ВЕ 1869 (ДО)

Новый романъ Виктора Гюго.

Victor Hugo.— L’homme qui rit. 4 vol. Paris. 1869.

Задолго до появленія своего, новый романъ Виктора Гюго возбудилъ уже толки въ европейской печати: — обыкновенная судьба произведеній этого великаго таланта, которому не мало въ этомъ случаѣ помогаетъ и то обстоятельство, что онъ французъ и изгнанникъ. Въ качествѣ француза, онъ имѣетъ преимущество читаться во всѣхъ странахъ міра; въ качествѣ изгнанника — каждое его произведеніе, даже относительно слабое, даетъ возможность оппозиціонной печати дѣлать непріятности наполеоновскому правительству. Отъ новаго его романа почему-то ожидали особенно многаго, какъ-будто Гюго послѣ такого романа, какъ «Les travailleurs de la mer», потерпѣвшаго полный неуспѣхъ, непремѣнно долженъ былъ написать что-нибудь великое: у горячихъ поклонниковъ поэта не терялась надежда, что талантъ его нисколько не потерпѣлъ отъ лѣтъ, а можетъ быть еще укрѣпился. Эти поклонники не совсѣмъ ошиблись въ разсчетѣ. Новый романъ Гюго: «L’Homme qui rit», гораздо выше предшествовавшаго романа, какъ но цѣли, такъ и по исполненію.

Задача новаго романа — изображеніе англійской жизни въ концѣ XVII и въ началѣ XVIII столѣтій, той жизни, которая послѣдовала за революціей и республикой. Авторъ беретъ своими героями лица всѣхъ классовъ, начиная съ странствующихъ комедіантовъ и кончая королевою Анной.-Ловко избранная канва романа даетъ возможность порту ярко сопоставлять между собою высшій и низшій классы общества, указывать на ту эксплуатацію, которой подвергался народъ со стороны англійской аристократіи, и выражать свои политическія мнѣнія то устами героевъ, то отъ себя самого. Его негодованіе, конечно, направлено на аристократію, хотя въ предисловіи въ роману онъ говоритъ, что «въ Англіи все велико, даже то, что не хорошо, даже олигархія». Но въ этой фразѣ, быть можетъ, и кроется основная мысль романа: изобразить лучшую аристократію въ мірѣ и, такимъ образомъ, показать, что и лучшая аристократія, всѣми своими заслугами, не выкупаетъ того униженнаго положенія народа, которое есть непремѣнное слѣдствіе имущественнаго преобладанія нѣсколькихъ надъ всѣми. Насколько достигнута такая цѣль поэтомъ, мы увидимъ впослѣдствіи, но не можемъ не замѣтить, что онъ изучилъ до мельчайшихъ подробностей описываемую имъ эпоху и ловко выдвинулъ на первый планъ язвы ея, освѣтивъ ихъ широкимъ, міросозерцаніемъ. Тѣневая сторона англійской аристократіи, закрываемая обыкновенно блескомъ ея, выступаетъ пошлой, но безпощадно давящей силой, и это, по всей вѣроятности, объясняетъ тѣ нападки, которымъ подвергается романъ со стороны литературныхъ пигмеевъ, безразсудно взявшихъ на себя Сизифову работу положить, въ той или въ другой странѣ, искусственныя основанія исключительному господству немногихъ надъ милліонами.

Слабыя стороны романа преимущественно заключаются въ обыкновенной вычурности, темнотѣ выраженій и въ растянутости. Великій талантъ даетъ себя чувствовать часто, но даетъ себя чувствовать и чрезмѣрное самолюбіе. Внимательно перечитывая романъ, можно понять самый процессъ работы Виктора Гюго. Крупныя, существенныя черты предмета онъ быстро схватываетъ и кладетъ на бумагу; затѣмъ начинается анализъ подробностей, набѣгаетъ множество антитезъ, которыми романъ страшно изобилуетъ, ловятся на лету оттѣнки сказанной и достаточно уже развитой мысли, и надъ ними начинается новая работа, повтореніе стараго, только въ другихъ выраженіяхъ, повтореніе, загромождающее ясность предмета и объясняемое развѣ тѣмъ только, что романистъ каждое слово свое считаетъ неприкосновенною святыней. Гармонія цѣлаго теряется и въ силу этихъ повтореній, и въ силу тѣхъ постоянныхъ отступленій, которыя дѣлаетъ поэтъ для техническихъ описаній подробностей тогдашняго быта, быть можетъ, интересныхъ для англичанъ, для которыхъ Викторъ Гюго въ этомъ романѣ является сильнымъ соперникомъ Вальтеръ-Скотта, но иногда малозначущихъ для читателей другихъ странъ.

Если успѣетъ поэтъ, онъ приготовитъ еще два романа: «la Monarchie» и «Quatre-vingt-treize». Первый изъ этой трилогіи, уже оконченный, во всякомъ случаѣ долженъ быть отнесенъ къ замѣчательнымъ литературнымъ произведеніямъ, которыя вносятъ въ читающія массы извѣстную сумму идей, помимо эстетическаго наслажденія. Совершенно полный переводъ романа едва ли возможенъ, по обстоятельствамъ, независящимъ отъ переводчиковъ: по крайней мѣрѣ до сихъ поръ, изъ трехъ переводовъ, уже явившихся на русскомъ языкѣ, ни одинъ не можетъ быть названъ полнымъ, даже и въ первой части романа, которая представляетъ гораздо меньше неудобствъ, нежели послѣдующія части.

I.

Въ Бискайи и Галиціи, испанскихъ провинціяхъ, матери до сихъ поръ пугаютъ дѣтей своихъ словаки: «Смотри, вотъ я позову компрачикосовъ.» Compracłricos или comprapequenos — испанское слово, которое значитъ «дѣтопокупатели». Въ XVII в., существовало такое братство, состоявшее изъ бродягъ всѣхъ націй; дѣтопокупатели были бѣдны, но, по всей вѣроятности, были богаты начальники шаекъ, предприниматели, производившіе эту торговлю въ широкихъ размѣрахъ; братство имѣло свои законы, свою присягу, свои формулы; подобно цыганамъ, дѣтопокупатели назначали другъ другу свиданія, ихъ начальники обмѣнивались совѣтами и планами; были извѣстны четыре главныя мѣста свиданія — одно во Франціи, другое въ Англіи, третье въ Испаніи и четвертое въ Германіи.

Дѣтопокупатели не врали дѣтей, а покупали ихъ; покупали затѣмъ, чтобъ дѣлать изъ нихъ уродовъ, на потѣху толпѣ, вельможамъ и королямъ. Семнадцатый вѣкъ, вѣкъ развращенной наивности и утонченнаго, деликатнаго звѣрства, въ особенности много эксплуатировалъ дѣтей. Ребенокъ обыкновенный не забавенъ, но забавенъ горбатый; обыкновенный человѣкъ не забавенъ, но забавенъ карликъ и уродъ. Отсюда родилось цѣлое искусство для заготовленія уродовъ. Одинъ изъ анатомистовъ тогдашняго времени, докторъ Конквестъ, написалъ по-латини цѣлое сочиненіе, въ которомъ преподалъ разные пріемы для той особенной хирургіи, которая брала человѣческій образъ и природу за канву и выводила на ней свои прихотливые узоры. Придворный шутъ былъ попыткой приблизить человѣка къ обезьянѣ; въ тоже время обезьяною старались замѣнить человѣка: у англійскихъ герцогинь и графинь обезьяны служили въ качествѣ пажей, служанокъ и ливрейныхъ лакеевъ; возведенныя въ должности, обезьяны, такимъ образомъ, составляли противувѣсъ людямъ, низведеннымъ до степени животнаго и звѣря.

Приготовленіе уродовъ не ограничивалось поставкою феноменовъ для городскихъ площадей, шутовъ для дворцовъ — нѣчто въ родѣ дополненія въ придворнымъ, — евнуховъ для султанскихъ гаремовъ и сикстинской капеллы папы. Оно было очень разнообразно, и одно изъ торжествъ этого искусства составляло приготовленіе пѣтуха для короля англійскаго: было въ обычаѣ держать въ королевскихъ покояхъ человѣка, который пѣлъ пѣтухомъ. Онъ долженъ былъ бродить ночью по дворцовымъ корридорамъ и каждый часъ выкрикивать по-пѣтушиному. Для этого, въ дѣтствѣ, предназначенному для этого человѣку дѣлали операцію въ устьѣ пищепроводнаго горла; но такъ какъ съ этою операціей было связано слюнотеченіе, то любовница Карла II, герцогиня Портсмутская, выразила отвращеніе къ такому неопрятному пѣтуху, и съ того времени спеціальное приготовленіе его было брошено, но самая должность оставалась, чтобъ не умалить блеска короны. Екатерина II разсказываетъ въ своихъ запискахъ, что, когда прежде царь или царица были недовольны какимъ-нибудь русскимъ княземъ, то заставляли его сидѣть на корточкахъ въ большой дворцовой передней опредѣленное число дней и мяукать кошкою или кудахтать насѣдкою, подбирая ртомъ, на манеръ куръ, пищу съ полу.

Итакъ, покупка дѣтей соединялась съ искусствомъ ихъ уродовать. Продавцевъ было вволю, начиная съ несчастнаго отца, желавшаго отдѣлаться отъ своего семейства, и кончая господиномъ, извлекавшимъ пользу изъ своихъ рабовъ. Продажа людей считалась дѣломъ самымъ простымъ. Въ наши дни отстаивали это право войною, и не прошло ста лѣтъ еще, когда курфирстъ гессенскій продавалъ своихъ подданныхъ королю англійскому, который нуждался въ людяхъ для истребленія ихъ въ Америкѣ: курфирстъ гессенскій продавалъ «пушечное мясо», и къ нему являлись покупатели, какъ въ мяснику. Въ Англіи Яковъ И, обезглавивъ множество вельможъ и дворянъ, подарилъ ихъ вдовъ и сиротъ супругѣ своей, королевѣ; супруга-королева продала ихъ Вильяму Пенну, нуждавшемуся въ женщинахъ для заселенія пустыни.

Этотъ же Яковъ II, ревностный католикъ, исполненный любви къ Богу, преслѣдовавшій жидовъ, терпѣлъ дѣтопокупателей. Они нужны ему были ради государственныхъ цѣлей, состоявшихъ въ томъ, чтобы уничтожать строптивыя семейства, пресѣкать роды, стирать съ лица земли наслѣдниковъ, обирать одинъ родъ въ пользу другого, устраивать конфискацію и похищеннымъ одаривать фаворитовъ. Конечно, можно перерѣзать, какъ барановъ, тѣхъ, кто мѣшаетъ; но обезобразить еще лучше, по крайней мѣрѣ безопаснѣе: замаскировать человѣка не желѣзною маскою, средствомъ крайнимъ и хлопотливымъ, а собственнымъ же лицомъ его. Обдѣлать его, какъ китайцы обдѣлываютъ дерево, обдѣлать такъ, что родной отецъ не узнаетъ. Обладая этимъ искусствомъ, дѣтопокупатели не только отнимали у ребенка его собственную физіономію, по отнимали и память, усыпляя ребенка передъ операціей. Яковъ II иногда доходилъ до того, что признавался въ своемъ соучастничествѣ. Это одинъ изъ ужасовъ монархическаго терроризма. Обезображенный украшался королевскими лиліями: вмѣсто образа божія на него клали образъ королевскій. Этотъ способъ употреблялся тогда, когда требовалось доказать, что новое положеніе для ребенка создано по благоизволенію королевскому. Обдѣлывая дѣла, дѣтопокупатели были народъ скромный, умѣвшій хранить тайны, и къ тому же народъ религіозный — все это было на руку набожному королю. Но въ 1688 г., Оранская династія смѣнила Стюартовъ: Яковъ II умеръ въ изгнаніи и въ то время, какъ на гробницѣ его творились даже такія чудеса, что епископъ отёнскій исцѣлился отъ фистулы, Вильгельмъ III и затѣмъ Марія издали противъ братства дѣтопокупателей чрезвычайно строгіе законы. Слѣдствіемъ ихъ было бѣгство изъ Англіи не только дѣтопокупателей, но и разныхъ бродягъ. Всякая бродячая шайка, имѣвшая при себѣ ребенка, заподозрѣвалась въ принадлежности къ отвратительному братству и преслѣдовалась. Простые нищіе скрывались изъ Англіи, боясь прослыть за дѣтопокупателей. Бѣдняку опасно было имѣть собственнаго ребенка. Въ самомъ дѣлѣ, какъ доказать, что ребенокъ посланъ Богомъ, а не купленъ? И дѣти бросались, гдѣ попало, въ лѣсу, на берегу рѣки, бросались дѣтопокупателями, бросались нищими и матерями; дѣтей находили въ колодцахъ и водоемахъ. Дѣтопокупатели бѣжали въ Испанію; тамъ еще можно было имъ пріютиться, въ другихъ странахъ ихъ преслѣдовали также, какъ въ Англіи.

II.

Зима 1689—90 г. отличалась необыкновенною стужей и отмѣчена, какъ «памятная для бѣдныхъ». Много людей погибло тогда отъ холода и голода. 29 января 1690 г., вечеромъ, толпа людей копошилась на берегу одной изъ бухтъ негостепріимнаго портлэндскаго залива. Бухта эта была самая опасная и самая пустынная изъ всѣхъ, а потому самая надежная для такихъ судовъ, которыя хотѣли уѣхать никѣмъ незамѣченными. Сумерки сгущались надъ береговыми скалами. Къ одной изъ нихъ была причалена бискайская барка, очевидно дѣлавшая постоянные тайные рейсы между Испаніей и Англіей; на носу барки была вылѣплена позолоченая Богоматерь съ младенцемъ; подъ ней золочеными буквами написано «Матутина», имя судна, и устроена клѣтка для огня; огонь не былъ зажженъ, вѣроятно потому, что барка боялась обратить на себя вниманіе; въ морѣ эта клѣтка съ огнемъ исправляла двѣ должности: освѣщала путь и служила свѣчкой передъ Богоматерью. По доскѣ, переброшенной съ барки на плоскій выступъ скалы, постоянно ходили взадъ и впередъ люди, готовившіеся въ отплытію и переносившіе на барку багажъ. Лохмотья, въ которыя они были одѣты, показывали, что они принадлежали къ числу гражданъ, извѣстныхъ въ Англіи подъ названіемъ «лохмотниковъ». Ихъ было восьмеро, между ними двѣ женщины; маленькая фигурка ребенка часто появлялась на доскѣ, обремененная ношею; по виду ему моято было дать отъ десяти до одиннадцати лѣтъ. Экипажъ судна состоялъ изъ хозяина и двухъ матросовъ. Когда все было готово, когда перенесены были на судно мѣшки съ сухарями, боченокъ трески, коробка сушоныхъ овощей, боченки съ прѣсной водой, съ солодомъ и смолой, бутылки пива, чемоданъ, тюкъ пакли для факеловъ и сигналовъ, — начальникъ шайки, котораго можно было отличить по позументамъ на лохмотьяхъ, далъ сигналъ въ отплытію и первый бросился на барку ребенокъ; но его оттолкнули, и барка тотчасъ отчалила. Ребенокъ остался одинъ на утесѣ и устремилъ пристальный взглядъ на море.

Онъ не испустилъ ни звука, ни звука не раздалось и съ барки. Словно тѣни разставались на берегу Стикса. Нѣсколько минутъ спустя, барка вышла изъ бухты; ребенокъ проводилъ ее глазами, пока она совсѣмъ не скрылась. Онъ былъ изумленъ, но ни слѣда отчаянія на лицѣ: очевидно, ни онъ не любилъ тѣхъ, которые его оставили, ни они не любили его. Задумчиво сидѣлъ онъ и забывалъ холодъ. Вдругъ вода плеснула ему на ноги: начинался приливу, холодный вѣтеръ шевельнулъ волосы мальчика, и онъ вздрогнулъ, и словно пробудился къ жизни. Осмотрѣвшись, онъ увидѣлъ себя одинокимъ; въ карманѣ у него не было ни денегъ, ни хлѣба; тѣло едва было прикрыто курткою со взрослаго, ноги босы. Куда идти, что дѣлать? Онъ не зналъ, гдѣ онъ; онъ видѣлъ только, что съ одной стороны у него море, съ другой скалы, изрѣзанныя извилистыми, крутыми тропинками. Не въ море же бросаться? Рѣшительно повернувшись спиной въ бухтѣ, онъ сталъ карабкаться на утесъ, обнаруживая большую ловкость и цѣпкость; попадая на ледъ, онъ падалъ, но снова быстро вставалъ и лѣзъ дальше, хватаясь за кустарники, скользя въ пропасти, и наконецъ вышелъ на площадку. Съ одной стіровы передъ нимъ холмистая равнина, покрытая снѣгомъ, съ другой тоже море; надъ нимъ висѣло небо, покрытое туманомъ, заслонявшимъ звѣзды. Ребенокъ взглянулъ на море. Портлэндскій заливъ разстилался передъ нимъ, какъ на географической картѣ, бѣловатою площадью въ полукружіи холмовъ; но ни на землѣ, ни на морѣ ни единаго огонька. Въ воздухѣ чувствовалось приближеніе грозы. Изъ-за мысовъ то и дѣло показывались суда, торопившіяся стать на якорь. На горизонтѣ, чернымъ треугольникомъ, виднѣлась «Матутина», быстро уходившая дальше и дальше. Вѣтеръ крѣпчалъ, обращаясь въ бурю: «Матутина» распустила паруса, словно желая воспользоваться для бѣгства даже ураганомъ. Все умаляясь и умаляясь со своимъ огонькомъ, наконецъ на ней показавшимся, она приковывала къ себѣ вниманіе ребенка до тѣхъ поръ пока не исчезъ и огонекъ. Ребенокъ перенесъ свои взгляды на долину, на холмы, туда, гдѣ можно было встрѣтить живое существо, и пошелъ.

Было около семи часовъ вечера. Ребенокъ находился на южной оконечности полуострова Портлэнда. Поверхность шла уступами; ночь становилась темнѣй. Иногда онъ умѣрялъ шаги, какъ бы раздумывая самъ съ собой; потомъ остановился, насторожилъ уши, какъ олень, подумалъ съ минуту, и повернулъ вправо, въ небольшому холму, откуда, слышался какой-то звукъ, не похожій ни на шумъ моря, ни на шумъ вѣтра. Нѣсколько шаговъ и онъ былъ у подошвы холма, на которомъ чернѣло что-то странное: нѣчто въ родѣ большой руки, прямо торчавшей изъ земли. На верхней оконечности этой руки что-то протягивалось горизонтально, въ родѣ указательнаго пальца, подпертаго снизу большимъ. Эта рука и эти пальцы рисовались на небѣ прямоугольникомъ. Изъ точки соединенія указательнаго пальца съ большимъ тянулась веревка, на которой висѣло что-то черное и безформенное. Покачиваемая вѣтромъ, веревка издавала звукъ цѣпи, и этотъ-то звукъ слышалъ ребенокъ. И въ самомъ дѣлѣ то била не веревка, а цѣпь. Масса, привязанная къ цѣпи, представляла сходство съ футляромъ. Она была спелената, какъ ребенокъ, и длинна, какъ взрослый человѣкъ. Вверху, за какую-то округлость футляра, цѣпь обвивалась однимъ концомъ. Въ нижней части своей футляръ разорвался и изъ трещинъ его торчали какіе-то ошметья.

Легкій вѣтеръ, покачивая цѣпь, покачивалъ и ту пассивную массу, которая висѣла на ней; въ этой массѣ было что-то паническое; ужасъ, отнимающій у предметовъ ихъ размѣры, оставлялъ ей только"очертанія; это было скопленіе мрака въ образѣ; надъ ней была ночь и въ ней была ночь; сумерки, восходы луни, захожденіе созвѣздій за скалы, облава, направленіе вѣтровъ, перемѣны въ воздухѣ — все вошло въ составъ этого видимаго ничтожества, этого человѣка, который сталъ останками природы и общества, который пересталъ уже существовать, но все еще являлся надъ могилой, какъ нѣчто не подлежащее общимъ законамъ.

Преданный на произволъ стихіямъ, подвергаясь разложенію на открытомъ воздухѣ, лѣтомъ въ прахъ, осенью въ грязь, онъ словно свидѣтельствовалъ о безстыдствѣ смерти, которая нахально показывала свое дѣло, ничѣмъ не прикрываясь. Все пользовалось имъ и все его уничтожало: кровь его пили, кожу ѣли, мясо крали. Все что проходило мимо его, что-нибудь у него занимало. Зима заняла у него холоду, полночь — страху, желѣзо — ржавчины, чума — міазмовъ, цвѣты — запаху. Его медленное разложеніе было словно пошлиной трупа бурѣ, дождю, росѣ, гадамъ, птицамъ. Всѣ мрачныя руки ночи рылись въ этомъ мертвецѣ, въ этомъ странномъ жильцѣ ночи, въ этой тѣни, дополнявшей мракъ. Когда исчезалъ день, въ наступавшей безмолвной тьмѣ, онъ мрачно согласовался со всѣмъ. Однимъ своимъ присутствіемъ онъ увеличивалъ ужасъ бури, страха ночи и неподвижность свѣтилъ. Въ немъ соединялось все то, что было невыразимаго въ пустынѣ; возлѣ него чувствовалось уменьшеніе жизни, и само окружающее пространство внушало меньше довѣрія и мужества. Трепетъ кустарниковъ и травъ, безвыходная грусть, какое-то полусознательное безпокойство, трагически приноравливали весь пейзажъ къ этой черной фигурѣ, висящей на цѣпи. Вѣчное содроганіе дѣлало его ужаснымъ. Онъ казался въ пространствѣ центромъ, и словно что-то необъятное опиралось на него. Кто знаетъ? Быть можетъ, это то, прозрѣваемое въ будущемъ, теперь попранное, правосудіе, которое выше насъ. Въ его существованіи внѣ могилы была и месть ему людей, и его месть людямъ. Онъ свидѣтельствовалъ въ этомъ мракѣ и въ этой пустынѣ о безпокойной матеріи, потому что только та матерія смущаетъ насъ, въ которой жилъ духъ. Онъ приносилъ жалобу на здѣшній законъ закону верховному. Оставленный здѣсь людьми, онъ ожидалъ Бога, и надъ нимъ носились въ туманныхъ очертаніяхъ мрачныя грезы мрака.

Ребенокъ, вперивъ въ этотъ трупъ взоры, безмолвно стоялъ передъ нимъ, словно пригвожденный въ мѣсту. Для взрослаго это была висѣлица, для ребенка — привидѣніе; гдѣ взрослый видитъ трупъ, ребенокъ — призракъ. Его тянуло на вершину холма; онъ сдѣлалъ шагъ, другой, и взошелъ, желая сойдти, приблизился, желая удалиться. Призракъ былъ осмоленъ и блестѣлъ тамъ и сямъ. Ребенокъ разглядѣлъ лицо, которое было обмазано смолой, и на которомъ, вмѣсто рта, носа и глазъ, зіяли отверстія. Тѣло было какъ бы запаковано въ толстую ткань, пропитанную нефтью; ткань мѣстами разорвалась и обнаруживала то колѣно, то бокъ, то мясо, то кости. Лицо было земляного цвѣта съ серебристыми полосками, которыя оставили бродившіе по немъ слизняки. Весь въ трещинахъ черепъ походилъ на отверстіе испорченнаго плода. Оставшіеся цѣлыми зубы выражали улыбку, а изъ открытаго рта казалось выходилъ еще крикъ. На щекахъ замѣтно было нѣсколько волосъ. Наклоненная голова была въ такомъ положеніи, что, казалось, внимательно къ чему-то прислушивалась; внизу изъ футляра торчали ноги, а подъ ними на землѣ стояли башмаки, упавшіе съ ногъ повѣшеннаго: босой ребенокъ пристально поглядѣлъ на нихъ. Видно было, что въ трупѣ недавно произведены были поправки: лицо, колѣно и бокъ высмолили заново. Очевидно, что трупъ этотъ былъ драгоцѣненъ, если о немъ такъ заботились. Когда человѣкъ былъ живъ, о немъ не думали, но въ мертвецу приложили стараніе. Египтяне дорожили муміями царей; простой человѣкъ, вздернутый на висѣлицу, тоже на что нибудь годился: онъ служилъ пугаломъ для контрабандистовъ. Контрабанда не уменьшалась, но контрабандистовъ продолжали вѣшать и осмаливать вплоть до 1822 года. Впрочемъ, вѣшали и осмаливали не ихъ однихъ: этой почетной смерти удостоивались иногда и воры, и убійцы, и поджигатели.

Трудно сказать, что думалъ и чувствовалъ ребенокъ подъ висѣлицей; неодолимая сила пригвоздила его къ мѣсту, и онъ не могъ оторваться отъ этого лица, которое глядѣло на него тѣмъ пристальнѣе, что было лишено глазъ. То былъ взглядъ какъ бы разлитой въ пространствѣ, то была пристальность невыразимая, въ которой чуялись и свѣтъ, и мракъ, выходившіе изъ черепа, и изъ зубовъ, и изъ пустыхъ глазныхъ впадинъ. Смотрѣла вся голова мертвеца, взглядъ ея чувствовался, хотя глазъ не было въ этой головѣ, но это-то и поражаетъ насъ ужасомъ.

Мало-по-малу и самъ ребенокъ становился ужасенъ. Онъ цѣпенѣлъ, не двигался и терялъ сознаніе, засыпая тѣмъ сномъ, который предшествуетъ смерти у замерзающихъ. Ребенокъ дѣйствительно замерзалъ. Вдругъ мертвецъ задвигался. Какъ всегда передъ бурей, вѣтеръ утихъ и мертвецъ висѣлъ неподвижно, когда ребенокъ его разсматривалъ; но буря приближалась: сильный порывъ вѣтра — и мертвецъ, словно кѣмъ подталкиваемый, зашатался съ такою силою, что цѣпь завизжала: это движеніе и пробудило ребенка, и онъ довольно ясно почувствовалъ страхъ. Страхъ этотъ усилился и заставилъ ребенка вздрогнуть, когда налетѣла стая вороновъ и, разсѣвшись на висѣлицѣ, подняла страшное карканье. Черезъ минуту эти дикіе крики смолкли, и вороны, одинъ за другимъ, перелетѣли на мертвеца, который исчезъ подъ черными двигающимися точками. Бѣшеный взрывъ вѣтра подтолкнулъ его снова, и онъ вдругъ зашатался изъ стороны въ сторону, словно въ послѣдней борьбѣ съ жизнію, словно хотѣлъ онъ порвать цѣпь и освободиться отъ жадной стаи. Птицы испугались и вспорхнули, но, немного погодя, накинулись снова, хотя мертвецъ продолжалъ рваться; вороны бросались на него и отлетали, съ остервенѣніемъ нападали на свою добычу, которая отбивалась отъ нихъ съ ожесточеніемъ не меньшимъ: живой не могъ бы такъ бороться. Удары клювовъ и когтей, карканье, терзанье клочьевъ, которые нельзя уже было назвать мясомъ, трескъ висѣлицы, содроганье скелета, бряцанье желѣза, вой вѣтра и отдаленный шумъ моря — эти звуки, эта картина поразила ребенка такимъ страхомъ, что онъ затрясся всѣмъ тѣломъ, зашатался, едва не упалъ и опрометью бросился бѣжать прочь.

Бѣгство, вызванное страхомъ, согрѣло его. Вмѣстѣ съ усталостью проходилъ и страхъ; онъ остановился, оглянулся назадъ; воображаемой погони мертвеца не было, и ребенокъ но немногу успокоился и пошелъ тише. У дѣтей впечатлѣнія не задерживаются; отъ нихъ ускользаютъ отдаленныя очертанія, придающіе полноту печальнымъ предметамъ; самая слабость защищаетъ ребенка отъ впечатлѣній сложныхъ: онъ видитъ простой фактъ, а не все то, что группируется около факта; вслѣдствіе этого страхъ могъ скоро пройдти, а побѣда надъ этимъ чувствомъ могла придать ему больше бодрости. Онъ въ самомъ дѣлѣ чувствовалъ себя сильнѣе и шелъ самоувѣреннѣе, надѣясь найдти пристанище, и утолить свой голодъ, начавшій его безпокоить: другихъ цѣлей онъ не имѣлъ и имѣть не могъ. Взобравшись на довольно высокій холмъ, ребенокъ оглядѣлся: къ востоку чернѣли клубы дыма. Гдѣ дымъ, тамъ жилье. Ребенокъ направился туда; но дорога становилась труднѣе; приходилось снова прыгать со скалы на скалу, спускаться въ пропасти и выбираться изъ нихъ. Время отъ времени онъ останавливался и прислушивался, какъ олень. Издали, слѣва, доносился до него какой-то широкій и вмѣстѣ слабый шумъ, похожій на глубокіе звуки рожка. То былъ шумъ снѣжной бури, съ моря мчавшейся на землю. Вскорѣ ребенокъ почувствовалъ на лицѣ своемъ большія хлопья падающаго снѣга.

III.

Снѣжная буря на морѣ принадлежитъ къ явленіямъ пагубнымъ для судовъ, и такую бурю пришлось испытать судну «Матутина», на которомъ удалялась изъ Англіи шайка дѣтопокупателей. Оно было легко на ходу, но грузъ, состоявшій изъ десяти человѣкъ и багажа, былъ ему не совсѣмъ подъ силу. Выйдя въ открытое море, пассажиры оживились и весело заговорили между собой: одна опасность оставлена назади, но впереди была другая, о которой однакожъ думали только хозяинъ судна и одинъ изъ пассажировъ, лысый, важный старикъ, похожій на нѣмца, хотя поблекшая наружность его принадлежала къ числу тѣхъ, по которымъ нельзя опредѣлить національность. Онъ всякій разъ набожно снималъ шляпу, когда проходилъ мимо статуи Богородицы, и вообще руки его постоянно складывались на молитву. Наблюдатель прочелъ бы на его физіономіи смѣсь великихъ добрыхъ качествъ и столь же великихъ злыхъ: онъ могъ бы упасть ниже тигра и подняться выше человѣка. Его безстрастность, быть можетъ только напускная, носила на себѣ печать окаменѣлости сердца, свойственнаго палачу, и окаменѣлости ума, свойственнаго мандарину. Можно было утверждать, что ему все было доступно, даже нѣжность, потому что чудовищное также имѣетъ свою полноту. Каждый ученый до нѣкоторой степени — трупъ; старикъ былъ ученый, и это легко было замѣтить по его движеніямъ, по складкамъ его платья. Окаменѣлая наружность его носила выраженіе угрюмое, но безъ тѣни лицемѣрія и цинизма: задумчивымъ сдѣлало его преступленіе. Начальникъ шайки часто подбѣгалъ къ нему и что-то говорилъ ему шопотомъ; старикъ кивалъ, въ отвѣтъ, головою, и обращалъ взоры къ небу. Повидимому, онъ также внимательно наблюдалъ за тѣмъ, что дѣлалось или готовилось вверху, какъ хозяинъ барки за тѣмъ, что дѣлалось на морѣ. Послѣдній обратилъ вниманіе на фигуру старика и, подозвавъ къ себѣ начальника шайки, спросилъ его, кто это, не начальникъ ли?

— Это и сумасшедшій, и мудрецъ, и душа шайки, но не начальство.

Передавъ матросу руль, хозяинъ судна подошелъ къ старику съ видомъ любопытства и ироніи. Между ними завязался разговоръ; старикъ сказалъ, чтобъ его ввали докторомъ. Этотъ докторъ въ самомъ дѣлѣ обнаружилъ обширныя знанія въ морскомъ дѣлѣ и доказалъ, что* онъ не даромъ смотрѣлъ на небо. Иронія хозяина судна обратилась въ уваженіе, и онъ принялъ къ руководству нѣкоторые его совѣты, но отказывался вѣрить, что судну грозитъ большая опасность отъ снѣжной бури, предвѣстіе которой докторъ видѣлъ въ блѣдно-синемъ облакѣ, появившемся на горизонтѣ. Это облако испугало и самого доктора, но онъ проговорилъ:

— И по дѣломъ! Что до меня — я согласенъ.

Вѣтеръ крѣпчалъ; хозяинъ судна терялъ самоувѣренность, тѣмъ болѣе, что совѣты доктора были уклончивы и облечены въ какую-то таинственность. Онъ сказалъ:

— Если нынѣшнею ночью, когда мы будемъ среди моря, послышится звукъ колокола — судно погибло. Хозяинъ поглядѣлъ на него съ изумленіемъ и спросилъ: «Что вы хотите сказать?» Докторъ не отвѣчалъ: онъ погрузился въ задумчивость и машинально произнесъ:

— Наступила минута омыться чернымъ душамъ.

— Онъ скорѣе сумасшедшій, чѣмъ мудрецъ, проворчалъ хозяинъ и отошелъ въ рулю.

Блѣдно-синее облако становилось больше и больше, заволакивая небо. Поверхность моря приняла грязно-свинцовый цвѣтъ и бороздилась глубокими волнами. Небо не предвѣщало ничего хорошаго. Хозяинъ взглянулъ въ ту сторону, гдѣ стоялъ докторъ, но тамъ его не было: онъ спустился въ каюту, сѣлъ на стулъ возлѣ печки, гдѣ поваръ варилъ уху, вынулъ изъ кармана кожаную чернильницу и сафьянный портфель, изъ котораго взялъ пожелтѣвшій пергаментъ, и сталъ писать на немъ. Качка усиливалась и писать было не совсѣмъ удобно, но докторъ писалъ и писалъ долго. Затѣмъ, замѣтивъ у повара бутылку, оплетенную прутьями, которую тотъ часто подносилъ къ губамъ, докторъ увидалъ на ней, выплетенное краснымъ на бѣломъ фонѣ, имя «Гардкваннонъ».

— Эта бутылка фламандца Гардиваннона? спросилъ онъ.

— Да, его. Онъ мнѣ на память оставилъ ее, бѣдняжка, когда его посадили въ четемскую тюрьму.

Докторъ съ трудомъ вывелъ еще нѣсколько строкъ на пергаментѣ, высушилъ его у печки, вложилъ въ портфель и вмѣстѣ; съ чернильницею опустилъ въ карманъ. Едва успѣлъ онъ это продѣлать, какъ могучій валъ налетѣлъ на судно и всѣ почувствовали, что начался тотъ ужасающій танецъ, которымъ суда встрѣчаютъ бурю. Докторъ вышелъ на палубу. Барка бѣшено неслась съ волны на волну, среди страшной тьмы и снѣга, падавшаго изъ нависшей надъ моремъ тучи; слѣдить за направленіемъ вѣтра становилось невозможнымъ; пассажиры неслись на удалую и страхъ закрадывался въ ихъ души.

Характеристическая черта снѣжной бури — мракъ. Природа измѣняетъ свой видъ: блѣдное небо становится чернымъ, темный океанъ — бѣлымъ. Тьма внизу, мракъ вверху; горизонтъ — сплошная стѣна дыма, зенитъ словно покрытъ крепомъ; буря походитъ на внутренность собора, обтянутую трауромъ, но безъ свѣтильниковъ. Кромѣ необъятной тьмы, на волнахъ ничего не видно: ни блуждающаго огонька, ни фосфорическаго свѣта. Среди этого мрака падаетъ пыль блѣдныхъ пятенъ, бороздящихъ пространство между небомъ и моремъ. То — скользящіе, носящіеся я дрожащіе въ воздухѣ хлопья снѣга, напоминающіе саванъ, получившій способность жить и двигаться. Снѣжное сѣяніе сопровождается порывистымъ сѣвернымъ вѣтромъ, рвущимъ океанъ и открывающимъ въ немъ невѣдомыя, угрожающія пучины. По временамъ громадная молнія, красномѣднаго цвѣта, прорѣзываетъ мрачныя тучи, озаряя ихъ; но не слышно ни одного удара грома. Молнія сѣверныхъ урагановъ безмолвна, словно нѣмая угроза зіяющей неумолимой пасти. Снѣговая буря — буря слѣпая и молчаливая. Часто послѣ ея окончанія, корабли тоже становятся слѣпыми, а матросы нѣмыми. Выбраться цѣлымъ изъ подобной бездны трудно, но все-таки возможно.

«Матутина» встрѣтила этотъ ураганъ съ распущенными парусами, которые стремительно уносили ее, и брызги пѣны поднимались выше мачты. Вдругъ. среди мрака, раздались удары колокола. Хозяинъ встрѣтилъ ихъ хохотомъ.

— Отлично, сказалъ онъ. Этотъ колоколъ доказываетъ, что берегъ близко.

— Неправда, произнесъ докторъ: берегъ далеко. Этотъ звонъ съ моря. Между Портлэндомъ и Ламаншскимъ архипелагомъ, среди моря, прикрѣпленъ къ отмелямъ желѣзными цѣпями баканъ, на баканѣ утвержденъ колоколъ, который и звонитъ, когда море начнетъ вздувать волнами баканъ. Слышать этотъ звонъ — значитъ погибать; мы не услыхали бы звона, еслибъ не сбились съ дороги: колоколъ предупреждаетъ насъ, что наша барка несется на подводные камни.

Въ то время, какъ докторъ говорилъ, вѣтеръ утихъ немного, и звонъ раздавался мѣрно; этотъ перемежающійся, похоронный звонъ бездны словно подтверждалъ слова доктора. Пассажиры, затаивъ дыханіе, слушали съ невольнымъ ужасомъ то доктора, то колоколъ. Но хозяинъ судна не унывалъ: онъ попробовалъ довернуть барку на западъ, въ открытое море; маневръ былъ исполненъ исправно, но волны вздымались выше и выше, и ураганъ, какъ усердный палачъ, четвертовалъ судно; черезъ минуту, не было на немъ ни стеньги, ни мачты, ни статуи богородицы; оставался одинъ руль. «Пока руль въ рукахъ, не все еще пропало», кричалъ хозяинъ, приказывая очищать палубу отъ всего лишняго. Подъ вліяніемъ грозившей опасности, экипажъ и пассажиры работали съ лихорадочнымъ увлеченіемъ, и палуба быстро очистилась отъ всего лишняго.

— Теперь привяжите меня къ рулю, чтобъ не снесло вѣтромъ, сказалъ хозяинъ.

Его стали привязывать; онъ смѣялся и кричалъ волнѣ: «Реви, старая, реви! видалъ я и не такія бури!» Когда его привязали, онъ схватилъ руль съ тою странною радостью, которую внушаетъ опасность: «Все хорошо, товарищи! Да здравствуетъ бургосская богоматерь! Направимъ къ западу!» Набѣжавшій съ боку колоссальный валъ ударилъ судно въ заднюю часть; облако пѣны покрыло корму и раздался трескъ; когда пѣна разсѣялась — ни хозяина, ни руля не оказалось: все было сорвано и осталось въ морѣ.

— Бросимъ якорь! закричалъ начальникъ шайки, и спасемъ хозяина.

Бросили якорь, но канатъ разорвало, какъ витку, и якорь остался на днѣ моря. Безъ якоря и руля судно сдѣлалось игрушкою волнъ и каждую минуту готово было повернуться килемъ вверхъ, какъ мертвая рыба. Колокольный звонъ становился слабѣе и слабѣе и, наконецъ, совсѣмъ затихъ. Судно неслось съ прежнею быстротою, среди ужасающаго мрака; вдругъ показалось красное пятно.

— Маякъ! закричали погибающіе.

Въ самомъ дѣлѣ, они неслись къ маяку, устроенному для предупрежденія мореплавателей отъ каскетскихъ рифовъ. Судно прямо направлялось къ нимъ; огонь, разведенный на желѣзной рѣшеткѣ судна, помогалъ различать издали безформенную массу подводныхъ камней; но вотъ они ближе и ближе, и камни предстали во всемъ своему грозномъ величіи. Гибель казалась неизбѣжною, когда начальникъ шайки предложилъ отчаянное средство: оторвали бревно отъ обшивки судна, положили его на палубу, выдвинули однимъ концомъ за судно, а на другой конецъ налегли шестеро пассажировъ, сильно придавивъ его. Маневръ заключался въ томъ, чтобъ оттолкнуться, при помощи этого бревна, отъ скалы. Онъ и удался: барку оттолкнуло и понесло куда-то опять, но бревно упало въ воду. Прошло не иного времени и передъ судномъ снова показалось какое-то черное чудовище, новые рифы, нѣчто въ родѣ каменной мостовой среди океана. Это былъ рифъ Ортакъ, возвышающійся стѣною на восемьдесятъ футовъ надъ поверхностью воды; суда разбивались объ него въ дребезги, но лучъ надежды мелькалъ еще для «Матутины», потому что волны не разбивались о гладкую поверхность утеса, а равномѣрно прихлынутъ и отхлынутъ, какъ приливъ и отливъ; если судно попадетъ въ прихлынувшую волну, то гибель его неизбѣжна, если въ отхлынувшую, то его отнесетъ прочь. Всѣ ждали своей участи съ трепетомъ сердца; но судьбѣ угодно было пощадить барку и на этотъ разъ, и она снова понеслась по морю. Волны, вздуваясь выше и выше, становились короче; это значило, что судно попало въ проливъ; узкое мѣсто, по которому оно плыло, находилось между Каскетами и Ортакомъ съ одной стороны, и отмелью Ориньи съ другой; передъ этой отмелью разбросаны были утесы и вода клокотала, образуя опасные водовороты. «Матутина» все ближе и ближе подходила къ одному утесу; вдругъ ее оттолкнуло словно ударомъ кулака титана, и она бросилась въ противную сторону. Это чудо совершилъ вѣтеръ, мгновенно перемѣнившій направленіе: вмѣсто сѣвернаго, подулъ южный. Эта перемѣна началась, вихремъ. Схваченная имъ за всѣ оставшіяся снасти, какъ мертвецъ за волосы, «Матутина» понеслась впередъ. Это было спасеніе, но спасеніе, походившее на помилованія, которыя давалъ Тиберій цѣною изнасилованія: вѣтеръ бѣшено рвалъ и металъ барку, разрушавшуюся все болѣе и болѣе; съ неба посыпался градъ; пассажиры сбивались въ кучу, схватывались другъ за друга, ежеминутно ожидая, что ихъ сброситъ въ пучину; вдругъ волненіе прекратилось; молніи исчезли; вмѣсто града повалилъ снѣгъ, и поверхность моря стала гладкою. Такія внезапныя перемѣны свойственны снѣговымъ бурямъ; электрическій токъ истощился и стихло все, даже волна, сохраняющая во время обыкновенныхъ бурь продолжительное движеніе. Такъ было и въ наши дни, когда 27-го іюля 1867 г., близъ Джерсея, вѣтеръ, бушевавшій въ теченіе четырнадцати часовъ, вдругъ перешелъ въ полнѣйшій штиль.

Погибающіе вздохнули свободно; имъ казалось, что судьба сжалилась надъ ними, что на утро ихъ замѣтитъ какой-нибудь корабль и спасетъ. Но въ то время, когда эта надежда блеснула имъ, матросъ, спускавшійся въ трюмъ за канатомъ, вышелъ оттуда и сказалъ, что трюмъ полонъ водою.

— Что же это значитъ? вскричалъ начальникъ шайки.

— Это значитъ, возразилъ матросъ, что черезъ полчаса мы пойдемъ ко дну.

«Матутина» получила течь; гдѣ была трещина — отгадать невозможно; насоса не было; не было ни руля, ни запасной лодки, ни веселъ, ни паруса, ни вѣтра. Въ торжественной тишинѣ несчастные сознавали, что наступила рѣшительная минута, и ужасъ навелъ на нихъ оцѣпенѣніе. Барка погружалась. Попробовали облегчить ее: покидали въ море все, что можно было бросить; развинтили даже гайки отъ желѣзной печи, сняли замазку и самую печь бросили въ волны; это облегчило судно, но не предотвратило погибели: оно стало погружаться медленнѣе, — только. Начальникъ шайки, время отъ времени, посматривалъ на цифры дѣленія, обозначенныя на носу судна, чтобъ убѣдиться въ скорости погруженія судна.