство съ которой для всякаго было-бы честью и удовольствіемъ.

Я глубоко задумалась. Фотографическій портретъ какъ-то странно успокоилъ меня.

Вдругъ раздался бой часовъ въ столовой. Я акуратно положила всѣ вещи въ несессеръ, начиная съ фотографіи, точно въ такомъ порядкѣ, въ какомъ онѣ лежали прежде, и возвратилась въ спальню. Взглянувъ на мужа, по- прежнему спавшаго безмятежно, я невольно спросила себя: почему добрая, милая мать его такъ упорно старалась насъ разлучить, такъ безжалостно противилась нашему браку?

Могла-ли я задать этотъ вопросъ Юстасу по его пробужденіи? Нѣтъ, я боялась зайти такъ далеко. Между нами было условлено, хотя и безмолвно, никогда не упоминать объ его матери, и къ тому-же онъ могъ разсердиться, узнавъ, что я открывала потайной ящикъ несессера.

Въ это утро послѣ завтрака мы получили извѣстіе объ яхтѣ. Она благополучно пришла въ портъ и шкиперъ дожидался приказаній моего мужа.

Юстасъ не пригласилъ меня отправиться съ нимъ на яхту, говоря, что ему надо было сдѣлать нѣкоторыя распоряженія, вовсе не интересныя для женщины; надо было озаботиться о провизіи, водѣ, компасѣ и морской картѣ. Поэтому онъ просилъ, чтобъ я его подождала дома. Погода была прекрасная и я заявила желаніе погулять по берегу; хозяйка, у которой мы нанимали квартиру, предложила пойти со мною, и мы сговорились, что пойдемъ по направленію къ Вродстэрсу, а Юстасъ, окончивъ свои дѣла, догонитъ насъ.

Черезъ полчаса мы съ хозяйкой уже были на берегу, представлявшемъ въ этотъ прекрасный осенній день прелестное зрѣлище. Свѣтлое небо, свѣжій вѣтеръ, волнующееся море подъ блестящими лучами солнца, искрящійся песокъ, безконечное количество кораблей, величественно скользившихъ по волнамъ, — это было такъ красиво, такъ очаровательно, что если-бы я была одна, то, кажется, стала-бы плясать, какъ ребенокъ, отъ удовольствія. Мое счастливое настроеніе нарушалось только неумолкаемой болтовней хозяйки. Это была добрая, услужливая, но пустая женщина, которая говорила безъ умолка, хотя я ея вовсе не слушала; она постоянно пересыпала свой разговоръ словами, «послушайте, м-съ Вудвиль, вотъ видите, м-съ Вудвиль», что мнѣ казалось неприличной фамильярностью, такъ-какъ она по своему положенію въ свѣтѣ стояла гораздо ниже меня.

Мы гуляли около получаса, когда поравнялись съ какой-то дамой.

Въ ту самую минуту, какъ мы проходили мимо нея, она вынула изъ кармана платокъ и нечаянно уронила письмо. Я нагнулась и, поднявъ его, подала незнакомой дамѣ.

Она обернулась, чтобъ меня поблагодарить. Я широко открыла глаза отъ изумленія: передо мной стоялъ оригиналъ фотографическаго портрета, находившагося въ несессерѣ моего мужа. Передо мною стояла его мать. Я тотчасъ признала ея маленькія, старомодныя букли, доброе, привѣтливое выраженіе лица я родимое пятнышко надъ верхней губой. Не могло быть никакого сомнѣнія. Это была его мать!

Старушка, естественно, приписала мое смущеніе застѣнчивости и любезно вступила со мною въ разговоръ. Черезъ минуту я шла рядомъ съ той самой женщиной, которая упорно отказывалась принять меня въ свое семейство; я была очень взволнована, не зная, слѣдовало-ли мнѣ въ отсутствіи мужа взять на себя отвѣтственность и открыть ей, кто я.

Вскорѣ, однако, болтливая хозяйка, идя по другую сторону моей свекрови, порѣшила этотъ вопросъ. Я случайно замѣтила, что мы, должно быть, скоро достигнемъ цѣли нашей прогулки — селенія Бродстэрсъ, и она тотчасъ отвѣтила:

— О, нѣтъ, м-съ Вудвиль, намъ еще далеко идти.

Я взглянула съ трепещущимъ сердцемъ на старуху, но, къ величайшему моему изумленію, ея лицо не дрогнуло. Старая м-съ Вудвиль продолжала говорить съ молодой м-съ Вудвиль такъ-же спокойно, какъ-бы она никогда въ жизни не слышала своей фамиліи.

Въ моемъ лицѣ и манерахъ, вѣроятно, сказывалось смущеніе, потому-что, случайно взглянувъ на меня, она остановилась и добродушно сказала:

— Мнѣ кажется, вы слишкомъ устали, вы очень блѣдны и изнурены. Присядьте и понюхайте моего спирта.

Я послѣдовала за нею и опустилась на обломокъ скалы. Я смутно слышала болтовню хозяйки, которая по-прежнему не умолкала, выражая мнѣ свое сочувствіе и сожалѣніе; я машинально взяла стклянку со спиртомъ изъ рукъ свекрови, которая обращалась со мной, какъ съ незнакомкой, хотя слышала мою фамилію.

Если-бъ я думала только о себѣ, то непремѣнно тутъ-же вступила-бы съ нею въ объясненіе, но мнѣ надо было взять въ соображеніе интересы Юстаса, а я не знала, въ дружескихъ или непріязненныхъ отношеніяхъ находился онъ съ матерью. Что-же мнѣ было дѣлать?