Дело 1869 (ДО)

ЗА ПРЕДѢЛАМИ ИСТОРІИ.

(за милліоны лѣтъ.)

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Sie übten und thaten we ler nichts mehr; Die Erde gab alles freiwillig her. Schiller.

Ünd friche Nahrung, neues Blut Sang' ich aus freier Welt; Wie ist Natur so hold und gut, Die mich am Busen hält! Göthe.

I.

Въ индѣйскомъ морѣ, гораздо ближе къ экватору, чѣмъ къ южному тропику, былъ островъ. Его выдвинулъ когда то подземный огонь, который донынѣ измѣняетъ тамъ видъ морскаго дна.

Надъ островомъ прошли тысячелѣтія. Растительная и животная жизнь, идя отъ развитія къ развитію, отъ побѣды въ побѣдѣ, успѣла наконецъ одѣть роскошнымъ обиліемъ когда-то безплодные трахиты и базальты.

Но внутренній огонь клокоталъ еще подъ почвою острова и искалъ себѣ выхода. Островъ по временамъ содрогался.

Вдоль южнаго берега, опускавшагося въ море утесистыми обрывами, шла горная гряда, которая дымилась всѣми своими вышками. Три горы, замыкавшія эту гряду на востокъ, рѣдко переставали грохотать и обливаться огненными ручьями. Онѣ господствовали надъ всѣмъ островомъ, — и со всѣхъ его точекъ виднѣлись надъ ихъ высокими жерлами столбы багроваго зарева, недвижимые и при бурныхъ порывахъ вѣтра. Вершины другихъ горъ южной цѣпи дышали только дымомъ. Изъ иныхъ съ шипѣньемъ и свистомъ вырывались по временамъ сѣрные пары. Нѣсколько горъ, пониже, стояли какъ въ зубчатыхъ каменныхъ вѣнцахъ, — и цѣлыя озера мутной воды кипѣли въ ихъ котловинахъ, одѣтыхъ бѣлымъ паромъ.

Сѣверные скаты уже пышно зеленѣли и были усѣяны цвѣтами. Подошвы ихъ тонули въ высокой растительности долины, которая тянулась почти вдоль всего острова между цѣпью непогасшихъ еще волкановъ и другою грядой лѣсистыхъ горъ, нѣсколько ниже.

Дальше къ сѣверу, за этими горами, шла опять высокая, вѣчно-зеленая долина. По долинѣ вился потокъ, опушенный темными рощами. Онъ огибалъ высокій холмъ и изчезалъ за нимъ. Холмъ этотъ былъ только однимъ изъ звеньевъ цѣлой цѣпи такихъ же пологихъ волнистыхъ холмовъ, заросшихъ густыми лѣсами. Они, какъ пышная бахрома, одѣвали ихъ своею вѣчною зеленью. Холмы шли, параллельно съ двумя южными грядами, вдоль всего острова, съ востока къ западу. Склоны ихъ на сѣверѣ были еще такъ же богато одѣты лѣсами. Но чѣмъ далѣе въ сѣверному отлогому берегу, тѣмъ все болѣе рѣдѣла древесная растительность.

Она окаймляла только прибрежье рѣки, быстро бѣжавшей тутъ къ морю, — да кой-гдѣ стояли уже одинокія группы пальмъ, окруженныя мелкимъ кустарникомъ. Между ними лежали болота и трясины, лишь изрѣдка поросшія травой. Мѣстами стройные и высокіе стволы группы пальмъ были окружены желтымъ пескомъ, и темная тѣнь ихъ сплетшихся вершинъ дрожала на немъ своимъ причудливымъ узоромъ. Тутъ подымались удушливыя испаренія, и эта часть острова была пустынна. На мѣстахъ, темнѣвшихъ сожженными и ржавыми пятнами, вились струйки пара и огня: это горючіе газы прорывались сквозь окрѣпшую на солнцѣ кору ила.

Дальше берегъ длиннымъ песчанымъ мысомъ уходилъ въ голубое, какъ сапфиръ, море. Волны далеко заплескивали его, оставляя на пескѣ пестрыя кучки коралловъ и раковинъ. Между раковинами много было и жемчужныхъ; но никто не трогалъ жемчуга. Его не нужно было здѣсь никому, какъ и золота въ этихъ плодноосныхъ падяхъ, какъ и алмазовъ въ пескѣ рѣчнаго дна.

А на островѣ уже были люди.

II.

Солнце только-что выходитъ. Съ моря вѣетъ легкій вѣтеръ, стихавшій на ночь. Пряныя травы и деревья запахли сильнѣе.

Въ низменныхъ частяхъ острова воздухъ слишкомъ жгучъ, а вѣтеръ не умѣряетъ зноя. Но въ горныхъ лѣсахъ есть прохлада. Лиственные своды ихъ мѣстами такъ густы и плотны, что ни одинъ лучъ не можетъ пронизать ихъ. Тутъ всегда царитъ благовонная ночь. Разновидные стволы деревьевъ, то колѣнчатые, то гладкіе, то колючіе, стоять какъ ряды колоннъ какого-то таинственнаго лабиринта, полнаго запахомъ душистыхъ смолъ и меда. Вьющіяся растенія лишь слегка опутываютъ ихъ своими цвѣтущими вязями.

Но гдѣ вершины деревьевъ разступаются, тамъ все съ неудержимою силой рвется изъ теплой почвы къ солнцу. Что подъ нашимъ скупымъ небомъ едва выростаетъ въ тощую былинку, то поднимается здѣсь сильнымъ деревомъ. Ліаны сплошной плетеницей всползаютъ по древеснымъ стволамъ до самой вершины, причудливо убирая ихъ своими порхающими листьями и цвѣтами. Всѣ виды растительности собрались тутъ какъ будто на состязаніе. Листы всѣхъ оттѣнковъ, всѣхъ формъ и размѣровъ мѣшаются въ живомъ и цвѣтущемъ хаосѣ. Подъ неподвижнымъ и жесткимъ листомъ пальмы дрожитъ чуткій листъ мимозы; среди бахромчатой зелени ліанъ и зеленыхъ кружевъ папоротника поднимается громадный завитокъ музы, будто гордясь своей величавою простотой. Тысячами красокъ горятъ на всѣхъ вѣткахъ цвѣты. Разноцвѣтные попугаи и райскія птицы, узорчатыя бабочки и золотистыя мухи кажутся порхающими цвѣтами и лепестками цвѣтовъ. Такими же яркими красками блеститъ спинка пестрой ящерицы, мелькающей въ зелени, и кожа большой змѣи, которая тройнымъ кольцомъ обвилась вокругъ толстаго пня. Порой мелькаетъ въ кустахъ желтая спина леопарда.

Его мяуканье слышно по временамъ среди неумолкающаго крика, свиста и щебетанья птицъ, среди жужжанья и звенящаго гула насѣкомыхъ. Порою трещатъ ломаемые сучья и кусты, и почва какъ будто дрожитъ подъ тяжкою ступней слона. Маленькіе орангутанги, качающіеся на деревьяхъ, поднимаютъ громкій визгъ и съ любопытствомъ заглядываютъ въ переходы чащи. Мѣстами, гдѣ почва становится вязкой и повсюду проступаетъ вода, слышно хрюканье кабановъ. Дальше плещется, тяжело сопя, носорогъ.

Кой-гдѣ есть небольшія лужайки, и деревья стоятъ тутъ одиноко въ великолѣпныхъ вѣнцахъ своихъ широкихъ листьевъ. У подножья ихъ громоздятся въ нѣсколько круговъ, какъ пышныя зеленыя подушки, сочныя травы и кусты. Здѣсь на каждомъ шагу вспархиваютъ багряные фламинго, радужные павлины.

Иногда въ лѣсной чащѣ слышится журчанье ручья; иногда деревья, разступаясь, окружаютъ гладкія, какъ зеркало, свѣтлыя голубыя озера, и пальмы свѣшиваютъ къ ихъ водамъ свои будто усталые бахромчатые листья. Тутъ еще болѣе роится птицъ, и порой тихо кружитъ надъ ними въ высотѣ бѣлоголовый ястребъ. Темной неподвижной колодой виднѣется изъ воды крокодилъ, тоже подстерегающій дсбычу. Не сводя съ него глазъ, большой орангутангъ цѣпляется за толстый сукъ, нависшій надъ самою водой, и пьетъ, неловко зачерпывая воду изъ озера узкой ладонью своей длинной руки.

Чѣмъ ближе къ такимъ озерамъ, тѣмъ гуще лѣсъ. Иной разъ чаща его совсѣмъ непроходима. Сломанныя и гніющія на землѣ деревья, опутанныя крѣпкими нитями вьющихся растеній, преграждаютъ путь. А подчасъ и вѣтви деревьевъ и ліанъ сплетаются посреди дороги въ такую плотную сѣть, что сквозь нее не проскочатъ ни тигръ, ни ягуаръ, рыканье которыхъ слышно порой въ лѣсу и у рѣки. Черный буйволъ не продеретъ своими каменными рогами этихъ живыхъ плетней, выбравшись погулять изъ своихъ топкихъ пастбищъ.

Но гдѣ-же люди? гдѣ ихъ жилища? гдѣ слѣды ихъ дѣятельности? Нигдѣ на всемъ островѣ нѣтъ и шалаша, построеннаго ими; ни на чемъ не видно ихъ руки.

III.

Въ восточной части средняго горнаго хребта, гдѣ на горахъ есть небольшія каменистыя и мало заросшія площадки, — въ перелѣскахъ, одѣвающихъ сѣверные ихъ склоны, и въ свѣжихъ гротахъ, которыми прорѣзаны эти горы, живутъ и люди.

Но какъ еще мало похожи они на людей, и какъ сходны съ своимъ лѣснымъ сосѣдомъ, орангутангомъ?

Какъ и на немъ, одежды на нихъ нѣтъ. Темная кожа обильно покрыта волосами, какъ рѣдкою шерстью. Угловатый толстый черепъ, о который расщеплется самый крѣпкій сукъ, на половину ушелъ въ затылокъ. Изъ подъ свалявшихся, какъ войлокъ, блестящихъ черныхъ курчавыхъ волосъ чуть видѣнъ узкій и низкій бугроватый лобъ. Будто постоянно настороженныя уши отстали отъ головы и поднялись высоко. Челюсти выставились далеко впередъ, — и широкія, пухлыя губы почти заслонили чуть выдающійся приплюснутый носъ. Только глаза хороши. Темный и яркій зрачокъ среди чистаго бѣлка блеститъ отвагой, страстью, силой. Такою же свѣжей, нетронутою силой дышитъ и все темное тѣло: широкія, приподнятыя плечи, толстая шея, желѣзные мускулы рукъ (руки гораздо длиннѣе нашихъ), мощныя бедра, быстрыя и крѣпкія ноги, тонкія книзу, безъ икръ, какъ у сатировъ и фавновъ, созданныхъ греческою фантазіей, — только вмѣсто копыта настоящая человѣческая ступня, длинная, широкая и плоская. Пальцы на ней такъ гибки и сильны, что ими можно ухватиться за вѣтку дерева почти., такъ же ловко, какъ и пальцами руки.

Эта сила, проглядывающая въ каждомъ членѣ, въ каждомъ движеніи, стоитъ нашей красоты. Въ этой силѣ независимость человѣка, его свобода, его счастье. Съ этою силой ему еще нечего много думать о самосохраненіи. Минута опасности рѣдко не минута его побѣды.

Пусть другія животныя далеко опередили его въ изобрѣтательности, въ предусмотрительности и разсчетѣ! Ему еще не зачѣмъ задумываться надъ тѣмъ, что заботитъ птицу, когда она вьетъ себѣ гнѣздо въ безопасномъ мѣстѣ, — крота, когда онъ копитъ въ потаенной кладовой свои запасы, — муравьевъ, когда они составляютъ между собою строгій гражданскій союзъ. Они строятся, копятъ запасы, составляютъ общины потому, что слабы, что имъ безпрестанно грозитъ бѣда отъ болѣе сильнаго. А человѣкъ такъ еще силенъ! Эти постройки, эти запасы, эти союзы были бы для него неволей. И онъ живетъ, воленъ и счастливъ, подъ открытымъ небомъ, безъ думы о пищѣ на завтра, безъ необходимости связывать свою волю общественными цѣпями.

Утро пробуждаетъ его въ зыбкой постели изъ гибкихъ и крѣпкихъ живыхъ лозъ, которыя онъ выбралъ на эту ночь подъ самою вершиной пышной пальмы. Ея широкіе листы накрыли его какъ плотный пологъ, и не дадутъ даже каплѣ росы упасть на него.

Еслибъ ему хотѣлось ночлега прохладнѣе, онъ ночевалъ бы въ одной изъ темныхъ пещеръ сосѣдней горы. Тамъ его не разбудили бы шумные голоса, наполнившіе лѣсъ при первомъ просвѣтѣ зари. Входы пещеръ закрыты наглухо, какъ живыми дверями, переплетшимися вѣтками. Кто забирается за нихъ спать, затягиваетъ ихъ крѣпкимъ узломъ въ томъ мѣстѣ, гдѣ пролѣзъ въ пещеру. Утромъ стоитъ развязать ихъ, чтобъ выйти. Но никто, кромѣ человѣка, не съумѣетъ попасть въ такую дверь. Если на влажномъ полу пещеры наложить свѣжихъ листьевъ, уснешь лучше, чѣмъ на пуховикѣ. Какой пухъ такъ нѣженъ, какъ эти мягкія, благовонныя травы? А что за свѣжесть въ нихъ!

Засыпая въ своей воздушной люлькѣ, человѣкъ не думалъ, чѣмъ будетъ завтракать поутру, когда проснется. Онъ зналъ, что завтракъ будетъ готовъ безъ его заботъ. Стоитъ протянуть руку, чтобы сорвать румяный плодъ, или кисть ягодъ, или сочную завязь молодыхъ листьевъ. Стоитъ надкусить немного мягкую кору дерева, наклонившаго надъ его головой свою верхушку, чтобы утолить утреннюю жажду сладкимъ и питательнымъ питьемъ. Здѣсь всякій можетъ завтракать въ постели, какъ избалованный сибаритъ.

Послѣ завтрака можно еще потянуться, зѣвнуть, расправить члены. Потомъ надо и выглянуть изъ подъ шатра листьевъ.

Все давно проснулось и загомозилось, зашумѣло вокругъ, зажило безпокойною, но свѣтлою, отрадною, полною жизнью.

И люди уже встали.

Кой-гдѣ, ныряя въ волнистой зелени лѣсныхъ вершинъ, мелькаютъ темныя курчавыя головы, выставляются длинныя мускулистыя руки. Эти люди пробираются должно быть къ озеру, которое ярко сверкаетъ невдалекѣ на солнцѣ.

Глаза еще немного слипаются послѣ сна, вѣки тяжелы, лицо горитъ. Хорошо плеснуть на него свѣжей водой. Въ озерѣ бьетъ нѣсколько ключей; ихъ сильную струю видно на днѣ сквозь хрустальную воду, и нигдѣ на всемъ островѣ нѣтъ такой студеной воды, какъ тутъ.

Выше, на горѣ, на примятой лужайкѣ, возятся и кричатъ дѣти. Однѣ уже держатся довольно пряно на ногахъ; другія умѣютъ ходить только на четверенькахъ.

Одинъ ребенокъ набилъ себѣ ротъ какой-то невкусной травой, выплевываетъ ее и громко реветъ.

Изъ пещерной отдушины, выходящей на лужайку, выглянула шаршавая голова. Женщина это, или мужчина? По лицу не вдругъ разберешь. Впрочемъ, вѣроятно женщина: лицо не такъ заросло волосами.

Да, это женщина. Вотъ она высунулась по поясъ. Уцѣпившись за вѣтку, она выскочила совсѣмъ, крикнула что-то рѣзко и громко, и ребенокъ пересталъ ревѣть.

Она подбѣжала къ группѣ дѣтей, взяла его на руки, сѣла на выдавшійся изъ зелени камень, вытащила пальцемъ изо рта у ребенка набитую въ него траву и приложила его губы въ своей налившейся груди. Онъ принялся сосать такъ громко и вкусно, что еще два-три товарища его изъ тѣхъ, что ползали на четверенькахъ, начали хныкать и кричать.

Одинъ, попроворнѣе другихъ, подползъ къ женщинѣ, уцѣпился обѣими ручонками за ея ногу, и сталъ лѣзть къ ней на колѣни, къ другому, незанятому соску. Она кричала на него, но не шевелила ногой, съ которой назойливый мальчуганъ то и дѣло сваливался въ траву.

Показалось и еще нѣсколько женщинъ.. Однѣ были съ дѣтьми на рукахъ, другія безъ дѣтей. Однѣ кормили своихъ маленькихъ грудью; другія укачивали ихъ, забавляя или усыпляя; третьи взбирались на деревья, рвали на нихъ плоды и ягоды, и поочередно, то сами ѣли, то бросали ихъ внизъ, толпѣ ребятишекъ, которые ждали этой подачки съ крикомъ, съ поднятыми руками и съ разинутымъ ртомъ.

Нѣкоторые изъ нихъ и сами старались взлѣзть на дерево, срывались, катились кубаремъ на землю, и визжа и крича опять пытались начать то же восшествіе.

Молодецъ, почивавшій въ лѣсу, ухватился руками за верхушки двухъ ближайшихъ деревьевъ, сбросилъ ноги внизъ, и началъ раскачиваться. Маленькіе попугаи съ крикомъ взлетали по сторонамъ. Деревья только трещали. Подошвы его ногъ высоко мелькали въ воздухѣ то съ той, то съ другой стороны.

Онъ глядѣлъ, качаясь, на возню дѣтей на горѣ, и когда иной изъ нихъ неловко валился, карабкаясь на дерево, онъ широко раскрывалъ свои пурпурныя губы, показывалъ рядъ блестящихъ бѣлыхъ зубовъ, прищуривалъ глаза и хохоталъ всѣмъ горломъ.

Но какъ ни громокъ былъ этотъ хохотъ, ему казалось, видно, все-таки мало. Переставши качаться, взобрался онъ на самую макушку высокой пальмы, раза три глубоко вдохнулъ всею грудью воздухъ и вдругъ гаркнулъ во весь голосъ. Эхо раскатилось по горамъ. Ласточки, залѣплявшія своими клейкими гнѣздами отвѣсныя скалы южнаго берега, вспорхнули тучей. Такъ громко и внезапно отдался молодецкий голосъ въ ихъ глухой утесистой бухтѣ.

На этотъ крикъ отозвались изъ разныхъ мѣстъ и другіе звучные голоса. Больше всего послышалось ихъ со стороны озера.

Голосистый молодецъ опять юркнулъ въ листву, и направился туда, то перекидываясь колесомъ съ дерева на дерево; то соскакивая на землю, гдѣ только былъ проходъ.

Эта прогулка доставляла ему большое удовольствіе. Онъ былъ здоровъ, какъ само здоровье, и въ саломъ ясномъ расположеніи духа. Зоркіе глаза его, обращаясь то въ ту, то въ другую сторону, старались не пропустить ни одного предмета, способнаго позабавить.

«Та-а-а-а!» раздавался голосъ его по переходамъ лѣса.

Чуть не съ каждой вѣтки спархивали роями-птицы. Летучія ящерицы торопливо расправляли свои крыльчатые плащи и перескакивали на деревья подальше.

Изъ подъ каждаго шага подымался ароматъ, когда нога его сламывала вѣтки камфарнаго или коричневаго дерева.

Мимоходомъ отламывалъ онъ крѣпкіе сучья, тыкалъ имя въ кусты и тѣшился разноголоснымъ гудѣньемъ насѣкомыхъ, поднимавшимся тогда. Иногда спугнутая пчела начинала преслѣдовать его; но онъ тотчасъ же вооружался махровой вѣткой и ловко отмахивался ею.

Вотъ захлопалъ онъ въ ладоши и загикалъ съ какимъ-то особеннымъ присвистомъ. Пугливый олень, глодавшій неподалеку молодые побѣги дерева, поднялъ уши, закинулъ рога на спину и шарахнулся въ сторону. Рога запутались въ крѣпкой гирляндѣ ліаны, перекинувшейся съ дерева на дерево, и олень началъ отчаянно биться.

«Та-а-а-а!» загремѣло опять по лѣсу.

Идти прямо къ озеру было невозможно. Безпрестанно попадалось что нибудь на глаза такое, для чего стоило уклониться съ прямой дороги или влѣво, или вправо.

Вонъ ягоды такія румяныя, такія зрѣлыя, что начинаютъ уже лопаться и вытекать! Вонъ сочное яблоко, тоже готовое брызнуть сладкою пѣной! Надо попробовать этого яблока; надо нарвать и ягодъ.

Вотъ сквозь надтреснувшую кору слезками катится смола. Надо лизнуть; это тоже вкусно.

Душистый цвѣтокъ, свѣсившійся съ длинной вѣтки, задѣлъ по самому лицу. Какъ же не сорвать его, не понюхать и не пожевать?

Сколько птицъ вспорхнуло тутъ разомъ! а двѣ опускаются опять — не летятъ дальше. Здѣсь вѣрно у нихъ гнѣзды. «Шшш!» Молодецъ замахалъ руками. Птицы съ крикомъ взлетѣли выше. Онъ развелъ кусты, досталъ два теплыхъ пестрыхъ яйца и пошелъ дальше.

Оскаливъ бѣлые зубы, онъ разбилъ объ нихъ одно яйцо и высосалъ его съ громкимъ чмоканьемъ, потомъ другое.

Тутъ онъ вздумалъ опять попробовать голосъ, облизалъ себѣ губы и гаркнулъ такъ, что опять всполошилъ бы прибрежныхъ ласточекъ, еслибы лѣсъ не накрывалъ его своими густыми сводами. Голосъ пошелъ низомъ и замеръ въ первой чащѣ.

Въ это время что-то быстро шевельнулось у него надъ головой. Онъ поднялъ глаза. Молодой леопардъ кинулся отъ него на сосѣднее дерево, а съ того на другое, видимо избѣгая встрѣчи.

Глаза у нашего молодца загорѣлись удовольствіемъ, губы раскрылись, и онъ въ два прыжка очутился подъ деревомъ, куда ускочилъ леопардъ.

Звѣрь сверкнулъ на него расширенными зрачками, мяукнулъ и съежился, сердито шипя и фыркая. Кажется, каждую минуту готовъ онъ былъ прыгнуть и вцѣпиться когтями и зубами въ своего преслѣдователя; но глаза человѣка пугали его. А тому было весело! Онъ поддразнивалъ его, какъ ручную кошку, шипѣлъ самъ, скалилъ зубы и растопыривалъ свои пальцы передъ его мордой.

Хвостъ леопарда распушился, пятнистая шерсть встала дыбомъ; онъ сжался весь и скакнулъ. Но врагъ его зналъ уже эти штуки: онъ быстро присѣлъ, отшатнулся немного вбокъ и вдругъ обернулся. Леопардъ перелетѣлъ черезъ него.

Несмотря на неудачу, онъ, кажется, радъ уже былъ убраться поскорѣе и вскочилъ на противоположное дерево. Но онъ не успѣлъ еще вскарабкаться по гладкому стволу до перваго сучка, какъ нашъ молодецъ цѣпко ухватилъ его сразу одной рукой за хвостъ, а другою за шею. Длинные пальцы его, какъ желѣзныя клещи, сдавили леопарду загривокъ. Стараясь вырваться, звѣрь визжалъ и безъ толку скользилъ лапами по стволу дерева. Тутъ и другая рука, державшая его за хвостъ, мгновенно очутилась у него подъ горломъ и стиснула его такъ же крѣпко. Леопардъ отцѣпилъ лапы отъ дерева и повисъ въ этихъ тискахъ.

Онъ глухо захрипѣлъ; у рта показалась пѣна; глаза налились кровью; заднія ноги судорожно сдвинулись съ передними — разъ, другой. Забава была кончена. Черезъ минуту онъ лежалъ уже мертвый въ высокой травѣ и подъ нимъ гомозилась стая жуковъ и муравьевъ.

Между тѣмъ по лѣсу неслось громче прежняго гигиканье побѣдителя. Онъ вскарабкался на дерево и пошелъ опять перекидываться колесомъ съ вершины на вершину. Темное лицо его лоснилось; по носу и по щекамъ катился потъ. Глаза горѣли веселымъ блескомъ.

Въ этихъ глазахъ, можетъ быть, можно уже было прочесть, что когда нибудь потомки его станутъ величать себя вѣнцомъ творенія и царями земли.

IV.

Озеро, съ котораго слышались людскіе голоса, было самое большое на всемъ островѣ. Со стороны лѣса у него былъ крутой берегъ; но нѣсколько обваловъ образовали родъ каменныхъ сходовъ къ самой водѣ. Только мѣстами зеленѣла на нихъ трава, да два или три дерева, странно уцѣлѣвшія, но съ полуобнаженными корнями, росли между обрывовъ совсѣмъ наклонно, почти касаясь воды своими длинными свѣсившимися вѣтвями.

На этихъ естественно-образованныхъ ступеняхъ берега собралось уже цѣлое общество. Тутъ было человѣкъ двадцать и мужчинъ и женщинъ, и старыхъ и молодыхъ.

Знакомецъ нашъ, соскочивъ съ послѣдняго прибрежнаго дерева, задѣлъ ногой за плечо человѣку уже очень почтенныхъ лѣтъ, который сидѣлъ выше всѣхъ на берегу усердно занимался ѣдой. Оба они громко крикнули: молодой, кажется, только чтобы показать, каковъ у него голосъ, а старый, будто огрызаясь, съ досадой, что его побезпокоили. Молодецъ не выказалъ никакихъ знаковъ уваженія къ старости и скрылся за верхнимъ краемъ берега, скакнувъ на первый уступъ. Почтенный возрастъ одиноко сидѣвшаго человѣка обличала и голова съ непомѣрно-развившимся затылкомъ и почти изчезшій лобъ, и потускнѣвшіе глаза, и морщины на щекахъ и около ушей, но въ особенности большое пузо, которое онъ не уставалъ набивать. Громко чавкая напичканнымъ ртомъ, онъ безпрестанно повертывалъ голову то влѣво, то вправо, будто высматривая, нѣтъ ли гдѣ по близости еще лакомаго кусочка. А между тѣмъ недостатка въ ѣдѣ не было. Онъ припряталъ около себя въ травѣ порядочный запасъ плодовъ и орѣховъ и умильно мычалъ, набивая себѣ ротъ. Смотрѣлъ онъ не только по сторонамъ, но и на озеро. Впрочемъ, тамъ, повидимому, ничто его не занимало. Все на этомъ озерѣ, ярко сіявшемъ въ лучахъ солнца, было ему слишкомъ знакомо: и эти стаи большихъ и малыхъ птицъ, разгуливавшихъ по сверкающей глади; и эти пловучіе острова громадныхъ жирныхъ листовъ, на темной зелени которыхъ алѣли и бѣлѣли такіе же громадные и жирные цвѣты. Даже исполинская сѣрая башка какого-то страннаго звѣря, не то лягушки, не то безрогаго вола, безмолвно и строптиво выглядывая то тамъ, то сямъ изъ воды, не привлекала его вниманія. Берега, окруженные со всѣхъ сторонъ лѣсомъ, далѣе постепенно понижались и на противоположной сторонѣ изъ озера изливалась единственная рѣка острова. Она терялась сначала въ глухихъ и болотистыхъ пущахъ, но потомъ все больше полнѣла и все глубже прокладывала себѣ ложе. Съ того мѣста, гдѣ сидѣлъ старикъ, часть ея виднѣлась вдали прямой серебряной дорогой. Но какое было ему дѣло до всего этого? Въ молодости смутное любопытство тянуло его иногда побродить и въ тѣхъ мѣстахъ. Онъ забирался далеко, но и тамъ все тоже: ѣда не.лучше. Сидѣть въ одномъ положеніи ему однакожъ надоѣдало. Онъ то улаживался на корточкахъ, то вытягивалъ ноги, то немного поджималъ ихъ и, наконецъ, улегся на спинѣ. Изъ травы виднѣлось только его темное брюхо, точно круглая насыпь большого муравейника.

На уступѣ, куда соскочилъ нашъ пріятель, было три женщины и семь или восемь мужчинъ. Одна изъ женщинъ, вся мокрая, стояла, отряхая съ себя воду; двѣ другія сидѣли порознь, опустивъ ноги за окраину берега, и около нихъ въ разныхъ положеніяхъ группировались мужчины. Молодецъ нашъ вздумалъ было пошутить и полюбезничать съ мокрой дамой, но въ отвѣтъ получилъ тяжеловѣсную оплеуху по носу и по губамъ. Возобновлять любезностей онъ и нё разсудилъ, и подсѣль, громко гикнувъ, къ одной изъ группъ. Мужчины, сидѣвшіе тутъ, отвѣчали на его гикь не совсѣмъ привѣтливымъ рычаньемъ. Это однакожъ нисколько не сконфузило его, и онъ вмѣшался въ бесѣду. Разговоръ шелъ оживленный, хотя и нельзя сказать, чтобы очень разнообразный. Слышалось все что-то въ родѣ: «а — а!» «о — о!» «у — у!» Жзнщина (уже съ нѣсколько увядшею грудью) отличалась веселымъ нравомъ. Она повертывала голову ко всѣмъ своимъ собесѣдникамъ, и на каждое ихъ «а — а!» отвѣчала очень милымъ «у — у!», и при этомъ показывала зубы и хохотала. Но видимымъ ея предпочтеніемъ пользовался ближайшій ея сосѣдъ, — сидѣвшій тоже свѣсивъ ноги. Она по временамъ трепала его по плечу, или слегка толкала, смѣясь, въ бокъ; онъ тоже позволялъ себѣ безнаказанно подобныя любезности съ нею. Не отдать ему предпочтенія предъ остальными было дѣйствительно трудно. Судя по плечамъ, это быль силачъ едва ли не покрѣпче нашего знакомаго. Не даромъ, другіе собесѣдники не пододвигались близко, и ихъ остроумныя замѣчанія звучали не совсѣмъ смѣло и увѣренно.

Эта компанія видно не совсѣмъ понравилась, нашему пріятелю; другая группа, которую онъ издали окинулъ глазами, то же не привлекала его. Онъ вскочилъ съ мѣста, совершенно неожиданно крикнулъ во всю мочь: «бррр!» такъ что брюхо у старика на верху дрогнуло, и чрезъ всю компанію прыгнулъ внизъ, на послѣдній уступъ берега.

Здѣсь, подъ густыми вѣтвями дерева, почти прилегшаго въ озеру, слышались громкіе всплески воды и отрывистыя веселыя восклицанія. Между зеленью показывались мокрыя головы; потомъ мокрыя руки и ноги цѣплялись за сучья, и выкупавшіеся ловко перебирались по дереву на берегъ. Тутъ были тоже и мужчины, и женщины. Нашъ молодецъ не отсталъ отъ другихъ. Въ одно мгновеніе ока уцѣпился онъ руками за крѣпкій сукъ, крикнулъ «ухъ!» и, далеко разбрызнувъ воду, нырнулъ съ головой. Ближайшая стая птицъ поднялась и отлетѣла подальше. Онъ окунулся разъ пять съ головой, потомъ принялся колотить по водѣ ногами, такъ что поднялъ цѣлый туманъ брызгъ; наконецъ выскочилъ, отряхнулся, какъ отряхиваются лошади, и взобрался прежнею дорогой къ тому мѣсту, гдѣ лежать старикъ.

Отсюда обозрѣлъ онъ другіе берега озера. Что дѣлается тамъ? Людей было вездѣ довольно. Въ мѣстахъ, гдѣ почва была слишкомъ вязка и болотиста, они удобно размѣщались на деревьяхъ.

Зоркіе глаза нашего молодца остановились съ особеннымъ вниманіемъ на небольшой отмели почти у самаго истока рѣки. На близко окружавшихъ эту отмель, деревьяхъ сидѣло и качалось особенно много островитянъ и островитянокъ. Громкіе и веселые крики ихъ доносились на другую сторону озера. Видно было, что тамъ происходило что-то очень забавное. Молодецъ нашъ разглядѣлъ и темную голову крокодила, выставившуюся изъ воды какъ разъ подъ тѣми деревьями, гдѣ шелъ такой живой шумъ.

«А — у?» крикнулъ онъ вопросительно, во всю мочь своихъ легкихъ.

Старикъ, продолжавшій жевать лежа, испустилъ своимъ полнымъ ртомъ недовольное рычанье.

«У — а!» донеслось въ отвѣтъ нѣсколько голосовъ разомъ.

Тонъ отвѣта былъ утвердительный, и нашъ знакомецъ тотчасъ же отправился бы туда, еслибы послѣ купанья ему не хотѣлось поѣсть. Обжорливый старикъ еще больше возбуждалъ въ немъ апетитъ своимъ чавканьемъ.

Молодецъ взлѣзъ на дерево, и съ каждой ближайшей вѣтки чѣмъ нибудь попользовался. Послѣ этой недолгой закуски онъ помчался къ отмели, гдѣ собралась веселая компанія, точно такимъ же способомъ, какъ направлялся къ озеру отъ своего ночлега. На этотъ разъ, однакожъ, онъ менѣе развлекался посторонними предметами, а только попавшееся ему на дорогѣ гнѣздо съ очень крупными яйцами нѣсколько задержало его: надо было достать и съѣсть парочку.

По мѣрѣ того, какъ онъ приближался къ цѣли своей прогулки, крики у отмели становились все громче, смѣшаннѣе. Хохотъ, взвизгиванье испуга, угрожающее уханье, одобрительное чмоканье губами, присвистыванье, гиканье, раздавались разомъ.

Вынырнувъ изъ густой листвы, пріятель нашъ былъ принятъ радушнымъ привѣтомъ со всѣхъ сторонъ. Всякой и всякая старались объяснить ему односложными выкриками, въ чемъ дѣло. Но онъ и безъ этихъ объясненій всѣ уже понялъ, — и на минуту прекратившаяся забава тотчасъ же возобновилась.

Всѣ, крича, тѣснясь и толкаясь, размѣстились какъ въ амфитеатрѣ, на крайнихъ къ водѣ деревьяхъ. Небольшая площадка, которую эти деревья обступали и вода по временамъ заплескивала, была сценой забавнаго представленія. Самое комическое лицо изображалъ собою огромный крокодилъ. Онъ выставилъ изъ воды только морду, и не смыкалъ широкой зубастой пасти, оставаясь совершенно неподвижнымъ. Большая часть зрителей-актеровъ была вооружена длинными вѣтками и сучьями. Свѣсившись немного съ дерева, они хлестали ими по носу крокодила. Онъ почти все это переносилъ безстрастно, и только подзадоривалъ этимъ забавниковъ. Они, въ свою очередь, подзадоривали другъ друга крикомъ. Если крокодилъ хоть немного поводилъ носомъ, уклоняясь отъ хлеставшей его вѣтки, вокругъ поднимался веселый хохотъ. Одинъ забавникъ ловко прицѣлился большимъ колючимъ сучкомъ и попалъ имъ прямо въ пасть звѣрю. Челюсти его захлопнулись, и съ трескомъ раздробили сучокъ. Въ это время молоденькая женщина, отличавшаяся особенною зоркостью, пробралась на верхушку самаго близкаго къ крокодилу дерева, ощупала вѣтку покрѣпче, ухватилась за нее одною рукой и одною ногой, качнула ее сильно внизъ, и звѣрь вдругъ получилъ звонкую оплеуху отъ ея голой руки. Быстро разинутая за нею пасть защелкнулась на воздухѣ. Упругій сукъ уже поднялъ героиню на безопасную высоту, и она самодовольно защелкала языкомъ. Кликамъ одобренія и громкому хохоту, казалось, не будетъ конца. Но тутъ на мѣстѣ героини явился нашъ пріятель. Онъ ухватился обѣими руками за тотъ же сукъ, качнулся на немъ и ударилъ крокодила пятками своихъ ногъ между самыми глазами. Крокодилъ тревожно завозился; но пасть его опять захлопнулась на воздухѣ. Обидчикъ его уже весело гикалъ на самой верхушкѣ дерева. Опять раздался оглушительный крикъ и хохотъ. Ободренные такими примѣрами, другіе съ удвоенной энергіей принялись хлестать крокодила по носу вѣтками. Одинъ затѣялъ даже повторить выходку молоденькой героини. Вотъ онъ точно также уцѣпился за сукъ одною рукой и одною ногой; точно такъ же нагнулъ его внизъ; точно также занесъ руку… Вмѣсто пощечины раздался отчаянный крикъ; вода заплеснула голову крокодила, — и она изчезла вмѣстѣ съ неловкимъ смѣльчакомъ. Распрямившійся сукъ обрызгалъ всѣхъ водой. Визгъ ужаса вылетѣлъ изъ всѣхъ устъ; всѣ заметались по деревьямъ, заголосили. Большая часть кинулись подальше отъ рокового мѣста. Даже нашъ неустрашимый пріятель пустился прочь.

Онъ направилъ свой путь къ горѣ, на которой поутру его тѣшили своей возней дѣти. Онъ обливался потомъ, и чувствовалъ усталость послѣ всѣхъ своихъ подвиговъ. Солнце стояло въ зенитѣ. и страшно палило. Надо было поискать тѣни, гдѣ бы отдохнуть.

Онъ хотѣлъ-было влѣзть въ первую же пещеру; но не успѣлъ просунуть голову сквозь заплетавшія входъ ея лозы, какъ оттуда послышался рѣзкій и непривѣтливый голосъ, который, какъ-будто говорилъ: «тебѣ что здѣсь понадобилось?»

Глаза его, привыкшіе къ яркому свѣту, не вдругъ разсмотрѣли, почему его встрѣтили такъ недружелюбно. Но въ пещерѣ было небольшое отверстіе сверху, и съ помощью проходившаго оттуда свѣта можно было видѣть, что пещера, и безъ того тѣсная, уже занята. На полу, обильно устланномъ травами, спало двое или трое съ громкимъ храпомъ.

Еще одному человѣку, впрочемъ, можно было бы помѣститься, и въ другое время нашему молодцу, конечно, не помѣшалъ бы никто. Но тутъ случилось особенное обстоятельство. Въ ближайшемъ ко входу углу пещеры слышался крикъ новорожденнаго. Мать, остерегшая своимъ окликомъ непрошенаго гостя, стояла на колѣняхъ и припала лицомъ къ животу ребенка, закутаннаго въ мягкіе листья. Она зализывала ему только-что скушенный пупокъ, и въ то же время старалась успокоить его, приставляя къ его губамъ свою грудь. Не окликни она нашего молодца, онъ бы могъ неосторожно задѣть ребенка, взлѣзая въ пещеру.

Гротовъ въ горѣ было довольно, и онъ скоро нашелъ себѣ свѣжій уголъ и мягкое душистое ложе. Едва расположился онъ на немъ, и закрылъ глаза, сонъ разлился по всѣмъ его членамъ.

V.

Освѣженный двухчасовымъ сномъ, опять такъ же бодро, какъ поутру, вышелъ онъ на свѣтъ, и взобравшись на ближайшее дерево, прежде всего прочистилъ себѣ горло легкимъ крикомъ. Затѣмъ онъ забрался подальше въ лѣсъ, обѣдая по дорогѣ всѣмъ, что попадалось на глаза вкуснаго.

Слоны семьями шли съ спокойной увѣренностью на водопой и купанье къ рѣкѣ. По временами ихъ увѣренность изчезаетъ; при малѣйшемъ шорохѣ, они робко прислушиваются.

Онъ сидѣлъ въ вѣтвяхъ, уже кончивъ свой обѣдъ, и будто въ раздумьи, куда бы ему пуститься теперь, какъ вершина сосѣдняго дерева зашелестила, и въ листвѣ показалась молоденькая женщина. Темное тѣло ея дышало такою же силой, какъ и у него; свѣжая грудь едва округлялась; черные глаза смотрѣли бойко; движенья были ловки, гибки, смѣлы. Она, конечно, не хуже утренней героини съумѣла бы дать пощечину крокодилу. А можетъ быть это была и она сама.

Пріятель нашъ весь дрогнулъ при ея появленіи, и оба они разомъ окликнули другъ друга очень привѣтливо. Онъ тотчасъ же перебрался къ ней на дерево. Она засмѣялась, ударила его довольно звонко до плечу, увернулась отъ его рукъ, и очутилась уже на другомъ деревѣ. Онъ за ней. Она соскочила на землю. Онъ притаился въ листвѣ, сорвалъ большой бѣлый цвѣтокъ ліаны, и бросилъ имъ въ нее. Она опять засмѣялась, подхватила цвѣтокъ и стала жевать его. Потомъ крикнула и побѣжала по лѣсу. Молодецъ нашъ догонялъ ее. Какъ ни увертывалась она, онъ-таки настигъ. Руки его обхватили ее сзади за упругую грудь. Она выбивалась, слабо вскрикивала, смѣялась, все вмѣстѣ. Онъ завизжалъ умоляющимъ голосомъ. Она повернула къ нему горячее, обрызганное потомъ лицо; зрачки ея горѣли, бѣлки были влажны; румяныя губы, къ которымъ прильнулъ лепестокъ бѣлаго цвѣтка, раскрылись. Она вся трепетала страстью и нѣгой. Онъ хотѣлъ, кажется, снять этотъ лепестокъ своими губами, и вдругъ почувствовалъ на нихъ ея острые зубы. Руки невольно выпустили ее. Они еще не знаютъ нашего поцѣлуя. Змѣй увлажаетъ своими губами добычу, прежде чѣмъ пожретъ ее. Мужчина еще не сталъ такимъ злодѣемъ для женщины. Она опять захохотала и побѣжала; но по временамъ оглядывалась, бѣжитъ ли за нею онъ. Онъ, конечно, бѣжалъ. Вотъ лѣсъ разступается. Впереди пышный лугъ. Что тутъ цвѣтовъ! Какъ мягка высокая трава! Ни у какого царя не бывало такого роскошнаго брачнаго ложа.

VI.

Онъ лежалъ на травѣ, закинувъ руки за голову. Она сидѣла, поджавъ ноги, около него, и ласково проводила своею ладонью по его груди. Ладонь ея, измозоленная и жесткая, казалась гладкою и нѣжною его грубой и толстой кожѣ. Въ рукѣ была свѣжесть, прохлаждавшая грудь. Широкіе листы пальмъ, какъ великолѣпный шатеръ, покрывали ихъ своею тѣнью. Лѣсная красавица увидала струйку крови на плечѣ у своего милаго, тихо визгнула, показала ему на плечо пальцемъ; и потомъ припала губами къ ранѣ. Когда она наклонилась надъ, нимъ, горячая грудь ей почти касалась его лица. На ней были слѣды ногтей. Кой-гдѣ на царапинахъ застыли капли крови. Онъ тихо слизывалъ эти капли.

Потомъ она встала и изчезла въ зелени. Онъ побѣжалъ было за нею; но ока уже возвратилась съ тяжелыми гроздьями въ рукахъ. Теперь она протянулась въ травѣ, и положила грозди себѣ на грудь; онъ сѣлъ около нея, — и пурпуровый сокъ ягодъ окропилъ ихъ бѣлые зубы.

Между ними не шло никакого разговора. Если-бъ ихъ младенческій языкъ былъ и богаче, имъ бы нечего было говорить. Вѣдь они не думали ничего, — они наслаждались. Въ тихомъ мычаньи, въ легкомъ визгѣ, въ игривомъ смѣхѣ выражалось такъ полно ихъ довольство жизнію, ихъ отрада въ ней!

Незамѣтно, какъ сладкая греза, прошло нѣсколько часовъ, Солнце клонилось уже къ закату, когда нашъ юноша разстался съ своею милой. Они не условливались увидаться опять. Этого они не съумѣли бы. Да и могло ли имъ придти въ голову завтра! Все завтра будетъ сегодня, а съ нимъ и сегодняшнее наслажденіе. Можетъ быть, они встрѣтятся, можетъ быть, и нѣтъ. Не все ли равно? Онъ встрѣтитъ другую, она встрѣтитъ другого. Въ чашѣ наслажденія не видать еще дна.