Дело 1869 (ДО)

I.

На этотъ разъ старый дѣдъ началъ съ общихъ началъ:

Дѣти мои! Человѣка обуяла гордыня и самохвальство; вслѣдствіе этого онъ постарался убѣдить себя, что онъ-то и есть единственное въ мірѣ существо, на лбу котораго заботливая мать-природа отчеканила: разумное. Не безъ основанія можно полагать, что на этотъ разъ разумное существо взяло грѣхъ на душу, ибо въ разумной головѣ его сплошь и рядомъ не переваривается много такихъ вещей, которыя легко перевариваются въ головахъ существъ четвероногихъ, т. е. по нашему мнѣнію неразумныхъ… Бросьте собакѣ кость и понаблюдите, что произойдетъ изъ сего; если явится другой претендентъ на ту же кость, то сей послѣдній, чувствуя свой желудокъ не въ достаточной степени насыщеннымъ, постарается присвоить себѣ собственность собрата, а этотъ, спасая собственную особу отъ пріятной преспективы издохнуть съ голоду, не преминетъ задать потасовку грабителю… Въ этомъ случаѣ псы дѣйствуютъ какъ люди, но надо замѣтить, что они такъ близко живутъ къ людямъ, что по необходимости должны многимъ отъ нихъ позаимствоваться, но за то, когда псы увидали, что въ тождественныхъ случаяхъ вся послѣдующая исторія у людей ужь ровно никуда не годится, то они, псы, остались при своеобразномъ взглядѣ на вещи… Задавъ обоюдную потасовку, псы не собираются въ купѣ, не ведутъ преній о принятіи болѣе или менѣе душеспасительныхъ мѣръ къ дальнѣйшему исправленію провинившагося озорника…

Дѣти мои! На божій свѣтъ никто не являлся ни хорошимъ, ни худымъ, каждый сталъ тѣмъ или другимъ, благодаря «независящимъ отъ редакціи обстоятельствамъ». Воззрите на сіи древеса: одно изъ нихъ криво, другое прямо. Гдѣ причина сего? Незадумаясь вы отвѣтите: почва, внѣшнія условія и т. д. Такъ и въ людяхъ… Конечно каждому смертному желательно во время променадовъ, слышать: ахъ какой хорошій человѣкъ идетъ! — вмѣсто того, чтобы говорили про него: берегитесь, батюшка, это жесточайшій мазурикъ! Но восклицанія перваго сорта раздаются столь рѣдко потому, что мало еще желать и сказать самому себѣ: будь ты хорошій человѣкъ! — Изъ этого восклицанія ровно ничего не выйдетъ.

II.

— «Воровское гнѣздо», — такъ именуется въ лѣтописяхъ вѣсь, въ которой герои моихъ будущихъ фабулъ, совершали свои подвиги, — искони бѣ славилась хищничествомъ своихъ обитателей. Нѣсколько причинъ взаимодѣйствовали, чтобы Воровское гнѣздо и до нашихъ дней удержало, съ измѣненіемъ конечно формъ, свой первобытный характеръ. Испытавъ нѣсколько погромовъ на своей спинѣ, Воровское гнѣздо смиряло на нѣкоторое время свои порывы и за тѣмъ, оправившись, снова наполняло скрижали хищническими подвигами своихъ героевъ. Впрочемъ, благодаря значительной практикѣ, обитатели Воровского гнѣзда пріобрѣли за послѣднее время снаровку — обходить собирающіяся на нихъ тучи: всѣ знаменія предсказывали, что туча, подвигающаяся на Воровское гнѣздо, обѣщаетъ быть грозной, что изъ нея разомъ посыпятся громъ и молніи, — но грозныя тучи съ приближеніемъ къ Воровскому гнѣзду, — вмѣсто громовъ и молній, разрѣжались, ко всеобщему удивленію, милостями и благодатями; хищники же, не только не несли участи обитателей Содома и Гаморы, но, лукаво подсмѣиваясь, — принимались благодушествовать и хищничать пуще прежняго… Счастливо проносящіеся тучи вызывали только нескончаемую гульбу и приводили въ немалый соблазнъ сосѣдей:

— О, дуй васъ горой, — да скороль на васъ управа то найдется? спрашивали сосѣди ликующихъ хищниковъ.

— А тогда и управа найдется, когда вы вверхъ ногами ходить будете, — похваляясь, отвѣчали хищники.

Слава о хищническихъ подвигахъ обитателей Воровского гнѣзда — съ одной стороны, бюлетени о счастливо-проносившихся тучахъ съ другой, — превратили Воровское гнѣздо въ новую Колхиду, — куда, отчасти для наживы, отчасти для изученія науки мирнаго грабежа стекались отважные аргонавты со всѣхъ концовъ обширной отчизны. Воздухъ Воровского гнѣзда былъ столь заразителенъ, что аргонавты лишь только вступали на историческую почву Воровского гнѣзда, какъ тотчасъ же усвоивали всѣ пріемы аборигеновъ и, спустя самое короткое время, начинали уже соперничать съ ними на поприщѣ хищническаго искуства. Нескончаемый наплывъ искателей золотого руна, ихъ желаніе не ударить себя въ грязь лицомъ передъ туземцами, — и гордость пріобрѣтшихъ уже громкую извѣстность туземцевъ — постоянно поддерживали поучительно-благородное соревнованіе. Воровское гнѣздо можно было уподобить Олимпійскимъ ристалищамъ въ отечественномъ конечно духѣ… Встрѣтятся два хищника и сейчасъ начинается между ними похвальба въ родѣ нижеслѣдующей:

— Отмочилъ и штуку отмѣнную! похваляется одинъ.

— А что? спрашиваетъ другой…

— Да цѣлую баржу!..

Разсказывающій не договаривая, что подѣлалъ онъ съ баржей, только свиститъ; вопрошающій не требуетъ поясненій.

— Сколько же пришлось?

— Да тысчонокъ тридцать.

— Важно. Хвалю.

Встрѣчаются тѣ же хищники въ другой разъ; теперь уже очередь разскащика — лежитъ на спрашивавшимъ… Его разсказъ подобенъ первому: кратокъ и поучителенъ…

— Поздравь и меня…

— Съ чѣмъ?

— Штуку важную отмочилъ и я.

— Векселишка что ли?

— Вотъ дряни-то…

— Такъ чего?

— Барашекъ попался одинъ…

— Ну?

— Чего ну?

И этотъ не досказывая свиститъ.

— Въ трубу?

— Въ трубу…

— Хвалю.

Такимъ образомъ посвистывая и похваливая другъ друга, обитатели Воровского гнѣзда другъ у друга же и поучаются. Иногда они поучаются даже на собственныхъ спинахъ. Это считается верхомъ хищническаго искуства. Притупивъ вкусъ на мимо идущихъ, плывущихъ и ѣдущихъ, обитатели Воровского гнѣзда, начинали пожирать взаимно одинъ другого. Пожирающій своего собрата не только не возбуждаетъ негодованія, но напротивъ того пользуется всеобщимъ уваженіемъ; вездѣ отводится ему первое мѣсто, — что и справедливо, ибо ловкость бойца, а отсюда и награда его, можетъ измѣряться только ловкостью его соперника. Даже тотъ, надъ кѣмъ совершался процессъ пожиранія, не злобствуетъ и не негодуетъ, но только мотаетъ себѣ на усъ урокъ, преподанный благопріятелемъ и при первомъ, открывшимся случаѣ, воздаетъ ему сторицею.

«Барашки» (такъ буколично звались новички, попадавшіеся въ Воровское гнѣздо) чувствовали себя въ положеніи крайне странномъ; звались же они барашкани, кстати замѣтимъ, потому, что баранъ, по своей классической тупости и добротѣ, представляетъ самую удобную скотину для производства надъ нимъ всевозможныхъ обдирательныхъ экспериментовъ. Хищникъ знакомитъ барашка съ своимъ соотчичемъ; глупое животное переходитъ въ руки новаго знакомаго.

— Вы давно изволите быть знакомы съ Васильемъ Дмитріевичемъ? спрашиваетъ новый знакомый.

— Не очень. А что?

— Такъ-съ. Я только спрашиваю.

Но невинно-лукавый тонъ указываетъ даже и барану, что вопросъ предложенъ вовсе не такъ-съ, не спроста, но съ цѣлью; злополучный баранъ усиленно хлопочетъ доискаться до смысла его. Его усилія увѣнчиваются успѣхомъ; ему разсказывается нѣсколько крайне поучительныхъ исторій о томъ, какъ подобные же бараны попадались въ лапы Василія Дмитріевича и съ какимъ неподражаемымъ искуствомъ онъ воспроизвелъ надъ ними операцію стрижки:

— Я совѣтую вамъ быть осторожнымъ съ нимъ, заканчиваетъ благодѣтель. — Онъ отца родного продастъ, жену, дѣтей. У него нѣтъ ничего святого; это такая архибестія… Только, пожалуйста, чтобы все это оставалось между вами… Я конечно никогда и не сказалъ бы вамъ всего, но вѣрьте мнѣ, я васъ съ перваго взгляда полюбилъ какъ (начинаются сравненія, смотря по возрасту благодѣтеля) сына (или брата, отца). Думаю, вотъ душевный человѣкъ; какъ жаль, что его судьба столкнула съ эувмъ мошенникомъ. Надо ему глаза открыть.

Баранъ съ открытыми глазами начинаетъ возсылать къ небу благодарственныя молитвы, съ одной стороны за спасеніе отъ аспида, Василія Дмитріевича, съ другой — за ниспосланіе благодѣтеля въ лицѣ Николая Дмитріевича. Но его ликованія начинаютъ принимать тревожный характеръ и затѣмъ приходятъ въ горькое разочарованіе, при первой встрѣчѣ съ Васильемъ Дмитріевичемъ.

— Вы, кажется, коротко сошлись съ Николаемъ Дмитріевичемъ?

— О, да, отвѣчалъ гордо неразумный баранъ. — Это такой милый человѣкъ!

— Гмъ!

Въ немногосложномъ «гмъ» Василья Дмитріевича еще болѣе таинственнаго, чѣмъ въ «такъ-съ» Николая Дмитріевича, въ баранью голову снова закрадывается тревожное сомнѣніе. Баранъ пытается превратить сомнѣніе въ знаніе. И на этотъ разъ его желаніе исполнено: на основаніи непреложныхъ фактовъ, оказывается, что Николай-то Дмитріевичъ и есть главный мастеръ по части стриженія, главная архибестія Воровского гнѣзда.

И здѣсь поучительное сказаніе заключавается общими выводами:

— Отца родного продастъ, жену, дѣтей… Это такая распротоканалья и т. д;

Потомъ любовными изліяніями:

— Вѣрьте мнѣ, я васъ съ перваго взгляда полюбилъ, какъ брата, даже болѣе и т, д.

Баранъ въ негодованіи:

— Съ какой же стати вы познакомили меня съ такимъ господиномъ?

— Да гдѣ же намъ прикажите взять хорошихъ людей? Вѣдь у насъ они ростутъ не какъ огурцы. Если вамъ разсказать, что творится у насъ, такъ вы въ ужасѣ убѣжите Только и наровятъ въ карманъ залѣзть… А ужь этотъ-то гусь (сирѣчь Николай Дмитріевичъ) что ни наесть первый сортъ. Іуда христопродавецъ. Да довольно съ васъ, если я вамъ скажу…

На закуску общихъ выводовъ и изліяній баранъ угощается новымъ сказаніемъ про подвиги великаго мастера Николая Дмитріевича.

Цѣль этого обоюднаго опакащиванья заключается въ нижеслѣдующемъ: каждый хищникъ на каждаго барана смотритъ, какъ на собственное пріобрѣтеніе, какъ на Америку, имъ самимъ открытую, а потому и старается руно этого барана охранить отъ набѣговъ другихъ хищниковъ, считая при этомъ, на основаніи извѣстнаго правила римскаго права, что это руно только ему, какъ первому завоевателю и открывателю, и никому другому принадлежать не можетъ.

Женское поколѣніе Воровского гнѣзда красотой физической не пріобрѣло особенной извѣстности, напротивъ того всѣ путешественники, посѣщавшіе наше воровское гнѣздо, составили объ этомъ предметѣ, къ глубокому прискорбію туземцевъ, самое невыгодное мнѣніе. Что же касается до внутреннихъ достоинствъ женщинъ Воровского гнѣзда, то ихъ слѣдуетъ раздѣлить, смотря по возрасту, на двѣ категоріи: въ лѣта ранней юности наши дѣвы, отличаясь блаженнымъ вевѣдѣніемъ всего сущаго на землѣ, посвящаютъ свои досуги преимущественно любви и поэзіи. Только за послѣднее время они понабрались десятками четырьмя жалкихъ словъ, съ которыми и носятся, какъ «дурни съ писаными торбами», употребляя ихъ преимущественно для достиженія завѣтной мечты каждой дѣвы: перестать быть дѣвой. Въ лѣтахъ болѣе солидныхъ наши женщины преслѣдуютъ иную цѣлъ: сознательно и безсознательно воплощать въ лицѣ своемъ богиню возмездія, карающую хищниковъ за грѣхи ими совершенные или совершаемые. Этой цѣли спутницы нашей жизни достигаютъ, отчасти возжигая въ сердцахъ хищниковъ весьма справедливую ревность, но еще болѣе черезъ чуръ безпрерывное требованіе презрѣннаго металла, якобы на настоятельныя нужды… Вслѣдствіе амурныхъ дѣлъ и этихъ требованій каждый очагъ хищника ближе всего уподобитъ микроскопическому аду. Главнѣйшія занятія женскаго поколѣнія заключаются, до старости, въ любовныхъ восторгахъ и взаимныхъ промываніяхъ, при старости же въ обращеніи на стезю добродѣтели и взаимныхъ промываніяхъ въ усиленныхъ пріемахъ. Впрочемъ, насколько хватаетъ умѣнья, подруги жизни стараются иногда быть полезными своимъ мужьямъ и любовникамъ, въ ихъ хищническихъ подвигахъ.

III.

Воровское гнѣздо имѣетъ подъ ногами историческую почву; оно вызвано къ жизни не по волѣ начальства, но по волѣ неизвѣданныхъ судебъ. Собственно говоря, міръ не много потерялъ бы, если бы на земномъ шарѣ, при многочисленности воровскихъ гнѣздъ вообще, было однимъ гнѣздомъ въ особенности менѣе, но судьба, проникать въ сокровенные пути которой мы не въ состояніи, разсчитала иначе. Время происхожденія Вровского гнѣзда затерялось «во мракѣ отдаленныхъ временъ», самый же фактъ происхожденія сохранился. Мѣстныя лѣтописи, съ немалой гордостью передаютъ его слѣдующимъ образомъ: въ тѣ блаженныя времена, когда люди были на столько глупы, что находили удобнымъ выходить для грабежа на большую дорогу, когда искуство болѣе безопаснаго обдиранья мирнымъ путемъ или вовсе не существовало, или существовало въ младенчествѣ, жили были три братца родные: Васька Косой, Ванька Кривой и Антошка Рыжій. Мимо логовища этихъ братцевъ «не было прохода пѣшему, не было проѣзда конному». Долго терпѣли окружающіе мужланы, какъ братцы обдирали ихъ, наконецъ обидѣлись: стали галдитъ, собираться ратью-силой-великой на Ваську, Ваньку и Антошку. Васька, Ванька и Антошка, не то чтобы испугались мужланской рати, а просто-на-просто, подумавши: довольно мы обдирали здѣшнихъ мужлановъ-голодрановъ, взять съ нихъ теперь нечего, порѣшили: плюнуть на мужланскую рать и идти искать новыхъ мѣстовъ.

Сказано-сдѣлано. Пока мужланы галдили, ругались и собирались ратью силою-великой, Васькинъ, Ванькинъ и Антошкинъ слѣдъ простылъ. Пришли мужланы къ логовищу, поглазѣли на пустое мѣсто, развели руками, выругались, что ни наесть хуже и разошлись по домамъ. Между тѣмъ Васька, Ванька и Антошка съ награбленнымъ скарбомъ, съ чадами и домочадцами, отыскивая новыхъ мѣстовъ для своего логовища, исходили безустанно не мало путей. Все, что не попадалось, было имъ не по нраву. Однажды пришли братцы родные къ горѣ высокой, раскинули шатры и легли спать. Долго ли, коротко ли спалъ Васька, былъ ли онъ трезвъ или хмѣленъ, хроника умалчиваетъ, только на этотъ разъ имѣлъ онъ во снѣ видѣніе: представился ему мужъ нѣкій, въ одеждѣ свѣтлой, съ брадою по самыя чресла и возговорилъ громкимъ голосомъ: «вставай ты, Васька, покупай ведро водки, зови на помочь и руби избы. На семъ самомъ мѣстѣ будетъ градъ велій и прославится имя твое изъ рода въ родъ!» Сказавши эти слова, мужъ свѣтлый скрылся. Васька же вскочилъ какъ сумасшедшій, съ перепуга сначала принялся бить жену, но потомъ опаматовался, призвалъ братьевъ я повѣдалъ имъ видѣніе… Выслушавши Васькины слова, братья, почесавъ довольно затылки, потомъ на общемъ совѣтѣ положили: исполнить въ точности, что предсказывалъ старецъ. Сказано — сдѣлано, все какъ слѣдуетъ. Въ одномъ только, говоритъ лѣтописецъ, проштрафились братья: вмѣсто ведра водки купили цѣлую бочку и пошло у нихъ непробудное пьянство.

Но какъ бы то ни было, сколько братья ни пьянствовали, а въ концѣ концовъ на высокой горѣ закрасовались три, только-что срубленныя избы и братья прозвали это самое мѣсто Воровскимъ гнѣздомъ. Скоро зачесали затылки окружающіе мужланы и стали поминать не добрымъ словомъ тотъ часъ, когда они шли на помочь рубить избы. Васька, Ванька и Антошка, проспавшись послѣ пьянства, стали озорничать пуще прежняго, проходу не стало мимо Воровского гнѣзда; что не завидятъ братья съ вышки, налѣтятъ какъ воронья, обдерутъ какъ липку, привяжутъ камень ни шею и пустятъ раковъ ловить, благо рѣка подъ носомъ приходилась. Осерчали и эти мужланы, задумали извести братьевъ родныхъ. Долго подсмѣивались Васька, Ванька и Антошка надъ мужланами, однако мужланы знали свое: Ваську у дѣвокъ накрыли и вбили ему колъ въ спину. Ваньку на краденой лошади поймали и въ болото запихали; Антошка же сгибъ такъ, что объ немъ ни слуху, ни духу не осталось.

Васька, Ванька и Антошка сгибли, однако небо одарило ихъ многочисленнымъ потомствомъ, которое воспроизвело еще болѣе многочисленное потомство. Это въ свою очередь постаралось не остаться безъ наслѣдниковъ и такимъ образомъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ стояли три избы, закрасовался, согласно пророчеству старца, градъ велій.

Васька, Ванька и Антошка, хотя и сгинули непутящимъ образомъ, однако безъ завѣта дѣтямъ помирать не хотѣли. Нерѣдко, собирая вокругъ себя чадовъ и домочадцевъ, воли они хъ ними такія рѣчи:

— Дѣти наши милые, дѣти наши неразумные! Кладемъ мы на васъ заповѣдь великую: живите такъ, какъ мы жили; никому спуску не давайте; другъ ли, недругъ ли къ вамъ попадется, первымъ дѣломъ обдерите его, какъ липку, для того вамъ и руки даны. Помните: на то и щука въ морѣ, чтобы карась не дремалъ. Щука — это вы; дѣти ваши милые, карась — вся остальная тварь двуногая и четвероногая. Вы не пожрете, такъ васъ пожрутъ. Станутъ вамъ толковать, что обдирать другихъ — недоброе дѣло, не слушайте такихъ; это будутъ говорить злые люди; коли сможете, избейте ихъ сами каменьями, коли не сможете, изжените ихъ. Станутъ эти люди говорить, что можно припѣваючи прожить, не обдирая другихъ, опять-таки не слушайте. Крутите имъ руки и ноги и тащите по начальству: такъ и такъ молъ, спокойствіе благонамѣренныхъ гражданъ рѣчами своими зловредными нарушаютъ… Мудрое начальство будетъ знать, что съ ними подѣлать…

Поученія Васьки, Ваньки и Антошки были подчасъ очень длинны, такъ какъ вмѣстѣ съ старостью, на братцевъ напала болтливость, но основная мысль ихъ оставалась постоянно неизмѣнной: обирайте, обдирайте и собирайте. Въ концѣ своихъ поученій, Васька, Ванька и Антошка, возвышая голосъ, говаривали:

— И будь тотъ изъ васъ анаѳема и въ сей и въ будущей жизни, кто нарушитъ заповѣдь нашу великую, кто подъ заклятьемъ не передастъ ее потомкамъ своимъ…

Дѣти и внуки, объемлемые священнымъ трепетомъ, клялись исполнять въ точности все, что заповѣдывали Васька, Ванька и Антошка. Такимъ образомъ исполнилось и второе вѣщанье старца: прославилось имя Васьки, Ваньки и Антошки изъ рода въ родъ, даже до нашихъ дней.

Нынѣшніе обитатели Воровского гнѣзда прямые потомки Васьки, Ваньки и Антошки. Этотъ фактъ доказывается, кромѣ общаго соображенія, и геральдическими таблицами… Случается, что иному потомку «въ древности прославленнаго мужа» Васьки Косого въ рождество наплюютъ, такъ ничего, только оботрется, но если заявятъ сомнѣніе, что точно ли ты есть потомокъ Васьки Косого, такъ на ножъ лѣзитъ: кровную де обиду нанесли мнѣ.

Кромѣ бѣлой кости, произошла отъ Васьки и Ваньки и Аитошки и черная кость; послѣдняя, не имѣя въ себѣ «благородной гордости», ни въ чемъ другомъ не уступаетъ первой.

Итакъ, повторяю, Воровское гнѣздо имѣетъ подъ собой историческую почву: въ его бутъ заложены части знаменитыхъ въ свое время озорниковъ Васьки, Ваньки и Антошки, подъ нимъ носятся ихъ славныя тѣни. Эти тѣни стерегутъ неприкосновенность заклятья, полоненнаго Васькой, Ванькой и Антошкой на все нисходящее потомство.

Впрочемъ «врагъ силенъ, горами качаетъ». За послѣднее время въ Воровскомъ гнѣздѣ стали раздаваться голоса, называющіе вещи собственными имевами, стали появляться люди, заявляющіе о какихъ-то новыхъ требованіяхъ жизни, о какихъ-то новыхъ основаніяхъ, на которыхъ должна устроится эта жизнь. Правда то были голоса робкіе, но и они произвели великій соблазнъ въ обитателяхъ Воровского гнѣзда. Помня завѣщанье Васьки, Ваньки и Антошки, хищники уськнули на дерзскихъ нарушителей общественнаго покоя и… ихъ смирили. И стало снова въ Воровскомъ гнѣздѣ все тихо.

Воровское гнѣздо растетъ и украшается. Старецъ, явившійся Васькѣ въ сонномъ видѣніи, оказался великимъ стратегомъ: врядъ ли можно было выбрать другое, болѣе удобное мѣсто для хищническихъ подвиговъ. Вокругъ Воровского гнѣзда залегъ безмолвный, примитивный черноземъ; вся громадная сила этого чернозема проявлялась въ терпѣніи, съ которымъ переносилъ онъ самыя мучительныя операціи, совершаемыя надъ нимъ; какъ бы зло не потѣшались надъ нимъ, на каждую потѣху онъ отвѣчалъ тупой, безпрекословной покорностью; только изрѣдка, когда хищникъ уже слишкомъ глубоко запускалъ ножницы и вырывалъ кусокъ живого мяса, изъ груди этого чернозема вырывался глухой стонъ, замиравшій въ безотвѣтныхъ дебряхъ и пустыняхъ…

Къ числу условій, способствовавшихъ живучести закваски, положенной Васькой, Ванькой и Антошкой, и вліявшихъ на благолѣпіе Воровского гнѣзда, слѣдуетъ отнести, кромѣ тупой покорности кругомъ залегшаго чернозема, и нѣкоторые другіе; такъ Воровское гнѣздо умѣстилось какъ разъ въ самомъ центрѣ большихъ и малыхъ дорогъ, у его подножія рѣка «катитъ свои голубыя волны». По этимъ большимъ и малымъ дорогамъ безконечной вереницей тянутся обозы, нагруженные всякимъ добромъ, голубыя волны несутъ на себѣ баржи, барки, расшивы, кладнушки, пароходы… Съ вышки стерегутъ хищники, нагруженные всякимъ добромъ, караваны, и зазываютъ ихъ къ себѣ ласковымъ словомъ.

IV.

Но если, благодаря многимъ условіямъ, сущность заклятія, положеннаго Васькой, Ванькой и Антошкой, сохранялась въ длинномъ ряду генерацій до нашихъ дней, то съ другой стороны равносильныя же условія заставляли обитателей Воровского гнѣзда измѣнять форму промысла. Глупая манера Васьки, Ваньки и Антошки грабить въ открытую была умѣстна въ ту пору, когда землю въ сплошную покрывали дебри и болота, по по мѣрѣ изчезновенія лѣсовъ, осушенія болотъ, по мѣрѣ успѣховъ цивилизаціи, породившей земскихъ ярыжекъ, капитанъ-исправниковъ, просто исправниковъ и т. д. топоръ и кистень оказывались все болѣе и болѣе опасными для тѣхъ, въ чьихъ рукахъ находились они. Представители цивилизующаго, смиряющаго начала имѣли тоже жадную, ненасытную утробу, они требовали себѣ львиной части.

По мѣрѣ успѣховъ цивилизаціи на стогнахъ Воровского гнѣзда стали все чаще и чаще раздаваться страшные, нечеловѣческіе стоны. Это кнутъ училъ, что пришло новое время, что требуется измѣнить старыя формы. Молодецкій промыселъ Ваньки, Васьки и Антошки пересталъ обогащать ихъ потомковъ; отъ него толстѣли и благодушествовали только смирители и цивилизаторы. Приходилось или переходить въ ихъ лагерь или пріискивать для своихъ способностей болѣе безопасныя занятія.

За этимъ дѣло не стало: форма нашлась.

Переходъ отъ открытаго грабежа Васьки, Ванькя и Антошки къ мирному обдиранью совершился не вдругъ. Какъ каждое историческое явленіе, онъ долженъ былъ выдержать нѣсколько фазисовъ; на основной пластъ, заложенный Васькой, Ванькой и Антошкой налегли еще нѣсколько пластовъ, на почвѣ которыхъ уже выросли тѣ дѣятели, что будутъ героями моихъ послѣдующихъ фабулъ.

За періодомъ открытаго грабежа Васьки, Ваньки и Антошки и ихъ ближайшихъ потомковъ, слѣдовалъ грабежъ, соединенный съ мирными занятіями. Главная профессія маскировалась. Грабить начали подъ сурдинкой, — похвалялись грабежомъ, но меньше, не такъ откровенно, какъ похвалялись Васька, Ванька и Антошка. Мало-по-малу хищники усвоили даже себѣ благонамѣренность гражданъ. Мало и того: подѣливъ между собою все сущее на землѣ (одинъ взялъ глубину рѣчную, другой нѣдры земныя, третій лѣса дремучіе, четвертый тварь живую двуногую, пятый тварь живую четвероногую и т. д.), потомки Васьки, Ваньки и Антошки являли даже міру блистательные примѣры судей неумытыхъ, администраторовъ недремлющихъ.

Каждый домъ Воровского гнѣзда имѣетъ свою исторію, можетъ разсказать о своихъ обитателяхъ поучительную повѣсть, можетъ повѣдать о тяжкихъ грѣхахъ, заложенныхъ въ бутъ его…

Всѣ эти повѣсти не переслушаете, такъ много ихъ; такъ выслушайте тѣ, что придутъ на мою старую, дряхлую память.

Поднимемъ сначала старые пласты, залегшіе тогда, когда не вымеръ еще въ насъ раэбойнически-размашистый духъ Васьки, Ваньки и Антошки, когда наши отцы слышали отъ отцевъ своихъ, какъ они выходили на большую дорогу и творили кровавыя дѣла, когда они могли еще наглядно учиться благородному искуству владѣть кистенемъ и ножомъ, хотя и не могли уже такъ часто и такъ откровенно примѣнять ихъ къ дѣлу.

Вотъ грязно-длинныя, растянувшіеся на цѣлую версту хоромы. Мрачно, непривѣтливо смотрятъ онѣ; на ихъ воротахъ висятъ тяжелые замчища, изъ подъ воротъ смотрятъ сердитые псы, только рано утромъ распахиваются ворота и какъ неутомимая прорва поглощаютъ тяжело-нагруженные воза. Восточная роскошь, грязь и подавленная нищета уживаются рядомъ въ этомъ громадномъ казематѣ. Хозяинъ непривѣтливыхъ хоромъ не знаетъ счета милліонамъ, находящимся въ его сундукахъ, не знаетъ вѣсу добра въ своихъ сверху до низу нагруженныхъ анбарахъ. Порой, изрѣдка этотъ громадный казематъ заливается огнями, толпа жадныхъ паразитовъ валитъ къ непривѣтливымъ хоромамъ и словословитъ хозяина, бросающаго ей крупицы отъ своихъ щедротъ.

Теперь въ этомъ казематѣ совершается процессъ мирнаго грабежа; тяжесть его знаютъ только тѣ, чьи нагруженные воза рано утромъ поглощаются ненасытной утробой.

Но было другое время, время еще удержавшееся въ моей старой памяти, когда на мѣстѣ этихъ непривѣтливо-роскошныхъ хоромъ стояла мазанка, когда ненасытной утробѣ нечего еще было пожирать… Каждое утро, лишь только забрезжится заря, изъ скрипучей калитки мазанки, вылезала въ то время жидовски-плутовская физіономія и жадно, какъ ищейка, поднявъ носъ, тянула въ себя воздухъ. Тощая, поджарая фигура, истасканный синій армякъ, подпоясанный лоскутомъ, старая шапчонка, словомъ всѣ признаки ручались, что «Сидорка Лѣвша» вѣчно останется Сидоркой, что онъ не пробьетъ себѣ дороги черезъ мелкое кулачество и грошевое надувательство… Но не то бы сказалъ человѣкъ, знакомый съ атмосферой Воровского гнѣзда; онъ сказалъ бы: въ атмосферѣ, гдѣ каждый атомъ пропитанъ жаждой перегрызть ближнему глотку, гдѣ завѣтомъ постановлено обдирать и обирать, люди съ подобными, мазурнически-смѣлыми глазами, какъ у Сидорки, съ такими энергично-умными физіономіями, какъ у Сидорки же Лѣвши, не погибаютъ; ихъ жизненный путь охраняетъ и направляетъ Васька, Ванька и Антошка.

Васька, Ванька и Антошка выручили Сидорку, превратили его въ именитаго гражданина, первогильдейскаго купчину, не бывалыхъ мануфактуръ совѣтника, различныхъ орденовъ кавалера, Сидора Захарьевича Левашева.

Тятинька Сидорки былъ козлищемъ очищенія за грѣхи многихъ и какъ козлище очищенія, попалъ въ сибирскія горнила. Младымъ и неразумнымъ оставшись послѣ родителя, принялся Сидорка за малый грабежъ: попадется мужичишка — надуетъ гдѣ на грошъ, гдѣ на полтину, попадется самъ — въ зашей получитъ. И стало отъ этихъ мелкихъ надувательствъ и отъ этихъ крупныхъ подзатрещинъ такъ тяжко Сидоркѣ, что хоть вздыхать. Вокругъ Сидорки каменныя палаты росли какъ грибы, такіе же Сидорки превращались въ Сидоръ Иванычей и съ ногъ до головы окачивали его грязью, а онъ, Сидорка, все оставался Сидоркой, на его армячишкѣ только прибавлялись лохмотья. Взмолился Сидорка къ тѣнямъ Васьки, Ваньки и Антошка и взмолился тѣмъ паче горячо, что поѣдомъ жрала его супружница:

— Васька, Ванька и Антошка! заступники и покровители мои! Научите меня неразумнаго, что подѣлать, чтобъ хоромы соорудить, супружницу угомонить и себя превыше другихъ возвеличить?

Услыхалъ на этотъ призывъ Сидорка откуда-то издалече гласъ:

— Комерціей призаймись.

Взмолился за такимъ отвѣтомъ Сидорка пуще прежняго:

— О Васька, Ванька и Антошка! Радъ бы занятся, объегоривать въ коммерціи ближняго можно самымъ наилучшимъ образомъ, да капиталовъ на коммерцію не имѣю; оставилъ меня тятинька сиротинушкой, сиро…

Гласъ не далъ докончить Сидоркѣ:

— Сидорка! неразумный Сидорка! неужели ты полагаешь, что для коммерціи капиталъ необходимъ? Взгляни на твоихъ собратій! ни одинъ изъ нихъ капиталовъ не имѣлъ, а капиталы пріобрѣлъ. Размысли, какъ совершается сіе…

Сидорка, по молодости, размыслить не могъ и стоялъ розиня ротъ. Гласъ за такую глупую позу выругалъ его крѣпкимъ словомъ; къ этому крѣпкому слову супружница прибавила свое, хотя не столь крѣпкое, но за то болѣе язвительное слово… Проняло отъ всего этого Сидорку до того, что онъ даже взрѣвелъ… Чтобы утѣшить Сидорку, гласъ произнесъ только три слова:

— Займись глупымъ «товаромъ!»

И, произнесши эти таинственныя слова, смолкъ, какъ бы струсивши.

Больше трехъ послѣднихъ словъ Сидорка никакъ не могъ добиться отъ Ваньки, Васьки и Антошки; напрасно онъ усугублялъ мольбы, тѣни оставалась безмолвными, нанрасно Смдорка поклялся привесть тѣля въ жертву Васькѣ, Вавькѣ и Антошкѣ, тѣни продолжали безмолвствовать относительно значенія таинственнаго «товара». Ихъ безмолвіе означало: догадывайся самъ, что слѣдуетъ чинить.

Сталъ ходить Сидорка чернѣе тучи: загадка оставалась для него неразгаданной, голова только отъ напора едва не надтреснула.

Въ сумерки одного «прекраснаго дня» въ скрипучую калитку мазанки Сидорки вошла какая-то подозрительная фигура. На самые глаза нахлобученная шапка, приподнятый у армяка воротникъ, которымъ фигура тщательно старалась прикрыть остальную часть физіономіи, — указывали, что фигура имѣетъ желаніе оставаться для всѣхъ «noblemasque.» — Это желаніе въ особенности проявлялось въ ней въ тѣхъ мѣстахъ Воровского гнѣзда, которыя охранялись будкой городового: завидѣвъ эту будку, подозрительная фигура дѣлала огромные крюки, чтобы обойдти Сциллу и Харибду. Сидорва съ женой ужинали въ то время, когда въ избу вошла подозрительная фигура. Помолившись большимъ раскольничьемъ крестомъ, гость низко поклонился хозяевамъ, хозяева пригласили его хлѣба-соли отвѣдать.

Гостю было лѣтъ сорокъ; худое, истомленное лицо все обросло широкой, окладистой бородой; подстриженные особымъ манеромъ, волосы низко падали на лобъ. Сѣрые, перебѣгающіе съ одного предмета на другой глаза, говорили, что гостю не особенно покойно живется на божьемъ свѣтѣ, что онъ волей не волей долженъ сторониться каждаго встрѣчнаго-поперечнаго.

Пока гость снималъ съ себя армякъ., усаживался за столъ, хозяева старались чутьемъ отгадать: что за птица, прилетѣвшая къ намъ, что за вѣтеръ, занесшей эту птицу? но конечно чутьемъ они не отгадали ничего. На этотъ безмолвный вопросъ не давалъ отвѣту и гость: все вниманіе его было поглощено огромной чашкой щей. Видно было, что онъ давно не видалъ передъ собой такой благодати.

Поѣли.

— Вышли-ка отселя жену-то, покалякать маѣ съ тобой надо.

Сидорка исполнилъ приказаніе гостя; жена отправилась въ сѣни ждать конца бесѣды; гость тщательно притворилъ за ней дверь, — женѣ оставалось только пожираться неудовлетвореннымъ любопытствомъ и злостью.

— Родитель благословеніе тебѣ прислалъ; поклонъ.

Левша съежился отъ страха, когда услыхалъ объ отцовскомъ благословенія; онъ понялъ, изъ какихъ далекихъ странъ явился къ нему гость, почему тагъ безпокойно бѣгаютъ его сѣрые глаза.

— Ты не пугайся; чай теперича ночь, — никто не видалъ, какъ къ тебѣ я шелъ.

Успокоенія дѣйствовали на Левшу весьма слабо: онъ посылалъ ко всѣмъ нелегкимъ и родительское благословеніе и гостя, принесшаго это благословеніе.

— На вотъ; родитель грамоту къ тебѣ шлетъ.

Гость вытащилъ изъ за пазухи грамоту; въ ней, кромѣ новыхъ родительскихъ благословеній, навѣки нерушимыхъ и пожеланій счастія, какъ въ сей, такъ и въ будущей жизни, значилось, что гость человѣкъ хорошій, надежный, что на него положиться можно, какъ на каменную стѣну, что онъ, коли будетъ совѣтовать что, такъ слѣдуетъ исполнять его совѣты.

Бесѣда между Левшой и гостемъ шла долго, часа два. Гость остался ночевать у Левши. Гостю спалось крѣпко: измученный дальнымъ путемъ, холодомъ и голодомъ, онъ забылъ объ опасности ему угрожающей, о возможности снова пріобщиться той жизни, откуда ему только-что удалось вырваться, и захрапѣлъ тотчасъ же, какъ только его разбитое тѣло растянулось на горячей печкѣ. Но за то плохо спалось хозяину: дѣло было въ первой; разъ восемь выходилъ Левша на улицу, прислушивался, нейдутъ ли незваные гости за нимъ и за пріютившимся странникомъ. Послѣ Левшѣ грезились: то милліонная, привольная жизнь, роскошныя палаты, пиры и банкеты, то торговая площадь, нѣмая толпа, кобыла, палачъ… Холодный потъ обливалъ Левшу, какъ съумасшедшій вскакивалъ онъ съ лавки и чутко прислушивался… Страхъ оказывался напраснымъ: въ глубокой тишинѣ раздавался только храпъ гостя.

Гость, принесшій Левшѣ родительское благословеніе, былъ никто иной, какъ бѣгло-каторжный Семенъ Лаврентьевъ Устюжновъ; по происхожденію — изъ крестьянъ волости Городецкой, торговаго села Вязовый Ключъ.

По обыкновенію рано утромъ Левша вышелъ на свой обычный промыселъ — кулачество; но кулачество на этотъ разъ плохо спорилось у него: Левша не привелъ ни одинъ возъ на дворъ своего патрона Никиты Ивановича Постнова, даже собратія Левши, не отличавшаяся особенной наблюдательностью, замѣтила, что вѣчно бойкій, прозженый Левша, что-то не по себѣ: обычныя прибаутки не сыпались у него, — мужланы, не надутые, уходили изъ подъ рукъ. Собратія, по обыкновенію, объяснила подобное явленіе пьянствомъ вчерашнимъ, Левша же заявилъ, что ему что-то неможится, ломаетъ его.

Въ тотъ же вечеръ на подвалкѣ мазанки Левши, около трубы, кипѣла спѣшная работа: устроивалось, хоть и не особенно комфортабельное, но за то укромное мѣстечко. Кому въ домекъ придетъ шарить и искать на подвалкѣ, когда и въ избѣ хоть шаромъ покати, все пусто?

Въ этой конурѣ цѣлый день лежалъ Устюжновъ; только вечеромъ, когда въ Козьей улицѣ, — гдѣ помѣщалась мазанка Левши не слыхать было голоса человѣческаго, вылѣзалъ оттуда бѣгло-каторжный и расправлялъ свои наболѣвшія отъ всякихъ невзгодъ, битыя кости.

Послѣ ужина бѣгло-каторжный держалъ къ своему хозяину такія рѣчи:

— Ты полагаешь трудомъ капиталы наживать? А гдѣ ты видалъ это на божьемъ свѣтѣ? Порасказать тебѣ, какимъ такимъ манеромъ богатства ваши наживаются, — такъ подивишься ты не мало. Ни единой, я тебѣ скажу, денежки у вашихъ первогильдѣющихъ купцовъ нѣтъ, чтобы сиротской слезой облита не была, чтобы тяжкимъ грѣхомъ не была пригвождена. Кто хозяина обокралъ, — кто друга милаго съ камнемъ въ воду по водѣ пустилъ, кто магазеи свои сжегъ; — оттуда ихъ и богатство пошло. Что насъ кнутьями били, — а ихъ но головкѣ гладили, — что насъ въ каторгѣ морятъ, а ихъ тѣлеса въ довольствѣ пребываютъ, такъ все это ни изъ за чего другого, — окромя счастья. Намъ, значитъ, такая линія вышла, — а имъ иная. Пущай вотъ ты: какъ собака день-то деньской маешься, а капиталовъ много ли нажилъ? Куры, гляди, не клюютъ, собаки не жрутъ. Столь ихъ много.

— Капиталы у насъ, Семенъ Лаврентьевичъ, знатные: нонѣ ѣшь, а завтра, что въ ротъ положатъ — не вѣдаешь. Знамо хуже нищихъ живемъ, — ввернула жена Левши.

— Страшно больно, Семенъ Лаврентьевичъ…

— Чего страшно-то? У васъ Кузьна Федорычъ что на наесть первый человѣкъ, — а пущай онъ попу на духу скажетъ, какимъ путемъ-дорогой въ люди вышелъ. Глянь и не скажетъ, языкъ прикуситъ. Потому знаетъ, что за людскую-то кровь къ отвѣту тянутъ, на кобылкѣ прокатиться заставятъ. Поспроси и у Николая Дмитріевича: какіе такіе онъ постоялые двора у Груздева перекрестка держалъ и какимъ такимъ манеромъ богатѣющіе купцы, съ дорожки сбившись, въ гости къ нему заѣзжали! Тожъ не скажетъ, а еще пуще нѣмота на него нападетъ, коли ты ему отъ Оньки поклонъ принесешь и повѣдаешь, что тотъ самый Онька на цѣпи теперича сидитъ, — а коли только вырвется, такъ тою же самой минуточкой къ нему въ гости придетъ, о здоровьи его навѣдаться. Такъ вотъ, другъ сердечный, можетъ и страшно имъ, а все живутъ припѣваючи и почета себѣ всякаго видятъ не мало…

Посвящая въ біографіи мѣстныхъ представителей денежной аристократіи, Устюжновъ имѣлъ въ виду одну цѣль: сломить, посредствомъ представленія блестящей перспективы, трусость Левши. Левша нуженъ былъ бѣгло-каторжному: во первыхъ, какъ парень умный, смѣтливый, въ коммерціи обращающійся, — а во вторыхъ та спеціальность, которой посвятилъ себя Устюжновъ съ младыхъ лѣтъ и которая привела его уже на кобылу и въ каторгу, хотя и приноситъ, въ случаѣ удачи, сочные плоды, но для возрастанія и собиранія сихъ плодовъ потребно общество, соединенныя усилія многихъ лицъ. Въ концѣ концовъ Устюжновъ конечно достигъ своей цѣли: трусъ уступилъ.

Успѣху искушенія много помогла жена Левши.

Однажды рѣчь бѣгло-каторжнаго, подкрѣпляемая болѣе или менѣе поучительными примѣрами, взятыми изъ ближайшей дѣйствительности, лилась обаятельнѣе, краснорѣчивѣе всѣхъ предыдущихъ разовъ… Низко опустивъ голову, сидѣлъ Левша и молча слушалъ эту рѣчь: Левша тяжело дышалъ, въ головѣ его разрѣшался окончательно вопросъ: быть или не быть.

— Чего ты, какъ пентюхъ сидишь. Вотъ господь богъ наградилъ муженькомъ. Чѣмъ бы тебѣ въ ножки кланяться Семену Лаврентьевичу, да Богу за него молиться, а ты еще рыло воротишь. Баба, — прямая баба! — Голо…