Новый роман Джоржа Элиота (Михайлов) — ДО

НОВЫЙ РОМАНЪ ДЖОРЖА ЭЛІОТА.

(The Mill on the Floss. By George Eliot, author of «Scenes of Clerical Life» and «Adam Bede», 3 vols. 1860).

Одинъ досужій литературный статистикъ вычислилъ, что въ Англіи появляется ежегодно болѣе сотни новыхъ романовъ, или приблизительно романа по два въ недѣлю. Классическій размѣръ англійскаго романа — три тома; безъ трехъ томовъ онъ въ глазахъ большинства читателей не стоитъ даже и названія романа, какъ для многихъ не стоитъ названія трагедіи самая раздирательная пьеса, если въ ней всего два-три, а не пять законныхъ актовъ. Если предположить, что только половина англійскихъ авторовъ придерживаются принятой мѣрки, то и тогда всего количества томовъ, прибавляющихся ежегодно къ собственно-романической литературѣ въ Англіи, невозможно прочесть самому усидчивому читателю, если у него есть хоть какое-нибудь дѣло въ жизни, кромѣ услажденія себя гладкими и чувствительными разсказами о любовныхъ и иныхъ похожденіяхъ разныхъ Артуровъ, Эдгаровъ, Амелій, Сусаннъ, и проч.

Какъ быстро развивается эта отрасль книгодѣлія, лучше всего можно видѣть изъ разсчетовъ того же литературнаго статистика. Со времени Вальтеръ-Скотта, послѣдовавшей, какъ извѣстно, въ 1832 г., число ежегодно являющихся новыхъ романовъ учетверилось. При жизни автора «Вудстока» являлось въ годъ всего около двадцати шести романовъ. Въ настоящую минуту масса романовъ, вышедшихъ въ Англіи со времени появленія въ 1814 году «Веверлея», достигаетъ огромной цифры 3000. Эти 3000 заглавій принадлежатъ приблизительно 7000 томовъ. Не забудемъ, что въ этотъ разсчетъ не входитъ вовсе дѣятельность американскихъ романистовъ, не многимъ уступающая ихъ соперникамъ въ трехъ соединенныхъ королевствахъ.

Чтобы судить о количествѣ читателей романовъ въ Англіи, достаточно развернуть нѣкоторые нумера англійскаго «Атенея», въ которыхъ есть объявленія о новостяхъ въ библіотекѣ для чтенія (circulating library) Мьюди, самомъ богатомъ изъ лондонскихъ источниковъ для утоленія умственной и сердечной жажды охотниковъ до чтенія. Въ этихъ объявленіяхъ, противъ книгъ, наиболѣе требуемыхъ, ставится нерѣдко цифра экземпляровъ, пріобрѣтенныхъ библіотекою для ея многочисленныхъ читателей. Въ спискахъ Мьюди не рѣдкость увидать противъ новаго романа извѣстнаго или начинающаго талантливаго писателя цифру 1000, 2000 и даже 3000; но и такого количества экземпляровъ (въ какомъ у насъ печатаются развѣ періодическія изданія, да и то далеко не всѣ) часто не хватаетъ въ библіотекѣ на удовлетвореніе всѣхъ желающихъ поскорѣе познакомиться съ интересною новостью.

По этимъ цифрамъ, если только онѣ ставятся всегда справедливо (а сомнѣваться — мы не видимъ повода), лучше всякихъ умозрительныхъ и эстетическихъ соображеній, можно судить о направленіи вкуса въ читающей публикѣ Англіи, о томъ, что въ данную минуту наиболѣе занимаетъ общество. Профессоръ Массонъ, статистическіе разсчеты котораго мы привели, могъ бы съ неменьшею пользой заняться пересмотромъ счетныхъ книгъ и каталоговъ въ англійскихъ circulating libraries и вѣрно достигъ бы не менѣе интересныхъ результатовъ.

Любопытно бы также узнать, сколько томовъ въ громадномъ количествѣ ежегодно являющихся романовъ приходится на долю женщинъ-писательницъ. Судя по тому, что всплываетъ на верхъ изъ этого густаго потока, должно думать, что большая половина всей этой массы книгъ принадлежитъ женскимъ перьямъ; или, если хотите, надо предположить, что даровитыхъ женщинъ-романистокъ въ Англіи значительно болѣе, чѣмъ даровитыхъ мужчинъ-романистовъ. Кромѣ двухъ-трехъ мужскихъ именъ, дѣйствительно стоющихъ вниманія и высоко талантливыхъ, большинство англійскихъ романистовъ остается извѣстнымъ развѣ только постояннымъ подписчикамъ «библіотекъ для чтенія»; напротивъ, романистокъ очень замѣчательныхъ можно насчитать больше десятка. Нѣтъ почти ни одного англійскаго, французскаго или нѣмецкаго журнала, интересующагося произведеніями современной беллетристики, въ которомъ не была бы повторена нѣсколько разъ фраза, что женщины берутъ теперь рѣшительный перевѣсъ надъ мужчинами въ повѣствовательной литературѣ Англіи.

Мы не думаемъ, чтобы это происходило отъ пренебреженія мужчинами литературной формой, которая со времени Вальтеръ-Скотта стала такимъ важнымъ орудіемъ въ дѣлѣ общественнаго развитія. Даровитые писатели вовсе не чуждаются романа, какъ недостойнаго ихъ способностей поприща; намъ кажется только, что они не такъ вѣрно, какъ женщины, понимаютъ общественное значеніе повѣствовательной литературы, и потому находятъ гораздо меньше успѣха въ публикѣ, чѣмъ писательницы-романистки.

Большинство мужчинъ-романистовъ стремится вѣчно къ достиженію такъ называемыхъ чисто-художественныхъ цѣлей, и въ этомъ стремленіи нерѣдко забываетъ о важнѣйшихъ и ближайшихъ къ жизни цѣляхъ. Женщинамъ принято отказывать въ этихъ художественныхъ способностяхъ. Не знаемъ, большое ли для нихъ это лишеніе. Онѣ столько времени вышивали по канвѣ и по бархату, шерстью, бисеромъ и шелками, разныя чрезвычайно-художественныя вещицы, что имъ простительно приложить къ «искусству слова» нѣсколько иныя требованія, чѣмъ какія годны для удачнаго производства разныхъ художественныхъ сувенировъ, въ родѣ ковровъ, подушекъ на диваны, и проч.

Въ то время, какъ мужчины романисты ставятъ себѣ, кажется, главною цѣлью быть пріятными разсказчиками, мало заботясь о томъ, что разсказывать, романистки заботятся преимущественно о важности самаго предмета разсказа, а какъ разсказать, это уже дѣло для нихъ большею частью второстепенное. Одинъ французскій критикъ, удивляясь стремленію англійскихъ романистокъ анализировать самыя серьезныя и до сихъ поръ недоступныя пониманію женщинъ задачи жизни, въ параллель съ повѣствователями мужскаго пола, которые все болѣе клонятся къ разсказыванью ради разсказыванья или къ «искусству для искусства», очень справедливо замѣчаетъ: «еще нѣсколько шаговъ тѣхъ и другихъ по этимъ разнымъ дорогамъ, и намъ можно будетъ увидать странный обмѣнъ ролей: мужчины начнутъ шить въ тамбуръ и вышивать по канвѣ, а женщины станутъ призывать ихъ вновь къ воздѣлыванью мужественныхъ добродѣтелей, проповѣдывать великія жертвы, строгіе подвиги гражданства, и вооружаясь то Библіей, то какимъ нибудь трактатомъ политической экономіи, говорить имъ, въ какомъ направленіи и какими средствами могутъ совершиться великія общественныя преобразованія».

Если мы захотимъ припомнить самыя яркія и самыя близкія интересамъ общества явленія въ области современнаго романа, мы назовемъ прежде всего два женскія имени — Жоржъ-Занда и Бичеръ-Стоу.

Говорить объ общественномъ значеніи первыхъ и лучшихъ произведеній автора «Леліи» нечего: всѣмъ извѣстно, что не было и нѣтъ романиста, который имѣлъ бы хотя половинную долю такого существеннаго вліянія на своихъ современниковъ.

Ни одинъ изъ мужскихъ романовъ, доставлявшихъ своимъ авторамъ сотни тысячъ франковъ, не умѣлъ также найти такого горячаго сочувствія во всѣхъ странахъ, во всѣхъ сердцахъ, какъ поразительный своею неприкрашенной правдой, и можетъ быть потому признанный не художественнымъ, романъ мистриссъ Стоу.

Мы все толкуемъ, что главная цѣль искусства возвышать душу, облагороживать инстинкты человѣка; а дай намъ произведеніе, которое ближе и прямѣе всего достигаетъ этой цѣли, мы сейчасъ отступимся и отдадимъ преимущество какой нибудь изящной бездѣлушкѣ, годной только на услажденіе нашихъ послѣобѣденныхъ досуговъ. Мы требуемъ отъ искусства прежде всего правды; но когда эта правда предстаетъ намъ безъ покрова, мы тотчасъ опускаемъ стыдливыя очи и говоримъ, что ходить «въ натурѣ» неприлично. Мы любимъ говорить о великихъ судьбахъ, на встрѣчу которыхъ идетъ человѣчество; а самихъ насъ не сдвинешь на шагъ съ мягкаго кресла, въ которомъ такъ пріятно утопать послѣ сытнаго обѣда. Всякій громкій и простой голосъ, предъявляющій простыя, но самыя законныя требованія, непріятно тревожитъ нашъ утонченный слухъ; мы такъ привыкли къ тихой, безстрастной, и потому приличной болтовнѣ нашихъ салоновъ. Этотъ приличный тонъ кажется намъ необходимымъ и въ искусствѣ; иначе это и не искусство, это нарушеніе нашего спокойствія. А что можетъ быть дороже спокойствія для человѣка, какъ бы онъ ни былъ наклоненъ поговорить въ минуты досуга. —

«о ближнемъ братѣ,

Погорячиться о добрѣ»?

Правда намъ, разумѣется, всего дороже; «Варвара мнѣ тётка, а правда — сестра», какъ любилъ повторять покойный Булгаринъ. Но мы постоянно хотимъ видѣть нашу милую сестрицу въ красивомъ нарядѣ, въ кринолинѣ, въ шелковыхъ башмакахъ. Только въ такомъ видѣ удовлетворитъ она нашему тонкому эстетическому вкусу; только въ такомъ видѣ признаемъ мы ее «художественною»; мало того, только въ такомъ видѣ признаемъ мы ее и правдою. Вспомнимъ, что знаменитый романъ Бичеръ-Стоу, въ которомъ не было уступокъ нашей щепетильности, возбудилъ во многихъ сомнѣнія, все ли въ немъ правдиво, и заставилъ благородную писательницу издать къ нему pieces justificatives подъ названіемъ «Ключа къ Хижинѣ дяди Тома».

Въ числѣ англійскихъ романистовъ и романистокъ почти сразу занялъ одно изъ первыхъ мѣстъ Джоржъ Эліотъ, авторъ «Адама Бида», имѣвшаго въ теченіе первыхъ же пяти мѣсяцевъ пять изданій. Вскорѣ послѣ выхода въ свѣтъ этого романа начались толки и догадки, мужчиной или женщиной онъ написанъ. «Великій незнакомецъ» (the great unknown), — какъ называли въ журналахъ новаго автора, приравнивая его этимъ названіемъ къ автору «Веверлея», — заинтересовалъ всѣхъ. Одни, судя по серьёзному смыслу всего произведенія, соединенному съ глубокою искренностью чувства, а также и по чрезвычайно мѣткому воспроизведенію домашняго и семейнаго быта, думали, что романъ написанъ женщиной, хотя это предположеніе не очень-то гармонировало съ ихъ невысокимъ понятіемъ о женскихъ способностяхъ. Другіе утверждали съ большею послѣдовательностью, что до такой высокой художественности, какую проявилъ новый романъ, женщина никакъ не можетъ возвыситься.

Теперь уже извѣстно, что подъ именемъ Джоржа Эліота скрывается женщина, а именно миссъ Эвансъ или Ивенсъ (Evans). Соединеніе живаго и близкаго къ существеннѣйшимъ нравственнымъ интересамъ содержанія съ истинно-прекрасною, до осязательности вѣрною дѣйствительности формой, это соединеніе, столь рѣдкое въ романистахъ нашего времени, заставляетъ насъ особенно цѣнить Джоржа Эліота.

Въ свое время мы говорили объ «Адамѣ Бидѣ»; теперь представляемъ довольно подробное изложеніе новаго романа миссъ Эвансъ «Мельница на Флоссѣ», который имѣлъ тоже большой успѣхъ, хотя и не равный успѣху перваго романа. И англійская и нѣмецкая критика ставятъ новое произведеніе миссъ Эвансъ ниже «Адама Бида», и обвиняютъ ее и въ поспѣшности работы, и въ трудности самой нравственной задачи романа.

По нашему мнѣнію, ни жизненной правды, ни глубокаго юмора не меньше въ «Мельницѣ на Флоссѣ», чѣмъ въ «Адамѣ Бидѣ»; но и тутъ, какъ тамъ, главная вина автора въ томъ, что онъ черезчуръ рабски слѣдовалъ рутинной мѣркѣ, по которой кроятся и строятся англійскіе романы. Для нихъ существуетъ своего рода теорія трехъ единствъ, только путающая правильное развитіе дѣйствія, обременяющая его ненужными лицами, отступленіями и скучными длиннотами.

Въ изложеніи своемъ мы старались представить только сущность новаго романа, сохранивъ его лучшія мѣста, и отбросивъ все, не имѣющее органической связи съ главнымъ ходомъ дѣйствія или прянаго къ нему отношенія. Изъ нашего подробнаго пересказа будетъ ясно видно, на сколько правы и на сколько неправы упомянутые критики.

I.

Романъ начинается такимъ описаніемъ:

«Передъ нами пространная равнина. Широкая Флосса поспѣшно бѣжитъ по ней, промежь зеленыхъ береговъ своихъ, къ морю, и ласковый приливъ, стремясь къ ней на встрѣчу, останавливаетъ ея бѣгъ своими страстными объятіями. Этотъ могучій приливъ несетъ вдоль по рѣкѣ, къ городу Сент-Оггу, черные корабли, нагруженные или сосновыми досками съ свѣжимъ запахомъ смолы, или полными мѣшками съ маслянистымъ зерномъ, или темнымъ блестящимъ углемъ. Старинныя вогнутыя, красныя кровли города и широкіе навѣсы его верфей виднѣются между отлогимъ лѣсистымъ возвышеніемъ и краемъ рѣки, и вода окрашена нѣжнымъ красноватымъ оттѣнкомъ подъ непродолжительнымъ блескомъ февральскаго солнца. По обѣимъ сторонамъ далеко тянутся пышныя пастбища и полосы темной земли, частью вспаханной для посѣва будущей широко-листной зеленой жатвы, частью уже слегка одѣтой нѣжною муравой озимей. Мѣстами остались еще тутъ отъ прошлаго года золотистыя копны, и округленныя верхушки ихъ виднѣются за изгородями; а изгороди повсюду усажены деревьями, — и мачты и бурые паруса отдаленныхъ кораблей встаютъ и поднимаются какъ будто промежь самыхъ вѣтвей развѣсистыхъ ясеней. Какъ-разъ тамъ, гдѣ начинаются красныя крыши города, во Флоссу впадаетъ бойкая и живая данница ея, Рипль. Что за прелесть эта маленькая рѣчка со своей темной измѣнчивой зыбью! Она кажется мнѣ живымъ спутникомъ, когда я брожу вдоль берега и прислушиваюсь къ ея тихому, кроткому голосу, какъ къ голосу глухаго и любящаго друга. Мнѣ памятны эти большія плакучія ивы. Я помню каменный мостъ.

«Вотъ и дорлькотская мельница. Надо остановиться на минутку, на двѣ, на мосту, и посмотрѣть на нее, хоть и надвигаются грозныя тучи, хоть и поздній ужь вечеръ. Даже въ эту безлиственную пору, въ концѣ февраля, любо взглянуть на нее.... Сыроватая и холодная погода придаетъ какъ будто новую привлекательность этому опрятному, уютному домику, ровеснику вязовъ и каштановъ, защищающихъ его отъ сѣвернаго вѣтра. Вода въ рѣкѣ высока, и залилась далеко въ это небольшое ивовое насажденіе; дерновая закраина палисадника съ лицевой стороны дома на половину затоплена. Глядя на полноводную рѣку, на свѣжую траву, на нѣжную свѣтло-зеленую пыль, смягчающую очертанія большихъ стволовъ и вѣтвей, которые ярко сквозятъ изъ-за голыхъ, красноватыхъ сучьевъ, я люблю этотъ влажный міръ, и завидую бѣлымъ уткамъ, что ныряютъ головой глубоко въ воду посреди ивняка и ни мало не заботятся о томъ, красивъ ли у нихъ видъ поверхъ воды.

«Дурчанье рѣки и шумъ мельницы наводятъ какую-то дремотную глухоту, которая придаетъ какъ будто еще болѣе мирный характеръ этому мѣсту. Эти звуки, словно большой опущенный пологъ, отдѣляютъ васъ отъ остальнаго міра. Но вотъ послышался грохотъ огромной крытой телѣги, возвращающейся домой съ мѣшками хлѣба. Добрый хозяинъ воза подумываетъ объ обѣдѣ, которому давно бы пора изъ печки на столъ; но онъ не прикоснется къ нему, пока не покормитъ лошадей — своихъ усердныхъ, послушныхъ, полныхъ кротости во взглядѣ помощниковъ. Я думаю, онѣ смотрятъ на него съ легкимъ упрекомъ изъ-за своихъ наглазниковъ, что онъ щелкаетъ такъ грозно бичемъ, какъ будто они не усердствуютъ и безъ этого внушенія. Посмотрите, какъ вытягиваютъ они спину, подымаясь на изволокъ къ мосту; ихъ энергія возрастаетъ по мѣрѣ приближенія къ дому. Посмотрите, какъ врѣзываются въ жесткую землю ихъ косматыя переднія ноги; полюбуйтесь терпѣливой мощью ихъ шей, склоненныхъ подъ тяжелыми хомутами, и крѣпкими мускулами ихъ напряженныхъ бедръ! Мнѣ хотѣлось бы слышать ихъ ржанье надъ тяжко-заработанною ими дачей овса, хотѣлось бы видѣть, какъ они станутъ взмахивать влажною шеей, избавленною отъ сбруи, какъ станутъ погружать въ мутный водопой горячія ноздри. Вотъ они ужь и на мосту; съ моста пошли живѣе, и кузовъ телѣги исчезъ на поворотѣ за деревьями.

«Теперь мнѣ можно обратить глаза опять къ мельницѣ, и посмотрѣть на неустанное колесо, на его каскадъ, брызжущій алмазами. Эта маленькая дѣвочка тоже смотритъ на него: она стояла на этомъ самомъ мѣстѣ, у воды, еще прежде чѣмъ я остановилась на мосту. Смѣшная бѣлая дворняшка съ коричневымъ ухомъ подпрыгиваетъ около дѣвочки и лаетъ на колесо съ напрасной угрозой; ей можетъ быть завидно, что оно такъ увлекло своимъ движеніемъ ея пріятельницу въ пуховой шляпѣ. Мнѣ кажется, маленькой пріятельницѣ пора бы и домой; тамъ разложенъ яркій, приманчивый огонь: красный отсвѣтъ его становится все яснѣе, по мѣрѣ того, какъ темнѣетъ сѣрое небо.»

Вотъ сцена, на которой развиваются событія романа. Въ маленькой дѣвочкѣ, засмотрѣвшейся на шумное колесо мельницы, проницательный читатель начинаетъ подозрѣвать будущую героиню разсказа, и онъ не ошибается. Дѣйствительно, главная роль въ романѣ миссъ Эвансъ принадлежитъ ей. Но будемъ такъ же постепенны, какъ авторъ, и познакомимся сначала съ тѣми жильцами мельницы, которые постарше. Въ романахъ, какъ и въ жизни, первое мѣсто всегда принадлежитъ старшимъ. Еще счастье наше, что авторъ начинаетъ прямо съ родителей своей героини, а не потчуетъ насъ длинной ея генеалогіей чуть не съ Адама, какъ это дѣлаетъ въ послѣднихъ своихъ романахъ Теккерей, ни мало ихъ тѣмъ не украшая. Историческая послѣдовательность надоѣла намъ и въ дѣйствительности; она виситъ у насъ гирями на ногахъ… Хоть въ романѣ-то бы отъ нея избавиться.

О мистерѣ Тулливеръ и его супругѣ, мистриссъ Тулливеръ, родителяхъ дѣвочки, пока нечего много сказать. Эта согласная чета живетъ почти въ тѣхъ же интересахъ, какъ и столь знакомые намъ Аѳанасій Ивановичъ и Пульхерія Ивановна. Разница только въ томъ, что анжуйскому Аѳанасію Ивановичу средства къ жизни не сваливаются съ неба, и ему приходится самому добывать ихъ, да еще въ томъ, что онъ помоложе нашего старосвѣтскаго помѣщика, и что забота о дѣтяхъ, которыхъ у него двое — мальчикъ и дѣвочка, не позволяетъ ему окончательно отупѣть и превратиться въ подобіе гнилаго гриба посреди прекраснаго пейзажа, описаніе котораго мы сейчасъ представили.

Главную заботу мистера Тулливера составляетъ воспитаніе сына его, Тома. Что касается маленькой Мегги — она выростетъ, какъ Богъ велитъ, безъ особенныхъ стараній со стороны родителей. Что такое понимаетъ мистеръ Тулливеръ подъ воспитаніемъ, онъ едва ли могъ бы и самъ объяснить. Даже и самое-то слово «воспитаніе» нѣсколько ново его уху, и онъ говоритъ «eddication» вмѣсто «education». Ему хочется одного — чтобы Томъ могъ добывать себѣ хлѣбъ въ сферѣ болѣе широкой, чѣмъ сфера мельника и фермера, да чтобы онъ могъ, кромѣ того, помогать отцу въ разныхъ донимающихъ его тяжбахъ, искахъ и тому подобныхъ веселыхъ дѣлахъ.

Томъ ужь два года учится въ какой-то «академіи», равняющейся, кажется, нашему приходскому училищу; но это ученье вовсе не удовлетворяетъ мистера Тулливера: ему надо чего нибудь получше, попрочнѣе, — и онъ рѣшился взять оттуда мальчика, чтобы помѣстить его въ «настоящую» школу. Куда именно, этого мистеръ Тулливеръ пока рѣшительно не знаетъ. Совѣтъ съ женой не приводитъ ни къ чему, потому что мистриссъ Тулливеръ имѣетъ постоянно въ виду не столько «eddication» Тома, сколько его чулки, рубашки и проч., да пироги и пуддинги для наполненія его отроческаго желудка. Въ выборѣ школы затрудняетъ ее не то, хорошо или дурно будутъ тамъ учить мальчика, а можно ли ей будетъ самой стирать и штопать ему бѣлье, и часто ли будетъ туда «оказія», чтобы посылать Тому гостинца.

Въ тотъ сырой февральскій вечеръ, съ котораго начинается исторія, Тома еще не было дома. Его ожидали изъ «академіи» только къ Святой, и родительская нѣжность мистера и мистриссъ Тулливеровъ могла сосредоточиваться покамѣстъ на одной маленькой Мегги.

И нравъ и наружность дѣвочки составляли предметъ постоянныхъ жалобъ матери. Мистеръ Тулливеръ больше любовался бойкостью Мегги; напротивъ, мистриссъ Тулливеръ эта бойкость казалась страшнымъ порокомъ, такъ же, какъ и черные, жесткіе волосы, и смуглый цвѣтъ лица Мегги. «Что вы толкуете о бойкости, мистеръ Тулливеръ!» возражала она мужу. «По моему, такъ дѣвочка совсѣмъ идіотка въ иныхъ вещахъ. Пошлешь ее за чѣмъ-нибудь на верхъ — ужь она непремѣнно забудетъ, зачѣмъ пошла, да ещё усядется на полу, на солнцѣ, начнетъ себѣ волосы плести да пѣть; право, словно изъ Бедлама вырвалась. А я тутъ жду ее внизу.» Мистеръ Тулливеръ обыкновенно лишь подсмѣивалея надъ подобными выходками Мегги, и тѣмъ только сердилъ свою щепетильную половину. Онъ не находилъ ничего дурнаго и въ наружности дѣвочки, и на жалобы матери, что у Мегги волосы не завиваются, какъ «у добрыхъ людей», и что она сама не хочетъ подержать головы спокойно, когда ей припекаютъ папильйотки, отвѣчалъ простодушно: «такъ обстричь бы ее покороче!» Такой необдуманный совѣтъ могъ только еще больше раздражить мистриссъ Тулливеръ. Ужь одно то надо вспомнить, что Мегги пошелъ девятый годъ; маленькая ли! Притомъ, что скажетъ, если обстричь ее, тетка Глеггъ, тётка Пуллетъ или вообще всякая другая тетка? Мистриссъ Тулливеръ вообще чрезвычайно дорожила мнѣніемъ своей родни; ей не совсѣмъ нравилось, что мужъ хочетъ посовѣтоваться и насчетъ ученья Тома съ кѣмъ нибудь постороннимъ, а не съ семейнымъ ареопагомъ. Къ крайнему сожалѣнію мистриссъ Тулливеръ, Мегги тоже не выказывала особенной пріязни къ своимъ теткамъ. Она рѣшительно отказывалась шить изъ разноцвѣтныхъ лоскутковъ одѣяло для тетки Глеггъ. «Это такое глупое дѣло», говорила она, встряхивая своею косматой черной гривой: «рѣзать на кусочки и опять сшивать! Да я и ничего не хочу дѣлать для тетки Глеггъ — я не люблю ее!» Можно ли было глубже ранить сердце мистриссъ Тулливеръ, преисполненное родственныхъ чувствъ? А Аѳанасій Ивановичъ еще подсмѣивается. «Удивляюсь Я, какъ вы можете этому смѣяться, мистеръ Тулливеръ! Вы только поощряете ея упрямство.» И мистриссъ Тулливеръ ужь мерещилась строгая физіономія сестрицы ея, Дженъ Глеггъ, съ вѣчными упреками за баловство Мегги.

«Мистриссъ Тулливеръ (замѣчаетъ авторъ) была, что называется, добрая и смирная женщина — никогда не плакала въ дѣтствѣ безъ серьёзнаго повода, какъ напримѣръ голода или булавокъ, и съ колыбели была здорова, красива, полна и тупа, однимъ словомъ составляла цвѣтъ красы и пріятства въ своей семьѣ. Но молоко и нѣжность не особенно удобны къ сбереженію, и стоитъ имъ немножко скиснуться, они становятся непріятны для молодаго желудка. Я часто спрашивала себя, глядя на нарисованныхъ Рафаэлемъ бѣлокурыхъ красавицъ-матерей съ свѣжими лицами и глуповатымъ выраженіемъ, могли ли онѣ сохранять эту безмятежную кротость, когда подрастали ихъ здоровые и бойкіе мальчики, и ихъ нельзя уже было водить безъ рубашекъ. Мнѣ кажется, онѣ должны были вдаваться въ слабую воркотню и становиться все брюзгливѣе и брюзгливѣе, по мѣрѣ того, какъ воркотня ихъ становились все болѣе и болѣе недѣйствительною.

Мистеръ Тулливеръ былъ проницательнѣе своей супруги и не придавалъ такой важности, какъ она, разнымъ мелочамъ. Въ его глазахъ упрямство Мегги значительно выкупалось ея острымъ понятіемъ и страстью къ чтенію. Ему, правда, казалось подчасъ, что эти достоинства не особенно у мѣста въ особѣ женскаго пола; но намъ кажется, это казалось ему преимущественно потому, что въ наслѣдникѣ своемъ Томѣ онъ замѣчалъ сильный недостатокъ способностей для той каррьеры, къ которой готовилъ его.

Мегги читала "не хуже пастора, " какъ говорилъ мистеръ Тулливеръ, и только что нибудь особенно важное могло оторвать ее отъ книги, когда она склоняла къ ея страницамъ свою черную, всклокоченную голову. Было, впрочемъ, одно слово, которымъ можно было заставить Мегги отбросить книгу и забыть о ней — это имя ея брата Тома.

На другой день послѣ того вечера, въ сумракѣ котораго мы видѣли дорлькотскую мельницу и дѣвочку съ собакой близь ея шумнаго колеса, у мистера Тулливера былъ гость, нѣкто мистеръ Рилей, бывшій аукціонистъ и оцѣнщикъ, отчасти пріятель, отчасти совѣтникъ дорлькотскаго фермера.

У нихъ шли долгія совѣщанія и переговоры по поводу какой-то плотины. Но во все время этого дѣловаго разговора мистеръ Тулливеръ не выпускалъ изъ памяти другаго дѣла — именно «eddication» своего Тома. Ему казалось, что лучше Рилея ему трудно найти совѣтника въ этомъ дѣлѣ, и онъ воспользовался первой паузой, чтобы обратить разговоръ на этотъ предметъ. Едва произнесъ мистеръ Тулливеръ имя Тома, маленькая Мегги, о присутствіи которой въ комнатѣ всѣ забыли, насторожила уши. Она сидѣла у самаго камина, на низенькой скамейкѣ, съ книгой въ рукахъ.

Мистеръ Тулливеръ началъ прежде всего излагать свои намѣренія относительно будущей каррьеры Тома.

« — Мнѣ не хочется, чтобы Томъ былъ мельникомъ и фермеромъ. Я не вижу въ этомъ проку. Сдѣлай я его мельникомъ и фермеромъ, онъ станетъ наровить, какъ бы ему поскорѣе взяться за мельницу и за землю; „а тебѣ, скажетъ, пора на покой — пора и о послѣднемъ концѣ подумать“. Нѣтъ, нѣтъ; насмотрѣлся ужь я на сыновей-то на своемъ вѣку. Я кафтана не сниму, пока спать не пойду. Я дамъ Тому воспитаніе и пущу его въ дѣло; пусть самъ строитъ себѣ гнѣздо, а не то, что меня изъ моего гонитъ. Наживется еще въ немъ, какъ умру; а ужь я каши не стану ѣсть, покамѣстъ послѣдній зубъ не выпадетъ.»

Рѣзкій тонъ, какимъ были сказаны эти слова, глубоко встревожилъ маленькую Мегги. Сердце ея болѣзненно содрогнулось. Какъ? Тома подозрѣвать, что онъ можетъ выгнать отца изъ дому? Это невѣроятно; этого нельзя выслушать спокойно.

«Мегги вскочила со скамейки и не обратила никакого вниманія на то, что ея тяжелая книга свалилась за рѣшетку камина; она стала у колѣнъ отца и сказала голосомъ, полнымъ слезъ и негодованія:

« — Томъ никогда не поступитъ съ вами такъ, батюшка; я знаю, что онъ этого не сдѣлаетъ.

«Мистриссъ Тулливеръ не было въ комнатѣ (она готовила какое-то особенное кушанье къ ужину), а сердце Мистера Тулливера было тронуто; поэтому Мегги не получила выговора за то, что бросила книгу. Мистеръ Рилей преспокойно поднялъ ее и сталъ разсматривать. Грубыя черты отца озарились нѣкоторой нѣжностью, онъ засмѣялся, хлопнулъ дѣвочку слегка по спинѣ, потомъ схватилъ ее за обѣ руки и сжалъ у себя въ колѣняхъ.

« — Какъ! ужь и сказать про Тома ничего нельзя? а! проговорилъ мистеръ Тулливеръ, подмигивая Мегги.

«Затѣмъ, обратясь къ Мистеру Рилею, онъ сказалъ не такъ громко, какъ бы желая, чтобы Мегги не слыхала:

« — Она у насъ все понимаетъ, о чемъ ни заговорятъ. А послушали бы вы, какъ читаетъ — безъ запинки, словно все ужь знаетъ наизусть. И все-то за книгой! — Ну, это не совсѣмъ-то — не совсѣмъ-то хорошо, прибавилъ мистеръ Тулливеръ, переходя отъ похвалы къ упреку: — женщинѣ не для чего быть такой умной; это, пожалуй, только съ пути собьетъ. А надо правду сказать (тонъ мистера Тулливера опять перешелъ въ панегирическій), она читаетъ книги и понимаетъ лучше, чѣмъ можетъ быть половина большихъ.

«По щекамъ Мегги разлился румянецъ гордости: она подумала, что мистеръ Рилей будетъ теперь уважать ее; до сихъ поръ онъ не обращалъ на нее никакого вниманія.

«Мистеръ Рилей перелистывалъ книгу, и она не могла ничего прочесть въ его лицѣ съ высоко-поднятыми бровями; но тутъ онъ взглянулъ на Мегги и сказалъ:

« — Поди сюда, и разскажи мнѣ объ этой книгѣ; въ ней много картинокъ — и мнѣ хотѣлось бы знать, что онѣ значутъ.

«Меггй еще больше покраснѣла, но тотчасъ же подошла къ мистеру Рилею и заглянула черезъ локоть его въ книгу. Она видѣла только одинъ уголокъ страницы, но встряхнула своею гривой и отвѣчала:

« — Ахъ, я вамъ скажу, что это такое. Это страшная картинка; не правда ли? А я все-таки не могу удержаться, чтобы на нее не смотрѣть. Эта старуха въ водѣ — вѣдьма; ее бросили въ воду, чтобы узнать, вѣдьма она, или нѣтъ; если она выплыветъ — значитъ, вѣдьма; а если утонетъ — и умретъ тамъ — значитъ, она невинна, и не вѣдьма, а просто такъ бѣдная глупая старуха. Только что тутъ для нея хорошаго, что она утонетъ? Развѣ, я думаю, пойдетъ на небеса, и Господь приметъ ее туда. А этотъ страшный кузнецъ — посмотрите — подбоченился и смѣется.... Не правда ли, онъ противный? — Я вамъ скажу, кто онъ такой. Онъ вѣдь чортъ (тутъ голосъ Мегги сталъ громче и торжественнѣе), а вовсе не кузнецъ. Дьяволъ, вы знаете, принимаетъ образъ злыхъ людей, и ходитъ по свѣту, и наущаетъ людей на нечестивыя дѣла; и онъ чаще принимаетъ образъ злаго человѣка, чѣмъ кого ни будь другаго, потому что люди — если бы, знаете, видѣли, что это дьяволъ, и онъ бы зарычалъ на нихъ — люди всѣ бы побѣжали отъ него, и онъ ужь не могъ бы заставлять ихъ дѣлать, что захочетъ.

«Мистеръ Гулливеръ окаменѣлъ отъ изумленія, слушая это объясненіе Мегги.

« — Да что это у нея за книга? воскликнулъ онъ наконецъ.

« — Это «Исторія Дьявола» Даніэля Дефо; не совсѣмъ-то приличное чтеніе для маленькой дѣвочки, отвѣчалъ мистеръ Рилей. — Какъ это она попала въ число вашихъ книгъ, Гулливеръ?

«Мегги и смутилась и огорчилась.

— Я купилъ её вмѣстѣ бъ другими, отвѣчалъ отецъ: — на аукціонѣ Партриджа. Онѣ были всѣ въ одинаковомъ переплетѣ — посмотрите, какой славный переплетъ! Я думалъ, и книги все хорошія. Тутъ было и «О Праведной жизни и кончинѣ» Джереміи Тэлора; Я ее часто читаю по воскресенья.... И много ихъ тутъ было — больше все проповѣди, кажется; и всѣ въ одинаковомъ переплетѣ; я и думалъ, что онѣ всѣ одна къ одной. Вотъ и выходитъ, что по наружности нельзя судить. Какъ разъ надуютъ.

« — Я тебѣ совѣтую отложить въ сторону «Исторію Дьявола», замѣтилъ мистеръ Рилей наставительнымъ и покровительственнымъ тономъ, гладя Мегги по головѣ: — выбирай книжки получше. Есть у тебя книжки лучше?

« — Какъ же! отвѣчала Мегги, немного оживившись и желая показать свой разнообразныя свѣдѣнія. — Я знаю, что эту книгу не хорошо читать — мнѣ только нравятся картинки, и я къ нимъ придѣлываю исторіи изъ своей головы — право. А то у меня есть еще «Езоповы Басни», да книга о двуутробкахъ и разныхъ такихъ звѣряхъ, да еще «Путь Пилигрима»....

« — О! это превосходная книга! воскликнулъ мистеръ Рилей: — лучше не можетъ быть ничего для чтенія.

« — Но въ ней тоже много говорится о дьяволѣ, сказала съ торжествомъ Мегги: — и я вамъ покажу картинку, на которой онъ въ своемъ настоящемъ видѣ, и сражается съ христіаниномъ.

Мегги побѣжала въ уголъ, вскочила тамъ на стулъ и достала изъ небольшаго книжнаго шкапчика потертый старинный экземпляръ Бёніана, который раскрылся безъ всякихъ стараній и отыскиванья, какъ разъ на картинкѣ, упомянутой Мегги.

« — Вотъ онъ, сказала она, подбѣгая къ мистеру Рилею: — Томъ раскрасилъ его для меня своими красками, какъ былъ дома въ послѣдній разъ на праздникахъ… Тѣло, видите, у него все черное, а глаза красные, какъ огонь, — потому что у него вѣдь пламя внутри, и свѣтится оттуда сквозь глаза.

« — Ступай, ступай! проговорилъ повелительно мистеръ Тулливеръ: — положи книгу, и перестань болтать. Видно такъ и выходитъ по моему, что ребенку больше зла отъ этихъ книгъ, чѣмъ добра.»

Неожиданное вмѣшательство Мегги въ разговоръ не на долго отдалило мысли мистера Тулливера отъ занимавшаго его вопроса. Какъ только «чернушка» или «негритянка» (wench, какъ онъ называлъ свою черноволосую и смуглую дѣвочку) удалилась въ темный уголъ и занялась тамъ своею куклой, къ которой чувствовала особенную нѣжность во время отсутствія брата, мастеръ Тулливеръ опять повелъ рѣчь о воспитаніи Тома. Мистеръ Рилей, какъ человѣкъ знающій въ этомъ дѣлѣ, долженъ былъ во что бы то ни стало разрѣшить, гдѣ Тому будетъ удобнѣе научиться всему тому, что представлялось верхомъ образованія его отцу. Во-первыхъ, по мнѣнію мистера Тулливера, Томъ долженъ былъ знать ариѳметику; во-вторыхъ, писать такъ же красиво и четко, какъ печатное; въ-третьихъ, быстро соображать всякое дѣло и понимать, что люди, съ которыми онъ имѣетъ дѣла, думаютъ; въ-четвертыхъ, такъ умѣть извернуться на словахъ, чтобы иголки нельзя было подточить; въ пятыхъ… Впрочемъ, довольно ужь и этихъ четырехъ пунктовъ: и съ такими знаніями и достоинствами человѣкъ не пропадетъ.

Мистеръ Рилей не долго затруднялся отвѣтомъ. Онъ предложилъ мистеру Тулливеру отдать Тома въ ученье къ пастору Спеллингу, миляхъ въ пятнадцати отъ мельницы. Почтенный пасторъ, какъ ему казалось, лучше всего удовлетворитъ требованіямъ дорлькотскаго фермера. Почему это казалось мистеру Рилею — неизвѣстно. Онъ зналъ о Стеллингѣ только по наслышкѣ, зналъ конечно какъ о человѣкѣ очень образованномъ и ученомъ; но развѣ слухи не могутъ быть обманчивы? Какъ-бы то ни было, мистеръ Рилей отрекомендовалъ его мистеру Тулливеру, какъ лучшаго наставника Тому, и не только отрекомендовалъ, но и взялся вступить съ нимъ въ переговоры по этому дѣлу черезъ общихъ знакомыхъ. Мистриссъ Тулливеръ попробовала-было возразить, что стирать для Тома бѣлье дома, если онъ поселится у пастора, будетъ неудобно; но на возраженіе ея не обратили вниманія. Хоть мистеръ Тулливеръ и очень цѣнилъ хозяйственныя соображенія своей Бесси, но въ этомъ случаѣ, требовавшемъ высшихъ нравственныхъ соображеній, считалъ ихъ лишними.

Успокоившись на предложенномъ мистеромъ Рилеемъ планѣ, мистеръ Тулливеръ отправился передъ праздниками въ «академію», чтобы привезти домой Тома. Мегги очень хотѣлось поѣхать съ отцомъ; но погода была дурная, пасмурная и сырая, и мистриссъ Тулливеръ опасалась за хорошую шляпку Мегги. Дѣвочка очень огорчилась; но дѣлать было нечего. Она выместила свою досаду на мать тѣмъ, что не дала завить себя какъ слѣдуетъ, вымочила себѣ волосы и убѣжала отъ наставленій и упрековъ на чердакъ подъ старой крутой кровлей, стряхивая на бѣгу воду со своихъ черныхъ кудрей.

«Этотъ чердакъ былъ любимымъ убѣжищемъ Мегги въ дождливые дни, если на дворѣ было не слишкомъ холодно. Тутъ она предавалась вполнѣ своему горю, и громко разговаривала съ источеннымъ червями поломъ, съ источенными червями перекладинами и съ темными стропилами, увѣшенными паутиной; тутъ же хранился у ней истуканъ, котораго она наказывала за всѣ свои невзгоды. Это было туловище большой деревянной куклы, у которой были когда-то круглѣйшіе выпученные глаза и румянѣйшія щеки; но послѣ долгихъ истязаній за чужія бѣды она стала ни на что не похожа. Три гвоздя были вбиты ей въ голову, въ память трехъ горестныхъ событій изъ девятилѣтней житейской борьбы Мегги; мысль къ такому жестокому мщенію подалъ ей одинъ рисунокъ въ старинной Библіи, изображавшій Сисару въ шатрѣ Іоиля. Послѣдній гвоздь былъ всаженъ съ особеннымъ ожесточеніемъ въ голову куклы, ибо на этотъ разъ она олицетворяла собой тетку Глеггъ. Но тотчасъ же вслѣдъ за этимъ Мегги разсудила, что если вбить въ голову много гвоздей, кукла не будетъ ужь такъ чувствительна къ ударамъ объ стѣну, и нельзя ужь будетъ ни утѣшать, ни лечить ее, когда сердце у Мегги нѣсколько смягчится: вѣдь и самую тетку Глеггъ было бы жаль, еслибъ ее избить и совсѣмъ уничижить, такъ, чтобы она стала просить прощенья у племянницы. Послѣ такого соображенія Мегги перестала вбивать гвозди въ голову куклы, и отводила сердце только тѣмъ, что колотила и тыкала деревянною головой въ жесткіе кирпичи двухъ большихъ трубъ, которыя, какъ четырехугольные столбы, подпирали кровлю. Этимъ занялась она и въ это утро, взобравшись на чердакъ. Она не переставала при этомъ рыдать съ ожесточеніемъ, исключавшимъ всякое другое чувство — даже память о причинѣ его. Наконецъ, когда рыданія нѣсколько стихли и она уже не такъ жестоко колотила куклу объ стѣну, чердакъ внезапно освѣтился солнцемъ. Только-что лучи его пробрались изъ рѣшетчатаго оконца по подгнившимъ перекладинамъ, Мегги бросила свою куклу и подбѣжала къ окошку. Солнце дѣйствительно проглянуло; опять веселѣе шумѣла мѣльница; двери амбара были растворены; Япъ, смѣшная бѣлая дворняшка, съ выворотившимся ухомъ, бѣгала взадъ и впередъ, нюхая землю, словно искала себѣ товарища. Устоять было невозможно.»