Император Иоанн Антонович и его родственники (Брикнер) — ДО

ИМПЕРАТОРЪ ІОАННЪ АНТОНОВИЧЪ * И ЕГО РОДСТВЕННИКИ

(1741—1807)

Окончаніе. См. № 105 Русск. Вѣстн.

2. Шлюссельбургская катастрофа въ 1764 году.

Роскошь и великолѣпіе окружали колыбель Іоанна Антоновича. Двухмѣсячный младенецъ, послѣ смерти Анны Іоанновны, былъ провозглашенъ императоромъ. На подушкѣ покрытой порфирой, малютку выносили на торжественныхъ выходахъ двора; вельможи и всѣ государственные чины лобызали его ножку; императора показывали въ окно народу и войску и громкое ура привѣтствовало царственнаго малютку. Дни его тезоименитства и рожденія, равно какъ подобные же дни его родителей, ознаменовывались торжественными праздниками, обѣдами, придворными балами, фейерверками, иллюминаціями и поздравительными одами.... Преосвященный Амвросій, профессоръ Штелинъ, надзорный совѣтникъ Юнкеръ, студентъ Михайло Ломоносовъ, въ стихахъ и прозѣ льстили правительницѣ и ея сыну, въ выспреннихъ фразахъ пророчили императору жизнь долгую, царствованіе славное великими дѣяніями, безсмертіе въ потомствѣ и пр. По случаю его вступленія на престолъ чеканена медаль, на которой видно изображеніе Іоанна: подымающаяся къ небесамъ императрица Анна Іоанновна ему подаетъ корону.

Годомъ позже, маленькій императоръ превратился въ арестанта, и двадцатью четырьмя годами позже, этотъ арестантъ былъ убитъ въ Шлюcсельбургѣ, потому что хотѣли освободить его изъ заключенія.

Мы уже знаемъ о путешествіяхъ Іоанна изъ Петербурга въ Ригу и Дюаамюнде, оттуда въ Раненбургъ, затѣмъ въ Ходмогоры и наконецъ въ 1756 году въ Шлюссельбургъ.

Въ публикѣ между тѣмъ, какъ видно изъ позднѣйшихъ разказовъ, ходили разные слухи о дѣтствѣ Іоанна. Такъ напримѣръ Сальдернъ разказываетъ въ своемъ сочиненіи о Петрѣ III что Іоаннъ до пятилѣтняго возраста находился въ какомъ-то монастырѣ подъ надзоромъ монаховъ, а затѣмъ его предоставили надзору одного вполнѣ преданнаго императрицѣ полковника. Этому полковнику было вмѣнено въ обязанность не обучать его грамотѣ. Чрезъ одного караульнаго солдата однако Іоаннъ узналъ о своемъ происхожденіи, послѣ чего императрица, получивъ извѣстіе чрезъ полковника о такомъ нарушеніи тайны, велѣла привезти Іоанна въ Москву, а оттуда онъ былъ отправленъ въ Шлюссельбургъ.

По другому разказу, Іоаннъ, между тѣмъ какъ его родственники были отправлены въ Холмогоры, оставался въ Раненбургѣ. Оттуда одинъ монахъ хотѣлъ увезти его за границу. Бѣглецы однако были остановлены въ Смоленскѣ, а послѣ этого Іоаннъ содержался въ Валдаѣ и наконецъ лишь отсюда былъ отправленъ въ Шлюссельбургъ.

Фельдмаршалъ Миннихъ въ своемъ сочиненіи Ebauche sur la forme du gouvernement en Russie, говоритъ что Іоанна уже въ 1746 году перевезли изъ Холмогоръ въ Шлюссельбургъ.

Изъ приведенныхъ нами выше данныхъ, основанныхъ на архивномъ матеріалѣ, видно что Іоаннъ въ 1744 году былъ отправленъ въ Холмогоры, гдѣ онъ содержался нѣсколько лѣтъ.

За нѣсколько лѣтъ до 1756 года мы имѣемъ очень мало данныхъ о Іоаннѣ. Въ приведенной выше описи бумагамъ относящимся къ Брауншвейгской фамиліи, встрѣчаются данныя о пребываніи Іоанна въ Холмогорахъ, относящіяся къ ноябрю 1751 года. Такъ какъ о подполковникѣ Миллерѣ и его пребываніи въ Холмогорахъ говорится еще въ декабрѣ 1753 года, то едва ли монетъ подлежать сомнѣнію что вмѣстѣ съ нимъ въ продолженіе всего этого времени въ Холмогорахъ находился и Іоаннъ, о которомъ г. Соловьевъ разказываетъ, на основаніи документовъ, что въ 1756 году его изъ Холмогоръ отправили въ Шлюссельбургъ. По всей вѣроятности несчастный юноша спокойно оставался въ Холмогорахъ непрерывно въ продолженіе двѣнадцати лѣтъ. За то совсѣмъ невѣроятнымъ кажется пребываніе Іоанна въ Валдаѣ или въ Москвѣ на пути въ Шлюссельбургъ, потому что ни то, ни другое мѣсто не находятся на пути между Холмогорами и Шлюссельбургомъ, и наконецъ потому что мы имѣемъ архивныя данныя о пребываніи Іоанна въ Шлюссельбургѣ въ 1757 году.

До чего доходила нелѣпость разказовъ относительно Іоанна, видно между прочимъ изъ замѣтки въ сочиненіи Сумарокова о Екатеринѣ II, будто «императрицѣ Елисаветѣ предлагали вступить съ Іоанномъ въ супружество, чтобы тѣмъ уничтожить на будущее время возстанія всякаго рода». Елисавета родилась въ 1709 году, значитъ она была тридцатью однимъ годомъ старше Іоаина.

Нѣсколько странны кажутся разказы о томъ что Елисавета въ 1756 году велѣла привезти Іоанна въ Петербургъ въ закрытомъ экипажѣ, что она видѣла его два раза: однажды въ домѣ Воронцова, а второй разъ въ домѣ графа Петра Шувалова, и что онъ, бесѣдуя съ императрицей, не зналъ съ кѣмъ онъ говорилъ. Трудно отрицать возможность такого свиданія; однако подробности въ разказахъ объ этомъ случаѣ, напримѣръ разныя данныя объ его красотѣ, краснорѣчіи и слезахъ и т. д. весьма сомнительны.

О темницѣ въ которой содержался Іоаннъ въ Шлюссельбургѣ распространены были самые мрачные разказы. У одного современнаго писателя встрѣчается слѣдующее описаніе: «Небольшія окна каземата были закрыты, дневной свѣтъ не проникалъ сквозь нихъ, свѣчи горѣли безпрестанно. Не имѣя при себѣ часовъ, арестантъ не зналъ времени дня и ночи. Было время когда офицерамъ сторожившимъ его было запрещено бесѣдовать съ нимъ или отвѣчать на его вопросы. Онъ не умѣлъ ни читать, ни писать; одиночество сдѣлало его задумчивымъ; мысли его не всегда были въ порядкѣ; тѣло его было очень нѣжно, потому что онъ не выходилъ на воздухъ; онъ весь обросъ бородою и находилъ удовольствіе расчесывать ее и пр.»

Гораздо любопытнѣе чѣмъ такіе разказы современниковъ, не имѣвшихъ возможности знать подробно о пребываніи Іоанна въ Шлюссельбургѣ, нѣкоторые документы сообщенные г. Соловьевымъ въ двадцать второмъ томѣ его сочиненія Исторія Россіи и представляющіе ясное изображеніе житьябытья бывшаго императора въ Шлюссельбургѣ.

Надзоръ за нимъ былъ порученъ гвардіи капитану Шубину, который получилъ такую инструкцію отъ Ал. Ив. Шувалова вѣдавшаго тайныя дѣла послѣ Ушакова: «Быть у онаго арестанта вамъ самому, и Ингерманландскаго пѣхотнаго полка прапорщику Власьеву, а когда за нужное найдете, то быть и сержанту Лукѣ Чекину въ той казармѣ дозволяется, а кромѣ жь васъ и прапорщика въ ту казарму никому ни для чего не входить, чтобъ арестанта видѣть никто не могъ, такожь арестанта изъ казармы не выпускать; когда жь для убиранія въ казармѣ всякой нечистоты кто впущенъ будетъ, тогда арестанту быть за ширмами чтобъ его видѣть не могли. Гдѣ вы обрѣтаться будете, запрещается вамъ и командѣ вашей подъ жесточайшимъ гнѣвомъ ея императорскаго величества никому не писать; когда жь имѣть будете писать въ домъ вашъ, то не именуя изъ котораго мѣста при прочихъ репортахъ присылать, напротивъ которыхъ и къ вамъ обратно письма присылать будутъ отъ меня чрезъ майора Бередникова (шлюссельбургскаго коменданта). Арестанту пища опредѣлена въ обѣдъ по пяти и въ ужинъ по пяти жь блюдъ, въ каждый день вина по одной, полпива по шести бутылокъ, квасу потребное число. Въ которомъ мѣстѣ арестантъ содержится, и далеколь отъ Петербурга или отъ Москвы, арестанту не сказывать, чтобъ онъ не зналъ. Вамъ и командѣ вашей, кто допущенъ будетъ арестанта видѣть, отнюдь никому не сказывать каковъ арестантъ, старъ или молодъ, Русскій или иностранецъ, о чемъ подтвердить подъ смертною казнію коли кто скажетъ.»

За болѣзнію Шубина отправленъ былъ капитанъ Овцынъ, къ которому Шуваловъ писалъ 30го ноября 1757 года: «Въ инструкціи вашей упоминается чтобы въ крѣпость, хотя бъ и фельдмаршалъ и подобный имъ, никого не впущать и комнаты его императорскаго высочества великаго князя Петра Ѳедоровича камердинера Карловича въ крѣпость не пускать и объявить ему что безъ указа тайной канцеляріи пускать не велѣно.»

Въ этихъ инструкціяхъ заключается ясное доказательство что правительство опасалось появленія какой-либо партіи въ пользу Іоанна. То обстоятельство что въ Петербургѣ считали вѣроятнымъ появленіе у воротъ Шлюссельбургской крѣпости камердинера наслѣдника престола, заставляетъ думать что Петръ Ѳеодоровичъ нѣкоторымъ образомъ сочувствовалъ Іоанну Антоновичу. Мы увидимъ ниже что Петръ, вступивъ на престолъ, намѣревался значительно смягчить судьбу арестанта. Изъ инструкціи Овцыну видно что императрица Елисавета вѣроятно имѣла нѣкоторое основаніе безпокоиться на счетъ претендента содержавшагося въ Шлиссельбургѣ, и что поэтому чрезвычайныя мѣры предосторожности считались не лишними.

Перемѣняя мѣстопребываніе Іоанна, правительство, какъ мы видѣли, старалось оставлять публику въ невѣдѣніи относительно того мѣста гдѣ находился бывшій императоръ. Эта цѣль и была достигнута. Весьма лишь не многія лица знали о пребываніи Іоанна въ Шлиссельбургѣ. Изъ дѣла Мировича мы знаемъ что когда одинъ изъ подсудимыхъ, подпоручикъ Чефаридзевъ, спросилъ другаго, регистратора Безсонова, въ Шлиссельбургѣ, знаетъ ли онъ кто находится въ казематѣ подъ № 1, то Безсоновъ отвѣчалъ отрицательно. Авторъ сочиненія Histoire d’Ivan III, писавшій подъ непосредственнымъ впечатлѣніемъ извѣстія о смерти Іоанна, прямо говоритъ что очень долгое время не знали и слѣдовъ причта, такъ что даже начали думать что разказъ о существованіи его есть басня, пока наконецъ послѣ шлюссельбургской катастрофы не сдѣлалось извѣстнымъ мѣсто гдѣ онъ содержался. Даже высокопоставленный сановникъ, сенаторъ Неплюевъ, описывая впечатлѣніе произведенное на него извѣстіемъ о кончинѣ Іоанна, увѣряетъ что «о томъ что тотъ несчастно рожденный принцъ былъ въ Шлюссельбургѣ, мы прежде и не вѣдали».

Публика, однако, хотя и не зная точно о мѣстопребываніи Іоанна, старалась составить себѣ понятіе о характерѣ и способностяхъ узника. Говорили о его красотѣ и любезности, о его талантахъ и о нравственномъ величіи съ которымъ онъ переносилъ свою судьбу, о ясности съ которою онъ размышлялъ о своемъ положеніи. Иные разказывали что вопреки всѣмъ запрещеніямъ, онъ научился грамотѣ у своего отца; по другимъ извѣстіямъ, его наставникомъ при обученіи грамотѣ былъ какой-то нѣмецкій офицеръ (ужь не Миллеръ ли?). Авторъ сочиненія Histoire d’Iwan уже изъ того обстоятельства что правительство считало принца опаснымъ, выводитъ заключеніе что Іоаннъ не только не былъ идіотомъ, какъ разглашали, а чрезвычайно способнымъ человѣкомъ.

Но не безъ основанія правительство утверждало что Іоаннъ Антоновичъ идіотъ. Въ своемъ манифестѣ о кончинѣ Іоанна, Екатерина говорила о немъ что «онъ не зналъ ни людей, ни разсудка, не умѣлъ доброе отличить отъ худаго, такъ какъ и не могъ при томъ чтеніемъ книгъ жизнь свою пробавлять, а за едино блаженство себѣ почиталъ довольствоваться мыслями тѣми въ которыя лишеніе смысла человѣческаго его приводило». Также и Панинъ разказывалъ англійскому посланнику что принцъ былъ въ совершенномъ помѣшательствѣ.

Все это подтверждается донесеніями офицеровъ находившихся при Іоаннѣ. Въ маѣ 1759 года Овцынъ писалъ: «Объ арестантѣ доношу что онъ здоровъ, и хотя въ немъ, болѣзни никакой не видно, только въ умѣ нѣсколько помѣшался, что его портятъ шептаньемъ, дутьемъ, пусканьемъ изо рта огня и дыма; кто въ постели легка повернется или ногу переложитъ, за то сердится, сказываетъ шепчутъ и тѣмъ его портятъ; приходилъ разъ къ подпоручику чтобъ его бить и мнѣ говорилъ чтобъ его унять, и ежели не уйму, то онъ станетъ бить; когда я стану разговаривать (разубѣждать), то и меня такимъ же еретикомъ называетъ; ежели въ сѣняхъ и на галлереи часовой стукнетъ или кашлянетъ, за то сердится.» Въ іюнѣ: «Арестантъ здоровъ, а въ поступкахъ также какъ и прежде не могу понять, воистину ль онъ въ умѣ помѣшался или притворничествуетъ. Сего мѣсяца 10го числа осердился что не далъ ему ножницъ; схвативъ меня за рукавъ, кричалъ что когда онъ говоритъ о порчѣ чтобы смотрѣть на лицо его прилежно, и будто я съ нимъ говорю грубо, а подпоручику, крича, говорилъ: смѣешь ли ты, свинья, со мною говорить? садился на окно: я опасенъ чтобы, разбивъ стекло, не бросился вонъ; и когда говорю чтобы не садился, не слушаетъ и многія безпокойства дѣлаетъ. Во время обѣда за столомъ всегда кривляетъ ротъ, головой и ложкой на меня, также и на прочихъ, взмахиваетъ и многія другія проказы дѣлаетъ. Стараюсь ему угождать, только ничѣмъ не могу, и что болѣе угождаю, то болѣе безпокойствуетъ. 14го числа, по обыкновенію своему, говорилъ мнѣ о порчѣ; я сказалъ ему: „пожалуй оставь, я этой пустоты болѣе слушать не хочу“, потомъ пошелъ отъ него прочь. Онъ, схватя меня за рукавъ, съ великимъ сердцемъ рванулъ такъ что тулупъ изорвалъ. Я, боясь чтобъ онъ не убилъ, закричалъ на него: „что ты меня бить хочешь! поэтому я тебя уйму“. И еслибъ я не вышелъ изъ казармы, онъ бы меня убилъ. Опасаюсь чтобы не согрѣшить, ежели не донести что онъ въ умѣ не помѣшался, однакожь весьма сомнѣваюсь, потому что о прочемъ обо всемъ говоритъ порядочно, доказываетъ Евангеліемъ, Апостоломъ, Минеею, Прологомъ, Маргаритою и прочими книгами, сказываетъ въ которомъ мѣстѣ и въ Житіи котораго святаго пишется; когда я говорилъ ему что напрасно сердится, чѣмъ прогнѣвляетъ Бога и много себѣ худа сдѣлаетъ, на что говоритъ: ежелибъ онъ жилъ съ монахами въ монастырѣ, то бы не сердился, тамъ еретиковъ нѣтъ; и часто смѣется только весьма скрытно; понѣшнее время предъ прежнимъ гораздо болѣе безпокойствуетъ.» Въ іюлѣ: «Прикажите кого прислать, истинно возможности нѣтъ; я и о нихъ (офицерахъ) весьма сомнѣваюсь что нарочно раздражаютъ; не знаю что дѣлать, всякій, часъ боюсь что кого убьетъ; пока репортъ писалъ, нѣсколько разъ принужденъ былъ входить къ нему для успокоиванія, и много разъ старается о себѣ кто такой сказывать, только я, запрещая ему, выхожу вонъ.»

По приказанію Шувалова, Овцынъ спросилъ у арестанта кто онъ? Сначала онъ отвѣтилъ что онъ человѣкъ великій, и одинъ подлый офицеръ то у него отнялъ и имя перемѣнилъ; а потомъ назвалъ себя принцемъ. «Я ему сказалъ», писалъ Овцынъ, «чтобъ онъ о себѣ той пустоты не думалъ и впредь того не вралъ, на что, весьма осердясь на меня, закричалъ для чего я смѣю ему такъ говорить и запрещать такому великому человѣку. Я ему повторялъ чтобъ онъ этой пустоты конечно не думалъ и не вралъ и ему то приказываю повелѣніемъ, на что онъ закричалъ: я и повелителя не слушаю, лотомъ еще два раза закричалъ что онъ принцъ и пошелъ съ великимъ сердцемъ ко мнѣ; я, боясь чтобъ онъ не убилъ, вышелъ за дверь и опять, помедля, къ нему вошелъ: онъ, бѣгая по казармѣ въ великомъ сердцѣ, шепталъ что не слышно. Видно что нонѣ гораздо болѣе прежняго помѣшался; дня три какъ въ лицѣ, кажется, нѣсколько почернѣлъ, и чтобъ отъ его не робѣть, въ томъ, высоко сіятельнѣйшій графъ, воздержаться не могу; одинъ остаться не могу; когда станетъ шалить и сдѣлаетъ странную рожу, отъ чего я въ лицѣ измѣнюсь; онъ, то видя, болѣе шалитъ.»

Однажды Іоаннъ Антоновичъ началъ бранить Овцына неприличными словами и кричалъ: «Смѣешь ты на меня кричать: я здѣшней Имперіи принцъ и государь вашъ.» По приказу Шувалова, Овцынъ сказалъ арестанту что «если онъ пустоты своей врать не отстанетъ, также и съ офицерами Драться, то все платье отъ него отберутъ и пища ему не такая будетъ.» Услыхавъ это, арестантъ спросилъ: «Кто такъ велѣлъ сказать?» «Тотъ кто всѣмъ намъ командиръ», отвѣчалъ Овцынъ. «Все это вранье», сказалъ Іоаннъ, «и никого не слушаюсь, развѣ сама императрица мнѣ прикажетъ.»

Въ сентябрѣ 1759 года арестантъ велъ себя нѣсколько смирнѣе, потомъ опять сталъ браниться и драться и не было спокойнаго часа; съ ноября опять сталъ смиренъ и послушенъ. Въ апрѣлѣ 1760 года Овцынъ доносилъ: «Арестантъ здоровъ и временемъ безпокоенъ, а до того всегда его доводятъ офицеры, всегда его дразнятъ.» Въ 1761 году придумали средство лѣчить его отъ безпокойства, не давали чаю, не давали чулокъ крѣпкихъ, и онъ присмирѣлъ совершенно.

Власьевъ и Чекинъ, находившіеся при Іоаннѣ Антоновичѣ восемь лѣтъ, показали послѣ кончины его, во время слѣдствія произведеннаго надъ Мировичемъ, что принцъ «обладалъ совершеннымъ здоровьемъ, но былъ косноязыченъ: не только произношеніе словъ съ крайнѣйшею трудностію и столь неразумительно производилъ что постороннимъ почти вовсе, а намъ, яко безотлучно при немъ находившимся, весьма трудно словъ его понять можно было; но еще для сего крайне неразумительнаго словопроизводства подбородокъ своей рукою поддерживалъ и къ верху привздымалъ; и къ тому принужденнымъ находился что безъ того и произносимыхъ словъ хоть мало понятными произвесть былъ не въ состояніи. При ѣдѣ былъ Жаденъ и неразборчивъ. Ни единаго, во время 8 лѣтъ, нами момента не примѣчено въ коемъ бы онъ настоящимъ употребленіемъ разума пользовался. Не взирая на косноязычество, безпрестанно самъ вопросы себѣ чиня и отвѣтствуя, говорилъ такія коловратныя слова что всякому человѣку себя вообразить трудно, объявляя по часту о себѣ что онъ необыкновеннаго и преимущественнаго предъ нами и прочими людьми сложенія состоитъ, и что тѣло его есть принца Іоанна, назначеннаго предъ симъ императоромъ россійскимъ, который уже издавна отъ міра отшелъ, а самымъ дѣломъ онъ есть небесный духъ, а именно Св. Григорій, который на себя принялъ образъ и тѣло Іоанна, почему, презирая насъ и всѣхъ имъ видимыхъ человѣкъ, самомерзѣйшими тварями почиталъ. Сказывалъ что онъ часто въ небѣ бываетъ, что произносимыя нами слова и изнутри исходящій духъ — нечистый и огненный состоитъ, называлъ еретиками и опорочивалъ насъ въ томъ что какъ мы другъ предъ другомъ, такъ и предъ образами святыми поклоняемся, симъ мерзость и непотребство наше оказывается, а небесные де духи, изъ числа коихъ и онъ, никому поклоняться не могутъ. Очень хотѣлось ему быть митрополитомъ.» Власьевъ и Чекинъ возражали ему «что митрополитомъ быть ему нельзя, потому что митрополитъ и образамъ и людямъ кланяется; Иванъ отвѣчалъ что попроситъ у Бога дозволенія временемъ и поклоны чинить. Былъ сердитаго, горячаго и свирѣпаго нрава и никакого противорѣчія не сносилъ.»

Вотъ каковъ былъ несчастный арестантъ, бывшій императоръ; онъ едва ли могъ считаться опаснымъ претендентомъ. Быть-можетъ онъ какъ-нибудь и научился грамотѣ. Знакомство съ духовною литературой можетъ, пожалуй, заставить думать что онъ, въ самомъ дѣлѣ, между 1754 и 1756 годами находился нѣкоторое время въ какомъ-нибудь монастырѣ. Хотя онъ, какъ видно, и зналъ о своемъ происхожденіи, и вѣроятно тѣмъ болѣе страдалъ отъ грубаго съ нимъ обращенія офицеровъ, однако велъ себя не какъ принцъ или вообще какъ представитель высокаго общества, а совершенно усвоилъ себѣ пріемы той среды въ которой онъ находился съ дѣтства. Къ тому же въ его помѣшательствѣ нельзя сомнѣваться.

Послѣ Елисаветы на престолъ вступилъ Петръ III. Чрезвычайно любопытно то обстоятельство что въ публикѣ тогда ходили слухи будто императрица въ послѣднее время своего царствованія хотѣла назначить наслѣдникомъ престола не Петра Ѳедоровича, а Іоанна Антоновича. По крайней мѣрѣ бывшій митрополитъ Ростовскій, Арсеній Малевичъ, содержавшійся арестантомъ въ Корельскомъ монастырѣ, осуждая образъ дѣйствій правительства въ отношеніи къ Мировичу и Іоанну, говорилъ между прочимъ о Елисаветѣ что она «бывшаго государя (Петра III) не любила и не хотѣла чтобъ онъ былъ послѣ нея преемникомъ престола. Ивана-то жь Антоныча поближе и привезли для того чтобъ онъ послѣ ея престолъ принялъ.» Эти слова возбудили особенный гнѣвъ императрицы Екатерины. Въ «проектѣ указа объ Арсеніѣ», составленномъ при содѣйствіи самой императрицы, сказано въ четвертомъ пунктѣ: «Оный же Арсеній противу настоящаго и будущаго Россійской Имперіи благосостоянія ложно жь разсѣвалъ, что яко бы въ Бозѣ Усопшая государыня, Елисаветъ Петровна, намѣрена была возвести на престолъ, по кончинѣ своей, принца Ивана, однакожь въ томъ что и сіи слова вымышлены имъ самимъ, по самой его коварной и зломъ объятой совѣсти, а къ Государству явному недоброходству, не признался, а показалъ что будто бы отъ кого тѣ слова слышалъ не помнитъ, чему по тому жъ вѣритъ не можно, ибо какъ онъ сіи разглашенія ложныя дѣлалъ, то въ то время тѣмъ людямъ того чтобъ отъ кого онъ тѣ слова слышалъ нимало не упоминалъ, а выговаривалъ такимъ образомъ какъ бы въ самой истинѣ то ея величества намѣреніе онъ утвердительно вѣдалъ.»

Хотя въ народѣ и ходили слухи о таковомъ намѣреніи императрицы Елисаветы, нельзя однако считать вѣроятнымъ чтобъ она въ самомъ дѣлѣ когда-нибудь могла имѣть такое намѣреніе. Мы знаемъ что между Елисаветою и ея племянникомъ иногда и былъ разладъ, но едва ли такія непріятности могли внушать Елисаветѣ мысль о лишеніи Петра правъ на престолъ. Петръ III безъ малѣйшаго препятствія вступилъ на престолъ, Іоаннъ же оставался въ заключеніи.

Чрезвычайно любопытно еще другое извѣстіе, будто въ 1749 году нѣкоторыми вельможами и сановниками былъ составленъ заговоръ съ цѣлью въ случаѣ скоропостижной кончины императрицы арестовать Петра Ѳеодоровича и его супругу Екатерину и провозгласить императоромъ Іоанна Антоновича. О таковомъ предположеніи писалъ въ своей депешѣ отъ декабря извѣстный дипломатъ Линаръ, который, между прочимъ, разказываетъ что заговорщиковъ было очень много, но что всѣ они дѣйствовали столь осторожно, что никто изъ нихъ не подвергнулся слѣдствію.

Нельзя при совершенномъ пока отсутствіи прочихъ данныхъ, опредѣлить точно, былъ ли дѣйствительно составленъ такой заговоръ ила нѣтъ. Во всякомъ случаѣ Петръ Ѳеодоровичъ какъ наслѣдникъ престола, не пользовался популярностью. Съ различныхъ сторонъ указывались опасные для него соперники. По случаю рожденія великаго князя Павла Петровича, Бестужевъ рѣшилъ, въ случаѣ кончины государыни, возвести на престолъ ея внука, а правительницею провозгласить Екатерину. Съ рожденіемъ правнука Петра Великаго, объ Іоаннѣ Антоновичѣ говорили менѣе.

Все это однако не помѣшало Петру вступить на престолъ. Послѣдній, освобождая многихъ ссыльныхъ и арестантовъ, возвращая ко двору разныхъ политическихъ преступниковъ, наказанныхъ при императрицѣ Елисаветѣ, вспомнилъ и объ Іоаннѣ Антоновичѣ и, по нѣкоторымъ извѣстіямъ, намѣревался отправить его въ Германію, а по другимъ, да же мечталъ объ усыновленіи Іоанна и о назначеніи его наслѣдникомъ престола. Говориля также о намѣренія Петра III женить Іоанна на принцессѣ Голшитейнъ-Бекской, находившейся тогда въ С.-Петербургѣ. {См. монографію Васильчикова о семействѣ Разумовскихъ, въ Осѣмнадцатомъ Вѣкѣ. II. 378.

См. депешу Брюля въ соч. Геррманна Gesch. d. russ. Staats V. — 72, и біографію Екатерины, Кастейра (въ нѣм. перев.) I, 47.}

Во всякомъ случаѣ несомнѣнно что Петръ III серіозно мечталъ о средствахъ смягчить судьбу Іоанна Антоновича, несмотря на то что «арестантъ» и при Петрѣ III считался опаснымъ претендентомъ. Между лицами ожидавшими въ Росіи переворота въ пользу Іоанна Антоновича, мы встрѣчаемь Фридриха Великаго.

Фридрихъ былъ весьма многимъ обязанъ Петру III, вступленіе на престолъ котораго было спасеніемъ для Пруссіи. Уже во время царствованія императрицы Елисаветы, наслѣдникъ престола тайно переписывался съ Прусскимъ королемъ, доносилъ ему о намѣреніяхъ русскаго правительства, о состояніи русскаго войска, о приготовленіяхъ къ войнѣ и пр. Дружба между Петромъ III и Фридрихомъ Великимъ была поэтому довольно естественною. Фридрихъ Великій долженъ былъ желать чтобы Петръ не подвергалъ своего царствованія какимъ-либо опасностямъ. Для этой цѣли онъ постоянно сообщалъ ему свои на этотъ счетъ соображенія и былъ не только другомъ, но нѣкоторымъ образомъ и наставникомъ Русскаго императора.

Переписка между двумя государями недавно была напечатана въ Русской Старитъ" Изъ нея мы видимъ какъ Фридрихъ Великій не совсѣмъ одобрялъ намѣренія Петра объявить войну Даніи, потому что война въ Голштиніи, требовавшая продолжительнаго отсутствія императора изъ Россіи, по мнѣнію Прусскаго короля, легко могла бы подать поводъ къ возстанію противъ Петра и въ пользу шлюссельбургскаго арестанта. Въ письмѣ отъ 23го апрѣля (4го мая), Фридрихъ представлялъ Петру что какой-нибудь авантюристъ, во время пребыванія императора за границею, легко могъ бы затѣять бунтъ, освободить Іоанна съ помощію чужихъ денегъ, собрать войско и возвести на престолъ Брауншвейгскаго принца и пр. Въ своемъ отвѣтѣ на это письмо, Петръ III замѣтилъ что на счетъ Іоанна нѣтъ основанія безпокоиться, ибо онъ содержится подъ крѣпкимъ карауломъ, что онъ вообще довѣряетъ своимъ подданнымъ и не видитъ никакой опасности и пр.

Скоро послѣ отправленія этого письма, Петръ III былъ въ Шлюссельбургѣ чтобы лично познакомиться съ Іоанномъ Антоновичемъ. Объ этомъ свиданіи мы имѣемъ два разказа, которые основаны оба на устномъ сообщеніи барона Корфа. сопровождавшаго Петра III въ Шлюссельбургъ и бывшаго свидѣтелемъ бесѣды между императоромъ и арестантомъ. Эти разказы помѣщены въ монографіи объ Іоаннѣ Антоновичѣ, напечатанной въ сборникѣ Бюшинга, и въ сочиненіи Кастейра о Екатеринѣ. Хотя оба автора черпали изъ одного общаго источника, ихъ показанія значительно расходятся во многихъ частностяхъ. Гораздо болѣе правдоподобнымъ кажется разказъ въ сборникѣ Бюшинга. Онъ короче повѣствованія Кастейра, который очень любитъ сочинять анекдоты и книга котораго вообще наполнена многими неточными данными и произвольными предположеніями не подтверждаемыми фактами и не выдерживающими критики.

Сущность этихъ разказовъ, основанныхъ на сообщеніи того же самаго Корфа, который, какъ мы видѣли выше, по порученію императрицы Елисаветы, въ 1744 году провожалъ Брауншвейгскую фамилію изъ Раненбурга въ Холмогоры, заключается въ слѣдующемъ:

Въ мартѣ 1762 года, однажды рано утромъ, императоръ, въ сопровожденіи генерала и полицеймейстера барона Корфа, Александра Нарышкина, Унгернъ-Штернберга и Волкова, тайно, въ извощичьихъ экипажахъ, отправился изъ Петербурга въ Шлиссельбургъ; даже дядя императора, герцогъ Георгъ Людвигъ, только въ полдень того дня узналъ объ отсутствіи государя. Какъ кажется и комендантъ шлюссельбургскій не долженъ былъ знать офиціально кто были посѣтители. Говорится о собственноручномъ приказаніи Петра Бередичкову доказать посѣтителямъ въ Шлиссельбургѣ все безъ исключенія.

Немного ранѣе Петра пріѣхалъ въ Шлиссельбургъ генералъ-адъютантъ Унгернъ-Штернбергъ, который осмотрѣлъ помѣщеніе служившее тюрьмою для Іоанна. Комната была большая, но нѣсколько темная, потому что имѣла лишь одно небольшое окно, предъ которымъ были поставлены дрова. На вопросъ Унгернъ-Штернберга арестанту, знаетъ ли онъ кто онъ такой, Іоаннъ отвѣчалъ что знаетъ и называлъ себя Іоанномъ Антоновичемъ; впрочемъ онъ оказался совершенно неспособнымъ мыслить ясно и говорить отчетливо. Когда пріѣхали императоръ и другіе гости, они передали Іоанну разные подарки, часы, табатерки, шелковый шлафрокъ. Принцъ особенно былъ обрадованъ шлафрокомъ, положилъ его подъ подушку и замѣтилъ что надѣнетъ въ ближайшій будущій праздникъ. Его постель была совершенно простая, также и платья его были простыя, но онъ старался содержать ихъ опрятно и порядочно. Его кожа отличалась бѣлизною. На вопросъ Петра, почему арестантъ воображаетъ себя императоромъ и кто внушилъ ему эту мысль? Онъ отвѣчалъ что знаетъ объ этомъ отъ родителей и отъ солдатъ. На вопросъ что онъ знаетъ о своихъ родителяхъ, заключенный отвѣчалъ что ихъ еще помнитъ. Затѣмъ жаловался на офицеровъ, но хвалилъ Корфа и т. д.

Все это намъ кажется болѣе или менѣе сомнительнымъ. Съ Корфомъ Іоаннъ Антоновичъ, какъ мы знаемъ изъ документовъ, имѣлъ дѣло лишь весьма короткое время, бывши четырехъ-лѣтнимъ ребенкомъ въ Раненбургѣ. На пути въ Холмогоры и въ Холмогорахъ, не Корфъ, а Миллеръ находился при Іоаннѣ. Значитъ разказы о благопріятныхъ отзывахъ Іоанна о Корфѣ не заслуживаютъ особеннаго довѣрія. Каетейръ разказываетъ даже что Унгернъ-Штернбергъ спросилъ мнѣнія принца о судьбѣ предстоявшей Петру III (!) и что Іоаннъ на это отвѣчалъ будто предположеніемъ что Петръ не будетъ царствовать долго, потому что Русскіе не любятъ иностранныхъ принцевъ и т. п. Авторъ біографіи Петра III разказываетъ другую нелѣпость, будто Іоаннъ изъявилъ Петру желаніе чтобы послѣдній царствовалъ дольше его. У Бюшинга встрѣчается замѣтка будто Іоаннъ, не знавшій что съ нимъ говоритъ императоръ, сказалъ Петру что онъ слыхалъ о Петрѣ и Екатеринѣ и что онъ непремѣнно велитъ казнить обоихъ тотчасъ послѣ своего вступленія на престолъ. Гораздо вѣроятнѣе подобныхъ анекдотовъ, разказъ что арестантъ, по предложенію Петра высказать свои желанія, просилъ свѣжаго воздуха, съ которымъ ознакомился чрезъ разбитое оконное стекло.

Императоръ предполагалъ построить для Іоанна особый домъ въ Шлюссельбургской крѣпости и предоставить ему болѣе свободы. Легаціонный секретарь при саксонскомъ посольствѣ, Гельбигъ, котораго Геррманнъ считаетъ авторомъ біографіи Петра III, напечатанной въ Тюбингенѣ въ 1808 году, разказываетъ будто тотъ домъ, строившійся до окончанія царствованія Петра, оставался въ послѣдствіи долгое время въ неоконченномъ видѣ. Онъ же замѣчаетъ что въ этотъ же самый домъ Петръ хотѣлъ заключить и свою супругу императрицу. Сальдернъ разказываетъ что Петръ приказалъ обучать Іоанна грамотѣ, пріучать его къ нахожденію на свѣжемъ воздухѣ, но не отвѣчать на его вопросы о происхожденіи. Довольно смѣшною оказывается замѣтка у Кастейра, будто посѣщеніе Іоанна Петромъ усилило въ послѣднемъ желаніе назначить Іоанна наслѣдникомъ престола. Кастейра далѣе говоритъ о намѣреніи императора окружить Іоанна въ Шлюссельбургѣ придворнымъ штатомъ и пр. Нѣсколько правдоподобнѣе замѣтка, встрѣчающаяся и у Кастейра и въ біографіи Іоанна у Бюшинга, будто дядя Петра III; принцъ Георгъ Людвигъ Голштейнскій убѣждалъ императора отправить и Іоанна и родственниковъ его за границу.

Всѣ эти данныя могутъ считаться шаткими. Мы не имѣемъ основанія сомнѣваться въ томъ что Петръ вообще имѣлъ свиданіе съ Іоанномъ въ Шлюссельбургѣ, о частностяхъ же того свиданія не знаемъ ничего положительнаго.

Еще одинъ вопросъ обращаетъ на себя наше вниманіе. Кастейра, авторъ біографіи Петра III (Гельбигъ) и авторъ біографіи Іоанна у Бюшинга, разказываютъ будто бы Іоаннъ въ 1762 году находился нѣсколько недѣль въ Кексгольмѣ. Кастейра говоритъ: «Петръ пока довольствовался отправленіемъ Іоанна въ Кексгольмъ, находившійся гораздо ближе къ Петербургу нежели Шлюссельбургъ. Мы при этомъ не можемъ не упомянуть о слѣдующемъ обстоятельствѣ, доказывающемъ что судьба неумолимо преслѣдовала всюду несчастнаго Іоанна. Какъ скоро Іоаннъ взошелъ на судно, на которомъ онъ долженъ былъ переѣхать въ Кексгольмъ, сдѣлалась жестокая буря, такъ что судно его едва не потонуло.» Въ этомъ разказѣ утверждается будто Кексгольмъ ближе къ Петербургу нежели Шлюссельбургъ, между тѣмъ какъ разстояніе между Петербургомъ и Кексгольмомъ въ четыре раза значительнѣе чѣмъ разстояніе между Петербургомъ и Шлюссельбургомъ. Гельбигъ разказываетъ что "по смерти Петра III Іоаннъ на нѣсколько недѣль былъ отправленъ въ Кексгольмъ, а затѣмъ возвратился въ свою прежнюю темницу въ Шлюссельбургѣ. О тайномъ перевозѣ Іоанна на короткое время въ Кексгольмъ, въ первое время царствованія Екатерины, говоритъ и авторъ біографа Іоанна у Бюшинга. При отсутствіи документальныхъ данныхъ обо этомъ дѣлѣ, вопросъ о пребываніи Іоанна въ 1762 году въ Кексголъмѣ долженъ пока оставаться открытымъ.

Лѣтомъ 1762 года Екатерина II вступила на престолъ. Мы видѣли что при Петрѣ III Фридрихъ Великій считалъ Іоанна Антоновича опаснымъ соперникомъ императора. При Екатеринѣ II Вольтеръ выразилъ такого рода опасенія въ письмѣ къ графу д’Аржанталю, отъ 28 сентября 1762 года: «Я немного безпокоюсь насчетъ моей императрицы Екатерины. Вы знаете что она поручила мнѣ просить энциклопедистовъ чтобъ они перенесли печатаніе своего словаря къ ней въ Россію. Эта пощечина, данная изъ Скиѳіи глупцамъ и бездѣльникамъ, доставила мнѣ высочайшее удовольствіе, которое и вы должны раздѣлять со мною, но я крѣпко боюсь чтобъ Іоаннъ не свергъ съ престола нашей благодѣтельницы, а вѣдь этотъ молодой человѣкъ, воспитанный въ Россіи монахами, далеко, вѣроятно, не будетъ философомъ.» Повидимому Вольтеръ не надѣялся на прочность образовавшагося въ Россіи новаго правительства. При неожиданности и быстротѣ перемѣнъ на русскомъ престолѣ онъ считалъ возможнымъ новый переворотъ, а именно въ пользу шлюссельбургскаго узника. Любопытно что и Вольтеръ говорилъ о воспитаніи Іоанна монахами.

Екатерина вступила на престолъ вслѣдствіе государственнаго переворота. Начало ея царствованія въ этомъ отношеніи было сходно съ началомъ царствованія Елисаветы. Мы видѣли какъ послѣдняя въ первое время считала свое положеніе не достаточно обезпеченнымъ, какъ она безпокоилась и принимала разныя мѣры для сохраненія новаго порядка. Современники сообщаютъ о подобныхъ опасеніяхъ и въ первое время царствованія Екатерины. Иностранный дипломатъ Беранже пишетъ: «Малѣйшее приключеніе возбуждаетъ сильныя опасенія императрицы. Часто она безпокоится безъ всякаго основанія, и только съ большимъ трудомъ можно разсѣять ея опасенія.»

Мы имѣемъ лишь неполныя данныя о мѣрахъ принятыхъ Екатериною въ первое время ея царствованія въ отношеніи къ Іоанну Антоновичу. Намъ неизвѣстно откуда г. Семевскій заимствовалъ слѣдующую замѣтку: «Екатерина II, по восшествіи своемъ на престолъ, нашла нужнымъ, по отношенію къ Іоанну, возобновить прежнія о немъ распоряженія Елисаветы: запретила выводить его изъ каземата, говорить съ окружающими, читать, писать и вообще заниматься чѣмъ бы то ни было что только служитъ къ развитію умственныхъ способностей.» Такія мѣры не согласуются съ тѣми данными которыя заключаются въ манифестѣ о кончинѣ Іоанна Антоновича. Онѣ не согласуются и съ характеромъ Екатерины. Столь тяжелое обвиненіе императрицы едва ли имѣетъ основаніе. Вотъ что говоритъ она сама въ манифестѣ о кончинѣ шлюссельбургскаго арестанта: «Когда… Богъ благословилъ вступить намъ на престолъ., и мы, вѣдая въ живыхъ еще находящагося тогда принца Іоанна.... то первое намъ было, по принесеніи хвалы Богу Всемогущему, желаніе и мысль, по природному нашему человѣколюбію, чтобы сему судьбою Божіею низложенному человѣку сдѣлать Жребій облегченный въ стѣсненной его отъ младенчества жизни. Мы тогда же положили сего принца сами видѣть, дабы, узнавъ его душевныя свойства, и жизнь ему по природнымъ его качествамъ и по воспитанію которое онъ до того времени имѣлъ опредѣлить спокойную. Но съ чувствительностію нашею увидѣли въ немъ кромѣ весьма ему тягостнаго и другимъ почти невразумительнаго косноязычества, лишеніе разума и смысла человѣческаго. Всѣ бывшіе тогда съ нами видѣли сколько наше сердце сострадало жалостію человѣчеству. Всѣ напослѣдокъ и то увидѣли что намъ не оставалось сему нещастно-рожденному, а нещастнѣйше еще взросшему, иной учинить помощи, какъ оставить его въ томъ же жилищѣ въ которомъ мы его нашли затвореннаго, и дать всякое человѣческое возможное удовольствіе, что и дѣломъ самимъ немедлено учинить повелѣли, и т. д.»

Изъ этого документа видно что Екатерина, подобно Петру HI, посѣтила Іоанна Антоновича въ Шлюссельбургѣ, Когда именно состоялось это свиданіе, мы не знаемъ. Нигдѣ мы не находимъ данныхъ относящихся къ этому случаю.

Между записками Екатерины относящимися къ первому времени ея царствованія встрѣчается слѣдующая записка къ Н. И. Панину. Мы не знаемъ, о какомъ лицѣ говорится, однако содержаніе записки можетъ относиться къ Іоанну Антоновичу. Императрица пишетъ: «Мое мнѣніе есть чтобъ…, изъ рукъ не выпускать, дабы всегда въ охраненіи отъ зла остался, только постричь нынѣ и перемѣнить жилище въ не весьма близкой и въ не весьма отдаленный монастырь, особливо въ такой гдѣ богомолья нѣтъ, и тутъ содержать подъ такимъ присмотромъ какъ и нынѣ; еще справиться можно нѣтъ ли посреди Муромскихъ лѣсовъ, въ Колѣ или въ Новгородской епархіи такихъ мѣстъ».

Впрочемъ кромѣ Іоанна Антоновича въ то время находился въ заключеніи еще другой важный арестантъ, а именно бывшій митрополитъ Ростовскій, Арсеній Мацѣевичъ. Но записка не можетъ относиться къ послѣднему. Арсеній уже былъ монахомъ; нельзя было писать что слѣдуетъ его «постричь».