Дело 1869 (ДО)

ЖИВЫЯ ИГРУШКИ.

ПОВѢСТЬ.

I.

Зима.

У одного изъ большихъ домовъ на Фурштадтской улицѣ остановились извощичьи санки. Сначала изъ подъ полсти неторопливо вылѣзла толстая, приземистая фигура, закутанная въ енотовую шубу, и затѣмъ фигура, также неторопливо высадила изъ саней двухъ малютокъ — мальчика и дѣвочку. Рванулъ вѣтеръ, и подгоняемые имъ пріѣхавшіе быстро вошли въ подъѣздъ. Поднялись въ третій этажъ; шуба позвонила.

— Дома? мягко спросила она.

— Дома-съ, распахнулъ дверь лакей.

— Ну, раздѣнь дѣточекъ, совершенно медоточиво прибавилъ пріѣзжій.

Черезъ минуту всѣ вошли въ пріемную.

— Bonjour, chère cousine! проговорилъ, влѣтая въ комнату, низенькій, сѣдой толстякъ, развязно расшаркиваясь и сообразно древнимъ свѣтскимъ обычаямъ, цѣлуя руку пожилой женщины, жеманно чмокнувшей его примѣнительно къ тѣмъ же обычаямъ въ стриженую макушку.

— Ахъ, Pierre, c’est vous! протянула дама какъ-то лѣниво, вяло.

— Вотъ, наконецъ, передъ вами и мои маленькіе бирючки, забормоталъ Пьеръ. Передаю ихъ вамъ, кузина, изъ рукъ въ руки и прошу полюбить моихъ осиротѣвшихъ птенцовъ, какъ своихъ собственныхъ дѣточекъ, распространялся толстякъ, едва переводя духъ. — Богъ и общество, для которыхъ вы со временемъ воспитаете изъ нихъ добрыхъ христіанъ и гражданъ, повѣрьте, сторицею вознаградятъ васъ за тѣ великія заботы, какія вы отнынѣ принимаете на себя относительно моихъ бѣдныхъ малютокъ! заключилъ ораторъ, выдвигая передъ кузину будущихъ добрыхъ христіанъ и гражданъ, готовыхъ разревѣться и боязливо пятившихся назадъ, крѣпко цѣпляясь маленькими, одеревенѣвшими отъ холода ручонками за фалды отцовскаго сюртука.

— Милыя крошки! Grégoire et Alexandrine! Поцѣлуйте-же вашу тетку, сантиментально забормотала пожилая дама, силой притягивая къ себѣ оторопѣвшихъ дѣтей и отпуская каждому изъ нихъ по поцѣлую самаго дешеваго качества. — Bon Dieu! вдругъ возопила она, повертывая передъ собою дѣвочку, какъ куклу: — Я совершенно поражена! совершенно! Боже! какъ Alexandrine похожа на свою бѣдную покойную мать! Ахъ, Пьеръ, какую потерю понесли мы съ вами, mon cher! закативши глаза, произнесла дама, стараясь при помощи усиленныхъ миганій пролить обильныя слезы.

Между тѣмъ невольные свидѣтели всей этой лицемѣрной сцены, такъ называемые бирючки, непритворно плакали.... Съ одной стороны — глупая комедія, какой-то необъяснимый страхъ — съ другой, а, главное, сознаніе своей безпомощности, невозможность убѣжать куда нибудь въ темный уголъ, забиться куда нибудь подъ столъ, подъ диванъ, спрятаться за дверь, за фартукъ простодушной, но любящей няни, — всѣ эти обстоятельства, совокупившись разомъ, наполнили неудержимой грустью дѣтскія сердца и малютки плакали навзрыдъ.

— Ахъ, милыя мои! Какъ горько для нихъ воспоминаніе о ихъ бѣдной матери! чувствительно изрекла дама и хотѣла было поймать за руку Alexandrine, чтобы привлечь ее къ себѣ; но дѣвочка испустила такой пронзительный визгъ и такъ затопала ногами, крича: «Убирайся, старая, убирайся!» что чувствительная дама сразу потеряла свою обязательно-обаятельную любезность: ея тонкія тубы невольно дрогнули отъ злости, а быстро забѣгавшіе глаза, казалось, такъ и говорили: «ну, капризница, за это вѣдь можно розгу дать».

Впрочемъ, ловкая дама быстро овладѣла собою и, мастерски подавивъ рвавшееся было наружу суровое чувство, произнесла прежнимъ бархатнымъ голосомъ:

— Ай, ай, ай, Alexandrine! Развѣ можно такъ топать и кричать на свою тетку, которая хотѣла тебя поцѣловать, и ничего больше.... и ничего больше, мой другъ… et rien plus, ma chère!

— Поди прочь отъ меня, дрянная дѣвочка! Сурово отпихивалъ плачущую Сашу отецъ.

— Не обижайте ее, Пьеръ, вступилась дама. Ребенокъ и ангелъ равны предъ Богомъ, Пьеръ.... ils sont egaul devant Dieu! перевела на птичій языкъ дама и устремила горѣ свои лукавые глаза. — Вы видите, что дѣвочка до глубины души потрясена тяжелыми воспоминаніями.

Наступила минутная пауза,.

— Такъ, Пьеръ, вы оставляете дѣтей у меня? вдругъ спросила барыня, и затѣмъ, не дождавшись отвѣта, сладко запѣла: — Вотъ мы имъ сейчасъ дадимъ бомбошскъ, игрушекъ разныхъ: куколокъ всякихъ дадимъ, солдатиковъ — отличныхъ солдатиковъ! — книжекъ съ картинками дадимъ, — невинной голубицей ворковала дама, вставая съ мѣста и жестомъ приглашая толстяка слѣдовать за собою.

Дѣти, разумѣется, упирались и плакали; Пьеръ сильными руками тащилъ ихъ за собою.

Но тутъ мы попробуемъ, насколько съумѣемъ, познакомить читателя съ главными дѣйствующими лицами, розыгравшими эту сцену, что, полагаемъ, будетъ далеко не излишне.

Петръ Михайловичъ Шишмаревъ — толстякъ, котораго мы видѣли сейчасъ — былъ женатъ на родной сестрѣ дамы-педагога, принимавшей на себя теперь трудъ изготовленія добрыхъ христіанъ и гражданъ изъ маленькихъ бирючковъ, какъ называлъ Шишмаревъ своихъ дѣтей. — Если бы намъ пришлось проникать въ сѣдую глубь вѣковъ для того, чтобы изслѣдовать тамъ происхожденіе и фазы развитія и возвеличенія фамиліи Шишмаревыхъ, то мы съ грустью должны бы замѣтить, что не отыскали тамъ ровно ничего. Шишмаревы не могутъ хвастаться, какъ другіе, ископаемой древностью своего рода! Дѣдъ Петра Шишмарева былъ простой крестьянинъ, разжившійся при помощи какихъ-то легкихъ, а, можетъ быть, и не безгрѣшныхъ средствъ, и затѣмъ откупившійся на волю, записавшійся въ купцы и разными окольными путями съумѣвшій доставить первый чинъ, а слѣдовательно, по тогдашнему времени, и дворянство своему единственному и безграмотному сыну, Михайлѣ — отцу Петра, Михайловича. На первомъ чинѣ, разумѣется, подвиги Михайлы и окончились: малый оказался для службы ни швецъ, ни жнецъ, ни въ дуду игрецъ. Но за то, когда по волѣ судьбы онъ остался послѣ отца полновластнымъ наслѣдникомъ и обладателемъ всѣхъ движимостей и недвижимостей, тутъ нашъ коллежскій регистраторъ съумѣлъ быть великимъ и въ малыхъ чинахъ: въ противоположность сквалыжничеству и скопидомству отца, онъ повелъ такую широкую и разгульную жизнь, что въ два-три года совершенно растратилъ отцовскіе капиталы и въ конецъ разорилъ и замоталъ купленныя на его имя помѣстья, за что чуть не былъ тогда же взятъ въ опеку. Отъ брака регистратора Михайлы съ Анной Андреевной Чевакиной, — женщиной всецѣло преданной всѣмъ десяти тысячамъ китайскихъ церемоній и не мало способствовавшей разстройству мужниныхъ дѣлъ, — у Шишмаревыхъ родилось трое дѣтей: старшая дочь Евдокія (вышедшая замужъ за какого-то захудалаго родовика) и за нею два сына: Михаилъ (рано и навсегда покинувшій родное пепелище) и Петръ (тотъ самый Пьеръ, съ которымъ мы встрѣтились въ началѣ нашего разсказа). — Петръ Михайловичъ былъ совершенный сколокъ съ отца: тупой къ ученью и лѣнивый къ какому бы то ни было дѣлу, человѣкъ съ развитыми до уродства чувственными наклонностями, разгульный, дерзкій и крѣпколобый; — за это-то удальство онъ и пользовался особенной любовно своихъ родителей, горевавшихъ теперь о потерѣ состоянія, а потому какъ-то невольно гордившихся замѣчательнымъ умѣньемъ Петра Михайловича ставить ребромъ послѣдній грошъ, всюду втираться, чѣмъ — особенно по мнѣнію матери — поддерживались достоинство и меркнувшая слава Чевакинскаго и Шишмаревскаго родовъ. Доматываніе жалкихъ поскребковъ нѣкогда громаднаго состоянія Петръ Михайловичъ умѣлъ вести съ такимъ совершенствомъ и отвагой, что когда ему, невѣждѣ, недорослю и дармоѣду, исполнилось тридцать лѣтъ, то всѣ отцовскія имѣнія были окончательно проданы съ молотка и полуразвалившіеся старики волей-неволей должны были перебраться вмѣстѣ съ героемъ сыномъ въ небольшую с-скую деревушку Муратово, какимъ-то чудомъ уцѣлѣвшую среди всеобщаго погрома. Въ Муратовѣ пришло для Шишмаревыхъ крутое житье, такъ какъ тридцать какихъ нибудь душъ крестьянъ, даже при всемъ мастерствѣ тогдашнихъ поборовъ, все-таки не въ состояніи были поддержать ихъ широкихъ замашекъ. При новой жизни не только уже не могло быть и рѣчи о безчисленныхъ сворахъ собакъ, театрахъ, музыкантахъ, пѣсенникахъ и прочихъ господскихъ затѣяхъ, — нѣтъ, тутъ почасту приходилось уже задумываться надъ третьимъ блюдомъ къ обѣду, надъ добываньемъ нѣсколькихъ рублей на чай, сахаръ, одежду и т. д. Нужда такъ плотно начала обсѣдать съ этихъ поръ злополучныхъ Шишмаревыхъ, что гнетъ ея почувствовалъ даже самъ безчувственный Петръ Михайловичъ и — о удивленіе! — онъ вдругъ словно переродился.... Въ одеждѣ пилигримма, съ палкой въ рукѣ, съ котомкой за плечами и какой-то затаенной мыслью въ головѣ, Петръ вышелъ изъ подъ родительскаго крова и цѣлые годы странствовалъ неизвѣстно гдѣ, а воротившись повелъ жизнь отшельника и скоро загремѣлъ по всему околодку какъ человѣкъ святой жизни, отрѣшившійся отъ всякихъ соблазновъ и сквернъ міра сего. Разсказы новаго пустынника о различныхъ заморскихъ дивахъ изумляли всѣхъ сосѣдей столько же, сколько и теперешнее его поведеніе, въ которомъ, повидимому, не осталось и тѣни прежняго разгула и ничѣмъ не стѣснявшейся дерзости. — Но вся эта загадочная штука скоро объяснилась самымъ простымъ, самымъ обыкновеннымъ образомъ. Путемъ смиренія и кротости Пьеръ Шишмаревъ сначала съумѣлъ пріобрѣсти довѣріе и уваженіе своихъ многочисленныхъ сосѣдей и особенно нѣкоторыхъ Строкотовыхъ, а черезъ нѣсколько времени, нежданно и негаданно для всего околодка, онъ даже женился на Евпраксіи Строкотовой, дѣвицѣ, правда, сильно заскорузлой и перезрѣвшей (ей было тогда 32 года), но тѣмъ не менѣе съ широкими барскими замашками, а, главное, съ сорока-тысячнымъ капиталомъ — капиталомъ, о которомъ прежде голяку-Петру и во снѣ не снилось. Послѣ такого пассажа нашъ волкъ не считалъ болѣе нужнымъ прятаться въ овечью шкуру: черезъ недѣлю, другую послѣ свадьбы онъ настоятельно потребовалъ отъ жены записать на его имя часть денегъ, сразу перемѣнилъ любезную французскую рѣчь на крупную русскую брань, не стѣсняясь заставилъ жену играть роль слуги, то есть набивать трубку, подавать ему туфли и проч.; въ концѣ же концовъ онъ сталъ доходить даже до такой простоты въ обращеніи, что выходилъ, напримѣръ, къ родственникамъ жены въ халатѣ (этого они ему никогда не могли простить) и, развалившись безъ всякой церемоніи въ гостиной, честилъ жантильныхъ Строкотовыхъ оголѣвшими княжнами, старыми дѣвками, захудалымъ родомъ и т. д., — короче: спавшій звѣрь проснулся! Проснулись было и Строкотовы: попробовали упрекать зятя въ неблагодарности, какою заплатилъ онъ имъ за то, что они приняли его въ родовитую семью, корили его бѣдностью, невѣжествомъ, дѣдомъ-мужикомъ, грозили вѣчной ненавистью, судомъ, — ничто не помогло: звѣрь не унимался. Семь лѣтъ прожила съ Петромъ несчастная Евираксія и наконецъ, истерзанная и опозоренная, умерла, оставивъ двоихъ дѣтей и заклиная своихъ родныхъ взять во что бы то ни стало отъ отца этихъ горькихъ сиротъ. Нѣсколько лѣтъ снова шла упорная борьба между Строкотовыми и Шишмаревымъ, державшимъ дѣтей голодными, холодными и безъ всякаго присмотра въ своей глухой деревушкѣ; наконецъ, суровый родитель, повидимому, покорился.... А покорился онъ потому, что въ головѣ его созрѣлъ въ это время новый предательскій планъ: уступивши Строкотовымъ, онъ надѣялся, какъ бы въ награду за уступку, вырвать у нихъ оставшіяся послѣ жены, а теперь дѣтскія деньги, съ которыхъ до сихъ поръ Пьеръ пользовался лишь незначительными процентами. Къ этой-то цѣли онъ и пошелъ теперь, употребляя дѣтей въ настоящемъ случаѣ какъ болѣе надежное средство; эти-то планы и привели его изъ деревни въ Петербургъ, въ домъ сестры Евпраксіи, Варвары, гдѣ и произошла только-что описанная нами чисто-театральная сцена передачи дѣтей.

Теперь посмотримъ, что же такое была эта сестра Евпраксіи — Варвара.

Это прежде всего была женщина лѣтъ пятидесяти слишкомъ, высокая, сырая, но подвижная не по лѣтамъ, быстроглазая, съ необыкновенно маленькой головой, торчавшей какимъ-то страннымъ наростомъ на слишкомъ массивномъ туловищѣ, и съ лицомъ весьма некрасивымъ да и ненапоминавшемъ даже о былой красотѣ или хотя бы миловидности. Непривлекательная наружность Варвары Петровны, разумѣется, послужила главнѣйшей причиной того, что подобно сестрѣ и Варвара Петровна до тридцати лѣтъ просидѣла въ дѣвкахъ, въ силу чего обозлилась на все и на всѣхъ, изолгалась въ конецъ, отыскивая всякими правдами и неправдами мужа, и — что хуже всего — поймавъ несчастнаго Землина и женивъ его на себѣ, все-таки во всю свою жизнь оставалась какою-то неудовлетворенною, сиротливою, одинокою. Родись Варвара Петровна въ семьѣ средняго круга и имѣй не только то небольшое состояніе, которое она принесла за собой Землину, ко даже состояніе въ десять разъ меньшее — Варвара Петровна считалась бы тамъ завидной невѣстой, вышла бы замужъ въ цвѣтущую пору и неминуемо была бы — разумѣется, но своему — отличной хозяйкой, хорошей матерью и прекрасной подругой и поддержкой своего мужа. Но въ томъ-то и дѣло, что Строкотовы считали своимъ родоначальникомъ чуть не Великаго Могола, а ужъ во всякомъ случаѣ князя Серебрянаго; въ томъ-то и дѣло, что широта претензій, какія заявляли онѣ, ни сколько не сообразовалась ни съ ихъ состояніемъ, ни съ красотой и обаятельной ловкостью, которыя еще иногда и безъ состоянія устроиваютъ блестящія партіи; въ томъ-то и дѣло, что безплодныя мечтанія о какихъ-то графахъ и князьяхъ, имѣющихъ явиться откуда-то, чуть не съ облаковъ, все таки въ концѣ концовъ оказывались синицами въ небѣ: желанные князья да графы продолжали себѣ оставаться въ видѣ суженыхъ и парить въ облакахъ, или являться лишь въ зеркалѣ во время гаданья, а несчастныя дѣвы все зрѣли да зрѣли, и когда чаша переполнялась — въ тридцать лѣтъ онѣ вѣшались на шею первому прохожему изъ боязни умереть дѣвственницами и не оставить послѣ себя потомства. Этимъ путемъ вышли замужъ всѣ три сестры-мечтательницы и, понятно, какіе получились отъ того браки! Понятно, какое счастье могли внести въ семейство всѣ эти женщины, отъ своихъ отставшія и къ чужимъ не приставшія! — Варвара Петровна, по общему мнѣнію близкихъ ей, еще сдѣлала самую счастливую партію! Мужъ Варвары Петровны когда-то служилъ, по Варвара Петровна положила, что нужно взять его въ отставку — и взяла; и былъ этотъ мужъ хоть человѣкъ и не важнаго рода, во кротокъ, послушенъ, во всемъ съ женою согласенъ (злые языки, пожалуй, сказали бы, что она держала его подъ башмакомъ, но мы не принадлежимъ къ подобнымъ языкамъ), ни добръ, ни золъ, ни уменъ, ни глупъ, всегда ровенъ, всегда спокоенъ, — словомъ, если не образцовый, то во всякомъ случаѣ самый ручной мужъ, какого только можетъ желать всякая жена de jure и de facto почитающая себя главой въ домѣ. Даже если апогеемъ семейнаго счастья нужно считать безпрекословное послушаніе со стороны мужа, то въ этомъ отношеніи Михаилъ Аркадьевичъ, мужъ Варвары Петровны, былъ, пожалуй.... да и не пожалуй, а положительно былъ — образцовый человѣкъ! Такъ, напримѣръ, скучалал и Варвара Петровна и чтобы разогнать скуку звала въ свою комнату Михаила Аркадьевича, Михаилъ Аркадьевичъ являлся тотчасъ, отрываясь отъ какого угодно, даже, по его понятіямъ, самаго серьезнаго дѣла: хотя бы даже въ это время онъ жевалъ бумагу (любимѣйшее занятіе Землина), дразнилъ попугая, читалъ извѣстія о пріѣзжающихъ и отъѣзжающихъ генераловъ, или выдѣлывалъ изъ хлѣбнаго мякиша различныхъ коровокъ, свинокъ, собачекъ и проч., — повторяемъ, онъ бросалъ все и спѣшилъ на зовъ жены. Тутъ Варвара Петровна могла дѣлать съ своимъ послушнымъ мужемъ, что ей было угодно. Говорила-ли она ему: «садись!» — онъ садился; говорила-ли: «у меня есть желтая байка, я хочу тебѣ изъ нея казакинчикъ сшить» — онъ отвѣчалъ: «это очень пользительно»; говорила-ли: «мнѣ скучно — развлекай меня!» — онъ, точно послушный ребенокъ, пересчитывалъ ей всѣхъ генераловъ пріѣхавшихъ и всѣхъ генераловъ выѣхавшихъ; наконецъ, когда генералы были пересчитаны поименно, когда Михаилъ Аркадьевичъ невольно смолкалъ, не находя въ себѣ никакихъ хорошихъ рѣчей, и когда Варвара Петровна безцеремонно говорила ему: «ну что торчишь тутъ, словно надолба какая!» — покорный мужъ оставлялъ комнату своей повелительницы и на цыпочкахъ удалялся въ свой кабинетъ, молча садился къ столу и преравнодушно додѣлывалъ какую нибудь коровку или свинку, или же шелъ къ клѣткѣ — подразнивать попугая. Короче, мужемъ Варвара Петровна ужь ни въ какомъ случаѣ не могла быть недовольна: мебель, наполнявшая ея квартиру, и та была, кажется, самостоятельнѣе, потому что и та нѣтъ-нѣтъ да вѣдь и сломается же противъ хозяйской воли; Михаилъ же Аркадьевичъ, надо полагать, если и носъ сморкалъ, такъ и то чуть-ли не съ дозволенія Варвары Петровны!

Счастливая въ мужѣ, — который, впрочемъ, можетъ быть, еще и не представлялъ собою идеалъ для Варвары Петровны, хоть потому, что попалъ въ ея руки слишкомъ поздно, — Варвара Петровна уже положительно должна была считать себя счастливою въ сынѣ, отъ колыбели до двадцати-двухъ-лѣтняго возраста вспоенномъ, вскормленномъ, воспитанномъ и, наконецъ, образованномъ подъ непосредственнымъ ея вліяніемъ. Сеничка, сынъ Варвары Петровны, дѣйствительно, былъ замѣчательный юноша! Скромный, послушный, трезвый, здоровый, веселый, съ отлично развитыми жевательными мускулами, вѣчно съ хорошимъ аппетитомъ, и хорошимъ позывомъ ко сну, качествами, обличающими въ человѣкѣ полнѣйшее спокойствіе духа; — при всѣхъ этихъ талантахъ Сеничка былъ еще такъ всецѣло пропитанъ идеями матери, что въ двадцать слишкомъ лѣтъ, прошедши не только гимназію, но съ успѣхомъ покончивши даже и съ университетомъ, онъ все-таки оставался самымъ невиннымъ агнцемъ, самымъ счастливымъ, самымъ беззаботнымъ ребенкомъ. Школа, аудиторія, товарищество — все это были для Сенички пустыя слова, лишенныя всякаго внутренняго смысла, все это было какъ-то чуждо Сеничкѣ, все это какъ бы скользнуло по немъ, не оставивши ни единой царапины, ни на минуту не отвлекши сто отъ привязанности къ семейнымъ преданіямъ. Выраженіе «заниматься наукой» имѣло въ семьѣ Землиныхъ свой, иносказательный смыслъ, смѣхотворный, такъ сказать;и если, напримѣръ, барыня спрашивала лакея: «что дѣлаетъ молодой баринъ?» а лакей отвѣчалъ: «они занимаются наукой», то это, просто, означало, что Сеничка пускаетъ волчокъ, читаетъ «Собраніе Романовъ», зскамотируетъ (фокусничеству училъ его чуть-ли не самъ Жанъ Мартини, а ужь во всякомъ случаѣ Эпштейнъ) или вообще занимается какимъ нибудь свободнымъ художествомъ.... День Сенички былъ очень не замысловатъ. Вставъ поутру, онъ обыкновенно пилъ сельтерскую воду для очищенія желудка, затѣмъ умывался, дѣлалъ свой туалетъ и выходилъ въ столовую, гдѣ за чаемъ ожидали его родители. Мать обнимала сына, отецъ цѣловалъ его въ лобъ. «Какъ ты почивала, милая?» спрашивала мать. (Варвара Петровна обращалась къ сыну въ женскомъ родѣ потому, что считала его, по собственному ея выраженію, «чище и невиннѣе самой лучшей институтки.») — Отлично, maman, отвѣчалъ сынъ. — «Какъ твое здоровье, хорошая?» — Благодарю васъ, maman. — Тутъ приносили бифстексъ фунта въ полтора и «милая» и «хорошая» принималась его убирать. «Покажи-ка твои ручки, дорогая», говорила любящая мать. Сеничка показывалъ. «Ахъ, чудесная! ноготки-то надобно почистить!» восклицала мамаша, если замѣчала, что ногти не были достаточно чисты. Сынъ молчалъ и кушалъ. "Ты, кажется, обидѣлась на меня, золотая? спрашивала мать, любовно трепля сына по щекѣ. — Нѣтъ, мама, я ничего. — Послѣ такого, исполненнаго величайшаго интереса разговора, Варвара Петровна разсказывала мужу и сыну разныя собранныя ею въ это утро сплетни (о, кто же изъ насъ не грѣшенъ такимъ грѣхомъ!), выцарапывала изъ памяти какой нибудь старый, заброшенный, но по своему смѣшной анекдотъ или что нибудь въ подобномъ родѣ, и затѣмъ, отъ души похохотавши, общество расходилось. Отъ утренняго чая до двѣнадцати часовъ Сеничка проводилъ время въ ожиданіи завтрака (обыкновенно онъ пускалъ въ это время полчокъ), отъ двѣнадцати до трехъ время уже само какъ-то проходило въ ожиданіи обѣда (читалось «Собраніе Романовъ»), отъ трехъ, то есть не отъ трехъ, а отъ четырехъ до шести Сеничка спалъ, въ шесть онъ ѣлъ что нибудь сладкое, въ восемь пилъ чай съ буттербродами, отъ девяти до одинадцати игралъ съ матерью въ карты (въ дураки, мельники, фофаны), или ѣхалъ куда нибудь съ родителями въ гости, въ одинадцать ужиналъ, а въ двѣнадцать, напутствуемый пожеланіями и благословеніями и осыпанный несчетными поцѣлуями, онъ уходилъ къ себѣ спать. (Разумѣется, на сонъ грядущій Сеничка читалъ что нибудь пикантное, въ родѣ «Мемуаровъ Казановы», спрятанныхъ днемъ гдѣ нибудь подальше: — такова ужъ снаровка у всѣхъ матушкиныхъ сынковъ!)

Если къ такой характеристикѣ Варвары Петровны (правда, можетъ быть, нѣсколько длинной и, главное, уклонившейся въ сторону) мы прибавимъ, что Варвара Петровна была жадна къ деньгамъ, крайне суевѣрна, порядочная ханжа и ловкая притворщица, что она строго наблюдала посты, имѣла, такъ сказать, ровное состояніе, то есть занимала квартиру рублей въ семьсотъ, восемьсотъ, держала поварской столъ, будто бы тратила, — разумѣется, больше хвастала для прославленія своей доброты, — рублей сто въ годъ на разныя сомнительныя благотворенія, устроивала вечеринки съ ужинами и хорошими винами, — этимъ мы, пожалуй, могли бы и закончить наши и безъ того уже пространныя разсужденіи о мадамъ Землиной, если бы насъ, признаться, не приводило въ смущеніе еще одно очень важное обстоятельство.... Обстоятельство это — приступы какой-то сосущей сердце хандры, какое-то болѣзненное, злобное состояніе Варвары Петровны, помрачающее ясные ея дни, и чѣмъ дальше, тѣмъ помрачающее ихъ все чаще и чаще. Что это такое? Какъ объяснить эти напухшіе отъ слезъ глаза, или это сидѣнье по цѣлымъ днямъ неподвижно, на одномъ мѣстѣ, съ стиснутыми зубами и крѣпко, крѣпко сжатыми кулаками? Ужели же родовитая Строкотова и въ такіе мучительные дни оплакиваетъ лишь потерю своихъ древнихъ фамильныхъ гербовъ, и ничего больше? Нѣтъ, мы готовы думать, что это не то.... Напротивъ, мы предполагаемъ, что дни грусти и зубовнаго скрежета, это — дни глубокаго раскаянія, это — просвѣты въ темномъ существованіи Варвары Петровны, минуты сознанія, что и самая тишина., ее окружающая — зловѣщая, адская тишина, что миръ и покой, водворенные ею вокругъ, во сто кратъ хуже всякой борьбы и волненій; мы склоняемся къ той мысли, что грусть эта — сознаніе, что въ милліонъ разъ лучше, почетнѣе и честнѣе умереть какъ умираютъ многіе, среди борьбы, уставши нести тяжелый крестъ горя и страданій, чѣмъ жить, какъ живетъ она, спокойно и довольно, по за то властвуя лишь надъ трупами и развалинами!

Вотъ такова-то была дама-педагогъ, или, лучше сказать, дама-самодуръ, попеченію коей ввѣрялъ теперь Шишмаревъ своихъ маленькихъ дѣтей-сиротъ, о которыхъ — кстати — мы чуть было и не забыли совсѣмъ.

Въ небольшой, опрятно прибранной комнаткѣ, на диванѣ, сидѣли, забившись въ уголокъ. Гриша и Саша, прижавшись плотно другъ къ другу и изподлобья поглядывая вокругъ. Множество различныхъ игрушекъ валялось въ безпорядкѣ по дивану, но дѣти, казалось, и не замѣчали ихъ, какъ не замѣчали они или, лучше сказать, не хотѣли замѣтить, сидѣвшую на другомъ концѣ дивана Варвару Петровну, назойливо осыпавшую своихъ племянниковъ самыми разнообразными вопросами.

— Alexandrine! возвышала голосъ тетка. Развѣ ты не слышишь, какъ я тебя въ сотый разъ спрашиваю: весело тебѣ у твоей тетки или нѣтъ?

Саша молчала.

— Глупая дѣвчонка! дотрогивалась до руки Саши Варвара Петровна: — Языкъ что-ли у тебя отнялся? а?

Саша быстро отдергивала руку, точно до нея коснулись каленымъ желѣзомъ.

— Убирайся! коротко, шопотомъ лепетала она, опуская глаза.

— Ну, Гриша, — поворачивала дама-педагогъ голову къ племяннику: — будь хоть ты умнѣе твоей сестры, скажи: хорошо тебѣ здѣсь?

Гриша вмѣсто отвѣта показывалъ теткѣ языкъ и быстро пряталъ голову за спину сестры.

— А подай-ка мнѣ сюда твой языкъ, я его булавкой уколю! уже съ сердцемъ покрикивала дама-педагогъ и, подвинувшись по дивану, хватала мальчика за руку.

Гриша, разумѣется, барахтался руками и ногами, упирался, кричалъ, визжалъ и кусалъ тетку; къ нему тотчасъ же присоединялась Саша, тоже съ крикомъ и воплями, и въ одну минуту комната наполнялась такимъ гвалтомъ, отъ котораго Варвара Петровна считала за лучшее бѣжать, покинувъ дѣтей на произволъ судьбы и бормоча про себя: «эка, подлецъ, какъ испортилъ ребятъ, — просто подступу никакого къ нимъ нѣтъ!»

Нѣсколько разъ повторяла Варвара Петровна такіе педагогическіе подводы къ бирючкамъ и каждый разъ непремѣнно происходила если не такая именно, то весьма похожая на эту сцена, съ плачемъ и крикомъ съ одной стороны и проклятіями Шишмареву — съ другой. Только лишь поздняя ночь положила конецъ всему: усталыя, разстроенныя и обозленныя дѣти успокоились, наконецъ, въ своихъ кроваткахъ и скоро опочили сладкимъ сномъ; а Варвара Петровна, надѣливъ послѣ ужина благословеніями и наставленіями своего каплуна-сына и отпустивъ ко сну покорнаго мужа, сѣла въ своей комнатѣ къ письменному столу и черезъ нѣсколько времени изъ подъ пера ея вышло вотъ что:

«Милая Зоя Александровна!

«Видно Богъ услышалъ мои и твои молитвы: сегодня негодяй привезъ, наконецъ, ко мнѣ своихъ дѣтей. Создатель мой! что это за маленькіе дикари! Пріѣзжай завтра посмотрѣть на нихъ, это очень любопытно. Кстати, тутъ же ты познакомишься и съ тѣми педагогическими пріемами, которые я намѣрена употребить для прирученія этихъ звѣрковъ. Ты когда-то удивлялась моему педагогическому такту, — пріѣзжай, увидишь!

«Твоя В. Землина».

II.

Утро слѣдующаго дня дѣти провели не совсѣмъ-то весело: скучная операція одѣванья и умыванья, толпы какихъ-то слугъ и зрителей, не въ мѣру усердныхъ въ своихъ услугахъ и безтолково-надоѣдливыхъ въ докучныхъ распросахъ, грозныя покрикиванья Варвары Петровны и поддразниванія двадцати-лѣтняго ребенка Сенички, чай среди незнакомыхъ лицъ, — все это не разъ заставляло дѣтей плакать, особенно Сашу, которая, не видя своей няни, считала себя совершенно погибшею. Послѣ чая дѣти по вчерашнему усѣлись въ уголокъ знакомаго имъ дивана и молча, неподвижно, пробыли въ такомъ положеніи нѣсколько часовъ, словно одинокія птички въ гнѣздѣ, съ минуты на минуту выжидающія свою защитницу и кормилицу мать.

Гриша и Саша были погодки: Гришѣ минуло восемь лѣтъ, Сашѣ семь. Гриша былъ мальчикъ худой, болѣзненный, раздражительный; заброшенный и постоянно лишаемый не только порядочной пищи, но даже порядочнаго, свѣжаго воздуха, Гриша своимъ видомъ напоминалъ развѣ тѣхъ несчастныхъ дѣтей, какихъ паши нищіе обыкновенно таскаютъ съ собою по улицамъ для возбужденія жалости въ прохожихъ. Маленькій, сморщенный, кривоногій, съ щетинистыми волосами, клочками торчавшими на его головѣ и неподдававшимися ни щеткѣ, ни гребню, грязный, оборваный и неряшливый, — бѣдный мальчикъ такъ одичалъ въ домѣ отца среди всеобщихъ остротъ и глумленій, что постоянно смотрѣлъ на всѣхъ изподлобья, волченкомъ, и тотчасъ же закрывалъ лице руками или пряталъ куда нибудь голову, какъ только замѣчалъ, что кто нибудь изъ постороннихъ подходилъ къ нему, а тѣмъ больше заговаривалъ съ нимъ. Къ сестрѣ Гриша постоянно питалъ необыкновенную нѣжность: утѣшалъ ее, когда она плакала, или самъ плакалъ вмѣстѣ съ нею, размыкивая ея горе; готовъ былъ вцѣпиться зубами и даже вцѣплялся во всякаго, кто осмѣливался ее обидѣть; дѣлился съ сестрою послѣднимъ кускомъ и всегда охотно отдавалъ ей самую любимую свою игрушку, — дѣлая, впрочемъ, все это какъ старшій по отношенію къ младшему, что, напримѣръ, можно было видѣть хоть бы изъ того, что когда онъ замѣчалъ, что Саша упорствуетъ противъ какихъ нибудь доводовъ, представлявшихся мальчику слишкомъ резонными, тогда онъ ругалъ сестру дурою, скверною дѣвчонкою, мужичкою, а подчасъ награждалъ и кулаками. Старшинство и превосходство Гриши, впрочемъ, признавала отчасти и сама Саша, и когда, напримѣръ, она не могла, положимъ, отмстить какому нибудь обидчику собственными средствами, она всегда говорила: «погоди, вотъ ужо придетъ Гриша, онъ тебѣ задастъ!» Дѣйствительно, когда братъ узнавалъ, что та, кой-то или такая-то обидѣла его сестру, онъ тотчасъ съ яростью бросался на виновника, билъ его кулаками, плевалъ въ него, грызъ зубами, бодалъ головою, и хотя въ концѣ концовъ самъ же получалъ отъ болѣе сильнаго противника нѣсколько горячихъ шлепковъ, но все-таки отпрыгивалъ отъ него побѣдителемъ, нерѣдко со слезами произнося: «а,! что? съѣлъ?» Сиротство Гриши въ домѣ отца было гораздо печальнѣе сиротства его сестры, потому что Саша была сдана на руки нянькѣ, слѣдовательно все-таки имѣла около себя хоть какое нибудь живое существо; Гриша же находился подъ непосредственнымъ вѣдѣніемъ отца, весь уходъ котораго за ребенкомъ ограничивался лишь краткими, но внушительными, затрещинами, да пространными монологами и изложеніями глупѣйшихъ, quasi-нравственныхъ обязанностей, отъ которыхъ въ головѣ ребенка вѣчно носился какой-то туманъ. Дворня недолюбливала Гришу за то, что, но соображеніямъ дворни, онъ вовсе не походилъ на барченка: напримѣръ, голодный мальчикъ по разъ похищалъ съѣстное, часто потреблялъ запасы сахара, меду и ягодъ, попадавшіеся ему на глаза въ кладовой или другомъ какомъ мѣстѣ, — словомъ, по мнѣнію прислуги, велъ себя совершенно не но барски. Няня тоже не особенно жаловала ребенка за его «своеобычный ндравъ», какъ выражалась она, а преимущественно за его бирючество, и когда мальчикъ приходилъ въ дѣтскую, угрюмый и сосредоточенный, няня всегда выпроваживала его отъ себя, сурово приговаривая: «ну что ты, мужчинка, вѣчно къ бабамъ льнешь: али не можешь поиграть одинъ?» Гриша уходилъ, понуря голову, и цѣлые дни, одинокій, слонялся изъ угла въ уголъ, если только дѣтская изобрѣтательность не наталкивала его на какую нибудь работу, въ родѣ вырѣзыванья фигуръ изъ бумаги, выдалбливанья изъ гнилушки лодки, постройки дома изъ лучинокъ и проч. и проч. Но за то, посмотрите, какъ счастливъ былъ нашъ отверженный ребенокъ, когда доносилось до него изъ дѣтской ласковое слово, когда няня вмѣсто «поди отсюда!» говорила: «поди сюда!» О, такія минуты были для Гриши самымъ большимъ праздникомъ; тогда онъ совершенно терялъ голову! Онъ хваталъ все, что только попадалось ему подъ руку и скорехонько тащилъ въ дѣтскую. Онъ собиралъ и несъ съ собою разбросанныя по разнымъ угламъ скудныя свои игрушки, раскладывалъ передъ сестрой всѣ свои работы и изобрѣтенія, болталъ безъ устали, пѣлъ, свисталъ, прыгалъ, смѣялся и, наконецъ, когда усталая сестрица жмурила глазки и вяло лепетала: "я хочу спать, « — бирючекъ клалъ ея головку на свои колѣни и съ любовью нѣжнѣйшей матери, покрывая несчетными поцѣлуями глаза и щеки Саши, мурлыкалъ подъ однообразное жужжанье нянина веретена длинную сказку о томъ, какъ пошелъ козелъ за лыками, а коза за орѣхами, и какъ пришелъ козелъ съ лыками, а все нѣтъ козы съ орѣхами, нѣтъ козы съ калеными…

Саша представляла совершенную противоположность Гришѣ. Насколько Гриша былъ самостоятеленъ не по лѣтамъ, настолько она находилась въ полнѣйшей зависимости отъ няни и брата; насколько тотъ былъ серьезенъ, даже какъ бы грустенъ и ко всему впечатлителенъ, настолько она постоянно была весела, ровна и равнодушна къ окружающимъ, кромѣ тѣхъ же няни и частью брата — особенно же няни, представлявшей для Саши все. Саша не знала ни собственныхъ радостей, ни собственныхъ печалей: ея радости и печали были, какъ будто, радости и печали ея няни и, развѣ только въ нѣкоторыхъ случаяхъ, радости и печали брата, — но опять-таки не свои. Съ самыхъ раннихъ лѣтъ поступивши въ полное распоряженіе няни, окружившей ее возможнымъ баловствомъ и угожденіями, не зная суровыхъ воспитательныхъ пріемовъ отца, не знакома я съ тяжкимъ горемъ братпина одиночества, напротивъ хорошо или дурно, но все-таки наставляемая и оберегаемая на каждомъ шагу, — понятно почему Саша не имѣла и тѣни самостоятельности, ни капли своего „я“: это былъ какой-то кусокъ воска, изъ котораго няня, по собственной прихоти, вылѣпляла ту или другую фигурку, сообразно своимъ посильнымъ соображеніямъ. Развитіе Саши, поэтому, шло тупо. Въ семь лѣтъ сиротка-дѣвочка не могла дать себѣ отчета даже въ самыхъ незамысловатыхъ вещахъ: „няня такъ сказала“, „няня такъ велѣла“, — вотъ былъ ея обыкновенный отвѣта и себѣ, и другимъ. Наружность Саши была тоже не изъ красивыхъ (она вышла лицомъ въ мать): маленькій лобъ, широкое скулистое лицо, сѣрые и совершенно круглые глаза, толстый, лепешкою, носъ и крупныя, дурно очерченныя губы, — все это соединялось съ угловатостью движеній и какою-то мѣшковатостью и не обѣщало, чтобы изъ дѣвочки когда нибудь сложилась даже хотя бы миловидная женщина. За то костюмъ Саши былъ гораздо пригляднѣе костюма Гриши, разумѣется, уже потому, что за чистотой и опрятностью его зорко приглядывала сама няня. Отца Саша видѣла очень рѣдко и всѣ ея понятія объ этой главѣ ограничивались лишь тѣмъ, что какъ было ей приказано няней, при встрѣчѣ съ отцомъ нужно было цѣловать у него руку, знала она также, что папа часто бьетъ Гришу, а Гриша плачетъ, да еще. пожалуй, помнила, что ежедневно во время утреннихъ и вечернихъ молитвъ нужно произносить докучное: „прости, Господи, согрѣшенія папаши!“ — такъ „няня велѣла“. Объ матери, послѣ которой дѣвочка осталась трехъ или четырехъ-лѣтнеи малюткой, Саша только и знала, что она умерла, то есть, по толкованію няни: „закрыла глазки и такъ совсѣмъ бай-бай; а ее взяли да и похоронили.“ — А что это такое похоронили? спрашивала дѣвочка. „А въ землю зарыли, матушка.“ — А зачѣмъ? — „А вотъ будешь любопытничать, такъ придетъ буканъ да гамъ-гамъ! — и съѣстъ!“ повершила няня, и разговоръ, разумѣется, прекращался тотчасъ же.

Вообще мы должны замѣтить, что для предстоявшихъ самодуропедагогическихъ экзерцицій Варвары Петровны, дѣвочка была совершенный кладъ: изъ Саши, если только съумѣть захватить ее въ руки, предстояло выдѣлать такой рѣдкій экземпляръ безразличія, передъ которымъ со временемъ поблѣднѣетъ даже самъ пресловутый сынокъ мадамъ Землиной, престарѣлый мальчикъ Сеничка.

Между тѣмъ время въ домѣ Землиныхъ все идетъ да идетъ…

Варвара Петровна усердно работаетъ что-то въ своемъ кабинетѣ, дѣти по вчерашнему безмолвно сидятъ на диванѣ, Сеничка у себя ловко пускаетъ разъ за разомъ волчекъ, ожидая завтрака, Михаилъ Аркадьевичъ дочитываетъ генераловъ, — словомъ колесо жизни вертится на славу!

Около двѣнадцати часовъ явилась, наконецъ, вызванная письмомъ и нетерпѣливо ожидаемая пріятельница Варвары Петровны, Зоя Александровна. Варвара Петровна приняла ее въ гостиной.

— Ахъ, какъ стыдно! какъ стыдно! забормотала хозяйка, плавно подвигаясь на встрѣчу гостьѣ: — Очень стыдно!

Зоя Александровна, за которой, какъ вообще за всякой свѣтской женщиной, водились-таки кое-какіе грѣшки по части амура, вдругъ оторопѣла отъ такого привѣтствія; особенно сконфузилась она, встрѣтивъ въ упоръ уставленный взглядъ хозяйки, и уже заранѣе положила было, что вѣроятно выплыло наружу какое-нибудь изъ многочисленныхъ ея похожденій.

— Какъ? что? торопливо забросала вопросами Зоя Александровна, краснѣя до ушей и цѣлуясь съ Варварой Петровной.

— Стыдно забывать своихъ добрыхъ знакомыхъ, — вотъ что!

У гостьи какъ гора упала съ плечь.

— Ну, если только-то, такъ это еще ничего! захохотала Зоя Александровна и, приложивъ палецъ къ губамъ, тревожно оглядѣлась вокругъ: она боялась, чтобы кто нибудь не подслушалъ.