Дело 1868 (ДО)

I

Русскій народъ издавна имѣлъ наклонность къ бродяжеству, порожденную особенными условіями его исторической жизни. Сначала пустота и обширность территоріи, которую онъ занималъ, естественно влекла его отъ центра въ мѣстамъ незанятымъ. Государственный складъ старой Руси, полный неустройствъ и притѣсненій всякаго рода, споры независимыхъ княжествъ съ Москвою, вызвали обширныя эмиграціи на украйны, и затѣмъ во все продолженіе исторіи народъ искалъ предчувствуемой имъ свободы въ бѣгствѣ. Побѣги составляли единственное средство избавиться отъ дурной обстановки и тягостной жизни въ обществѣ. Какъ въ древней, такъ и въ новой Руси побѣгъ и бродяжество были единственнымъ протестомъ личности противъ стѣснявшихъ ее всякаго рода обстоятельствъ. Тяжело ли было русскому человѣку отъ крѣпостнаго права, давилъ ли его воевода, брали ли его въ войско, начинали ли записывать въ податной подушный окладъ, запрещали ли исповѣдывать старую вѣру, накладывали ли тяжелую подать, голодъ ли приходилъ, бѣдность ли душила, семья ли одолѣвала — онъ дѣлалъ одно — бѣжалъ и бѣжалъ. Обиліе какъ историческихъ терминовъ, такъ и ходячихъ нынѣ, для характеристики бѣгствъ показываетъ близкое знакомство народа съ этимъ дѣломъ. Какъ прежде, такъ и нынче тысячи людей любятъ бродить по пространству необъемлемаго русскаго царства. Можно сказать, что русскій народъ воспитался въ бѣгахъ, на его почвѣ выработалась даже дикая религія бѣгства (бѣгуны). Въ историческомъ значеніи эти побѣги, можетъ быть, составляли болѣе пассивную, чѣмъ активную сторону народной жизни. Во всякомъ случаѣ, приступая къ разбору подобнаго явленія въ современной жизни, мы должны коснуться исторической стороны вопроса о бродяжествѣ въ Россіи.

Древняя Русь почти вся состояла изъ бродячихъ людей; конецъ бродяжеству, по крайней мѣрѣ, въ сословіи земледѣльцевъ и работниковъ думали положить прикрѣпленіемъ крестьянъ къ помѣщичьей землѣ, но эта мѣра нисколько не искоренила бродяжества. Ея непосредственнымъ результатомъ было обращеніе массы народа въ рабство, что въ свою очередь и способствовало усиленію вѣковой страсти народа къ бродяжеству съ тою только разницею, что теперь оно стало предъ закономъ преступленіемъ. Бродяжеству также помогъ новый государственный строй Россіи. На развалинахъ стараго порядка строилось сильно централизаціонное государство, обращавшее народъ подъ власть воеводъ и круто дисциплинировавшее распущенную массу. Это порождало новыя эмиграціи и усиливало старыя. Бродячіе люди всякаго сорта воздавали казачество на украйнахъ, на Днѣпрѣ, Дону, Волгѣ, Терекѣ и Яикѣ. Чуть не вся Русь разбрелась врозь, и повалила въ Польшу, Турцію, на югъ и въ сѣверо-восточные лѣса. Неудовлетворительное состояніе крестьянства, посады и села, обремененные повинностями, пошлины; таможни, злоупотребленія воеводъ и служилыхъ людей, дурное правосудіе, правежъ и пытки дѣлали жизнь для населенія невыносимою и гнали его. «Причины шатанія и побѣговъ лежали во внутреннемъ организмѣ гражданскаго порядка, говоритъ Костомаровъ; побѣги были до того обыкновенны, что въ челобитныхъ жители угрожали правительству, что разбредутся въ рознь». Соловьевъ, въ своей исторіи, точно также довольно картинно рисуетъ печальное положеніе тогдашней бѣгущей во всѣ стороны Руси. Время междуцарствія, расколы, наборы Петра, бироновщина, самоуправство временщиковъ, безурядица по смерти Петра I до Елизаветы Петровны и ея слабое управленіе — все способствовало къ побѣгамъ. Крестьяне крѣпостные, дворцовые, архіерейскіе и монастырскіе бѣгали непрестанно. Широкимъ потокомъ стремилось бѣгущее населеніе, цѣлыя деревни становились безлюдными — и такихъ насчитывали десятками. Напротивъ сѣверовостокъ и юговостокъ населялись. На Тралѣ, въ Оренбургѣ и Астрахани оказалось такъ много бѣглыхъ и пришлыхъ, что если бы ихъ вывести, то на Уралѣ всѣ заводы остановились бы, въ оренбургской губерніи надобно было опустошить цѣлыя слободы, а астраханская почти вся состояла изъ «сходцевъ». Правительству только оставалось признать существующій фактъ и оставить бѣглецовъ на новыхъ мѣстахъ ихъ поселеній: такъ оно и распорядилось со всѣми, кто бѣжалъ до ревизіи 1719 г. Однакожь подобныя распоряженія были исключеніемъ. Напротивъ, думали удерживать бродяжество изданіемъ строгихъ мѣръ: «за бѣглыми отправляли сыщиковъ, говоритъ Костомаровъ, ловили, били кнутомъ и водворяли на прежнихъ мѣстахъ, но усиленная ловля бѣглецовъ не прекращала бродяжничества, а произвела только разбойничество. Пойманные и водворенные облагались большею повинностію и потому снова бѣжали, соединялись для защиты и составляли разбойничьи шайки. Во второй половинѣ XVII столѣтія разбои особенно усилились. Люди оставившіе трудъ, праздные, гонимые и ожесточенные естественно видались на воровство и грабежъ въ своей безконтрольной бродячей жизни. Бродяжескія шайки казаковъ, такимъ образомъ, бушевали на украйнахъ государства, разбивая ка-. раваны, а внутри шайки воровъ грабили крестьянство. Общество разъѣдала какая-то анархическая борьба однихъ элементовъ противъ другихъ и дѣлала жизнь небезопасною и бѣдственною. Бродяжество самымъ неблагопріятнымъ образомъ отзывалось на всемъ гражданскомъ строѣ остальнаго осѣдлаго общества». Изъ многочисленныхъ шаекъ бѣглыхъ составлялись даже цѣлыя арміи. Такъ, въ 1603 году, Хлопка Косолапый, во главѣ такой бродяжеской арміи, является самозванцемъ и идетъ на Москву. Въ 1724 году шайка въ тысячу человѣкъ подъ начальствомъ бѣглаго солдата Клопова въ пензенской губерніи строитъ крѣпостцу. Бродячіе же элементы дали готовую силу для Стеньки Разина и пугачовщины. Но въ то время, когда бродяжеству невидимому становилось уже тѣсно въ Россіи, одна изъ бродячихъ шаекъ героически ринулась за Уралъ, и открыла новый міръ и новый просторъ для бѣглыхъ.

Стѣсняемое бродяжество получило тогда право гражданства въ Сибири, и на первыхъ порахъ развивалось въ ней совершенно свободно, какъ и въ древней Руси. Новая страна, представлявшая свободную жизнь безъ властей и контроля, съ готовыми землями и промыслами, была такъ обольстительна, что въ нее народъ кинулся массами, а сѣверо-восточныя губерніи Россіи стали наоборотъ пустѣть. Сначала правительство смотрѣло на эти переселенія благосклонно, поощряя колонизацію новопріобрѣтенныхъ земель, но скоро оно замѣтило, что переселенія угрожаютъ увлечь чуть не все крестьянство, что деревни пустѣютъ, цѣлыя тысячи тяглыхъ людей исчезаютъ безслѣдно, переваливъ за Уралъ, въ лѣсахъ и пустыняхъ Сибири. Скоро оно ограничило колонизацію только одними вольными гулящими людьми, бобылями и захребетниками, запретивъ перемѣщаться тяглымъ людямъ. Для удержанія переселенія крестьянства въ Сибирь поставлены даже были «заставы крѣпкія. Но это, разумѣется, не превратило движенія. Сибирь представляла, какъ по своимъ физическимъ условіямъ, такъ и по малочисленности населенія, превосходный пріютъ для бродяжества. Темныя тайги и урманы, скалистыя и трудно-проходимыя горы Алтая и Саяновъ, неизвѣданныя и неоткрытыя мѣста — все благопріятствовало побѣгу. Сибирь сдѣлалась притономъ раскольниковъ, которые создавали здѣсь скиты, деревни и такъ разростались и утверждались, что правительство, наконецъ, перестало ихъ ссылать сюда. Крѣпостные крестьяне здѣсь искали убѣжища во все время крѣпостнаго права. Сюда уходили бѣглые солдаты и преступники. Они дѣлались промышленниками-звѣровщиками, а иногда и работниками у жителей. Такіе бродячіе люди разнаго сорта назывались „гулящими людьми“. Они были типомъ тогдашняго колонизаторства, — піонерами колонизаціи, и всегда образовывали линію, по которой должно было идти дальнѣйшее осѣдлое заселеніе. Они занимали лѣса, строили избушки и приступали къ звѣриному промыслу. Люди одинокіе, бобыли, вызванные сюда или нуждой или стѣсненіями, не боялись опасностей и шли, не останавливаясь передъ трудностями. Люди закаленнные въ нуждѣ, они не заботились о завтрашнемъ днѣ и продолжали питать антипатію къ прочной осѣдлой жизни. Этотъ духъ непостоянства увлекалъ ихъ впередъ въ завоеванныя пустыни, а нужда и голодъ не позволяли сидѣть сложа руки. Но бродячее населеніе не ограничивалось только одними пришельцами. Селимые и водворяемые въ Сибири на правахъ гражданства, послѣ непродолжительнаго отдыха начинали испытывать тѣ же неудобства, которыя гнали ихъ изъ Россіи. Имъ часто приходилось едва ли еще не хуже. Воеводы вдали отъ контроля высшаго правительсва были необузданнѣе и своевольнѣе, поборовъ и гнета было еще болѣе, и жизнь становилось еще тяжелѣе, а повинности въ неустроившемся обществѣ еще тягостнѣе. Крестьяне и здѣсь стали прикрѣпляться; они приписывались къ заводамъ и монастырямъ. Все это вызвало и здѣсь уходы и скитальчество. Жители разсыпались по лѣсамъ и промысламъ, такъ что трудно было отличить гражданина отъ бѣглаго. По мѣрѣ заселенія и введенія осѣдлости въ краѣ, все бѣглое и промышленное населеніе двигалось въ глубь еще неизвѣданныхъ мѣстностей и гнѣздилось по окраинамъ, скрываясь отъ надзора. Только въ половинѣ прошлаго столѣтія, когда крестьянство стало переходить отъ звѣроловной къ земледѣльческой промышленности, когда въ краѣ утвердилось прочное управленіе вмѣстѣ съ кое-какой гражданственностью, правительство контролируетъ скитаніе и стремится ловить бѣглыхъ, но темные лѣса и пустыни въ тысячи верстъ все еще даютъ широкій пріютъ и не позволяютъ властямъ услѣдить за бродяжествомъ. Оно скрывается все глубже и глуже., Въ вершинахъ Бухтармы между скалъ создаются деревни бѣглыхъ, въ лѣсахъ гнѣздятся скиты, привлекая крестьянъ раскольниковъ. Такъ создались деревни каменщиковъ въ 1760 г., скитъ чернеца Некрасова на Убѣ въ 1760 же году, или подобный же, основанный чарыжскими крестьянами на той же р. Убѣ. Кромѣ того все прошлое столѣтіе на Барабѣ, по всей южной Сибири, на Карасунѣ, Ульбѣ, Убѣ и Бухтармѣ разсыпались промышленныя избушки, открытыя для бѣглыхъ. Ямщичьи зимовья были такими, же притонами. Правительство начинаетъ борьбу съ бѣглыми и бродящими, принимая противъ нихъ жестокія и карательныя мѣры. Крестьяне, бродившіе ранѣе свободно, наказываются за переходъ границы указомъ 1743 года свыше 40 лѣтъ отъ роду кнутомъ, а моложе плетьми. Отлучившіеся отъ мѣста приписки отыскиваются. Такъ промеморіей 1762 года начальство волыняно-воскресенскихъ горныхъ заводовъ объявляетъ объ отлучившихся 114 подзаводскихъ крестьянахъ, не взявшихъ паспортовъ и скитающихся неизвѣстно гдѣ, и такъ какъ люди закабаляютъ себя: часто купцамъ въ работы, то просятъ ихъ не держать, а выслать. Зимовщикамъ по дорогамъ дается инструкція бѣглыхъ не держать, ночлега не давать и представлять начальству. Сверхъ того посылаются военныя команды, чтобъ по дорогамъ и лѣсамъ ловить бѣглыхъ. Начались поиски — и въ прошломъ столѣтіи возникаетъ цѣлая масса дѣлъ о разныхъ личностяхъ, находившихся въ бѣгахъ. Забираются крестьяне, ходящіе на рыбныя ловли въ степи, на хмѣлеваніе и за звѣроловствомъ на линію, берутся крестьяне, жившіе по лѣсамъ по десяти и двадцати лѣтъ, такъ Устюжанинъ изъ Тары или подзаводскій крестьянинъ Березовскій, шедшій по казенной надобности, но увлекшійся соболинымъ промысломъ и оставшійся въ лѣсахъ, какъ бродяга. Попадаются бѣглые ямщики, преступники изъ ссыльныхъ, солдаты изъ полковъ и всякіе другіе. Подъ вліяніемъ преслѣдованія образовался уже не такой мирный типъ бѣглыхъ. Въ 1747 году берутъ съ оружіемъ въ рукахъ шайку полупромышленниковъ, полуразбойниковъ, предводимую Селезневымъ; она отчаянно сопротивлялась, и ее можно было захватить только послѣ рѣшительнаго боя. Затѣмъ безпрестанно являются донесенія о шайкахъ бродягъ, дѣлающихъ нападенія на деревни для грабежа, отстрѣливающихся отъ командъ и упорно защищающихся. На Карасунѣ, устроилась цѣлая колонія бѣглыхъ; ее розыскивали по показаніямъ казака Нагибина въ 1759 году и взяли послѣ сильнаго упорнаго сопротивленія. Разбои долго еще свирѣпствовали но Сибири въ концѣ прошлаго и началѣ нынѣшняго столѣтій. Это было явное послѣдствіе преслѣдованій, но вмѣстѣ съ тѣмъ, съ заселеніемъ Сибири бродяжество уже имѣло менѣе простора и свободы. Бродяги и бѣглецы не могли свободно скрываться и большая часть изъ нихъ должна была снизойти до участи воровъ и нищихъ. Уже въ 1762 году взятые бѣглый: ямщикъ съ барабинской степи и бѣглый оренбургскій солдатъ Пономаревъ пробираются по деревнямъ ночами, воруютъ по погребамъ на пропитанье и отгоняютъ лошадей. Въ 1762 году пойманный тобольскій солдатъ Батеневъ съ товарищами показываетъ, что скрывались они по избушкамъ, проходя по деревнямъ нищенствовали или нанимались работать; такъ шили они на Барабѣ у мужика шубу три дня. Словомъ, складывался уже другой типъ бѣглецевъ, типъ паразитствующій, приниженный, занимающійся воровствомъ и скрывающійся между осѣдлымъ населеніемъ.

Изъ этого мы видимъ, что какъ въ Россіи, такъ и въ Сибири существовали одинаковые переходы бродяжества. Сначала оно имѣетъ полную свободу, потомъ, подъ вліяніемъ запрети, превращается въ бѣглыхъ и преслѣдуемое проявляетъ свою дѣятельность безчинствами и разбоемъ. Съ введеніемъ же гражданственности, бродяжество принимаетъ характеръ воровства и паразитизма. При дальнѣйшемъ развитіи государственнаго порядка и улучшеніи общественной организаціи оно должно было уменьшиться и, наконецъ, совершенно исчезнуть. Къ этому бродяжество приходитъ нынѣ въ Россіи, къ тому же оно приближалось въ Сибири въ прошломъ столѣтіи. Но затѣмъ здѣсь явились особенныя обстоятельства, отчасти измѣнившія характеръ бродяжества, усилившія его новымъ элементомъ, и потому увеличившія число его членовъ. Въ самомъ дѣлѣ нынѣ, когда мы видимъ въ Россіи бродяжество довольно слабымъ, стѣсненнымъ и тщательно скрывающимся отъ правосудія, въ Сибири оно живетъ довольно свободно, получивши своего рода право на существованіе, рядомъ съ осѣдлою гражданственностью. Причины, увеличившія снова бродяжество и поддерживающія его донынѣ въ Сибири, это ссылка. По мѣрѣ того, какъ уничтожалось вольное бродяжество народа, въ Сибири создавалась новая форма его ссыльная, принявшая свой оригинальный характеръ.

Ссылка въ Сибирь завелась давно, но прежде она была въ небольшихъ размѣрахъ. Она началась въ 1658 году посылкою воровъ и разбойниковъ, приговоренныхъ къ отсѣченію руки. Съ 1686 г. стали ссылать бродягъ, бунтовщиковъ, мятежныхъ псковичей, жителей Углича, крамольныхъ стрѣльцовъ. Число ссылаемыхъ увеличилось особенно съ 1754 г., съ отмѣной смертной казни, но постоянно установилось только въ нынѣшнемъ столѣтіи. Въ 1807 г. было учреждено общее по колодницкой части присутствіе въ Тюмени. Въ 1823 г. учрежденъ приказъ о ссыльныхъ въ Тобольскѣ. Съ учрежденіемъ его являются положительныя свѣденія о числѣ ссыльныхъ. По статистическимъ отчетамъ видно, что съ 1822 по 1852 г. сослано было 200,000 человѣкъ обоего пола разныхъ званій. Съ 1852 по 1868 годъ число это по разсчету должно было увеличиться еще на 150,000 человѣкъ, т. е. въ 46 лѣтъ прибыло въ Сибирь всего около 350,000 ссыльныхъ. Ссылка по самому своему характеру не могла быть слишкомъ благопріятною для осѣдлости. Она наводняла Сибирь людьми, шедшими по неволѣ, большею частію безъ семействъ, крайне предубѣжденными противъ здѣшней жизни, безнравственными и малоспособными къ труду, которые притомъ ставились здѣсь нарочно въ дурныя экономическія условія, какъ люди наказанные. Поэтому-то ссылка необходимо увеличила въ поразительныхъ размѣрахъ бродяжество. Ссыльные не могли обѣщать прочной осѣдлости и по своему характеру и по неудовлетворительности ихъ обстановки на поселеніи, и въ особенности на каторгѣ. Большая часть ихъ потому и ссылалась, что неспособна была въ гражданственности и труду на своей родинѣ. Страна же, такая какъ Сибирь, требующая и по климату, и по нетронутости почвы, упорныхъ и неутомимыхъ физическихъ усиліе, не могла имъ нравиться. Они были лишены наиболѣе благородныхъ мотивовъ труда и къ нему могли побудить ихъ лишь крайняя нужда и голодъ. Труда они избѣгали до послѣдней возможности и прежде чѣмъ обратиться къ нему, разумѣется, изыскивали всѣ средства для пропитанія, къ которымъ прибѣгаютъ люди, нечувствующіе пользы и разумности труда и получившіе къ нему отвращеніе. Гораздо легче пуститься въ легкое наживаніе денегъ разными предосудительными способами: обманами, кражей, попрошайничествомъ, нищенствомъ и бродяжествомъ, нежели рѣшиться заняться тяжелымъ трудомъ. Ссыльные одинаково прибѣгали ко всѣмъ этимъ средствамъ. Сибирское бродяжество, такимъ образомъ, концентрировало и довольно рельефно выражало всѣ дурныя стороны ссылки, и было продуктомъ ея. Мы постараемся въ этомъ этнографическомъ очеркѣ показать настоящій характеръ сибирскаго бродяжества.

По оффиціальнымъ отчетамъ мудрено составить общую цифру ловимыхъ бѣглыхъ. Ихъ могла бы свести въ общему итогу одна администрація, но къ сожалѣнію даже попытокъ къ этому не дѣлается или, по крайней мѣрѣ, о нихъ не публикуется. Сами по себѣ мѣста, могущія доставить цифры, какъ тюремные комитеты, остроги, экспедиціи, о ссыльныхъ, приказы и т. п. учрежденія въ собранію свѣденій ничѣмъ не побуждаются, а губернскіе статистическіе комитеты ограничиваются только той программой, которую имъ даетъ центральный статистическій комитетъ. Старыми оффиціальными данными, разбросанными въ разныхъ мѣстахъ, не рѣшаемся руководствоваться какъ мало заслуживающими довѣрія, а приведемъ цифры изъ нашихъ собственныхъ наблюденій, вынесенныхъ изъ изученія острожной жизни. Надобно замѣтить, что всѣ сибирскіе остроги, сюда же слѣдуетъ причислить и пермскій, какъ пограничный, запружены бродягами. Тобольскій, омскій, томскій и иркутскій остроги, а въ особенности, Маріинскій, Каинскій, лежащіе на бродяжескомъ трактѣ, наполнены почти исключительно бродягами. Острогъ, который былъ доступенъ нашимъ наблюденіямъ, также содержалъ большую часть этого ссыльнаго бродячаго населенія. Въ 1865—6 годахъ доходило бродягъ здѣсь до 500 на 100 крестьянъ и мѣщанъ. Въ 1867 г. перебывало въ годъ 1367 арестантовъ, изъ нихъ большинство бродяги. Составъ бродяжескаго населенія показываетъ, что они большею частію изъ сосланныхъ на поселеніе, съ заводовъ, рудниковъ и дезертиры. Но число бродягъ по острогамъ должно считаться mimum’омъ ихъ настоящаго, бродящаго по Сибири числа — это только бродяги, попавшіе за обнаруженныя преступленія во время свитальчествъ или взятые по поводу разныхъ розысковъ преступленій, совершенныхъ бродягами же. Большая часть этихъ скитальцевъ ходитъ свободно и безпрепятственно — стоитъ только пошарить въ любой волости, чтобы найдти сотни такого проходящаго неизвѣстно куда, и неизвѣстно откуда народу. Въ 1867 г. въ юдинской волости тобольской губерніи, по случаю убійства трехъ проѣзжихъ монахинь, набрали облавами до 400 человѣкъ бродягъ. Въ той же губерніи въ кулачинской волости (первая станція отъ Омска), по случаю убійства еврейскаго семейства, взято было до 200 бродягъ. Къ острогу разомъ подвозили по десяти и болѣе подводъ съ этимъ людомъ. Забираніе по деревнямъ прекращается иногда только вслѣдствіе предписанія земскаго начальства, — садить некуда, остроги переполняются наловленными арестантами. Какъ велико число кочующихъ по волостямъ и округамъ мы предоставляемъ судить по слѣдующимъ разсказамъ бродягъ. Они говорятъ, что въ 1864 г. около Иркутска по разнымъ волостямъ зимовало до 4000 бродягъ. Около Верхнеудинска ихъ было одно время 500. Близь одной деревни иркутской губерніи въ 400 человѣкъ жителей, зимовало по избушкамъ до 200 бродягъ. Тамъ, гдѣ лежитъ бродяжескій трактъ но большой дорогѣ, проходитъ чрезъ деревню лѣтомъ по 30, 40 и даже 60 бродягъ, да и зимою случается человѣкъ по 20. Иркутская губернія наиболѣе обильна числомъ бродягъ, какъ имѣющая нѣсколько казенныхъ заводовъ и благодаря проходящему чрезъ нее пути изъ Забайкалья, гдѣ еще больше заводовъ и рудниковъ. Въ селеніяхъ енисейской губерніи число бродягъ также значительно, хотя часть ихъ и отвлекается на пріиски. Въ 1866 г. въ каинскомъ округѣ зимовало ихъ 400 человѣкъ. На большомъ трактѣ, на одной мельницѣ по случаю какой-то задержки въ проходѣ, ихъ скопилось де 200 человѣкъ. Черезъ деревни лѣтомъ здѣсь также проходятъ отъ 40 до 60. Въ томской губерніи бродяжество также распространено, хотя и болѣе разсыпано по губерніи, такъ какъ тѣ, которые хотятъ остаться въ Сибири, далѣе нейдутъ. Въ укромныхъ мѣстахъ, по лѣсамъ, даже создаются цѣлыя деревеньки изъ бродягъ; такъ мнѣ разсказывали о деревнѣ въ 30 дворовъ на одной рѣчкѣ въ томской губерніи.

Цифру всѣхъ бродящихъ по Сибири однако опредѣлить трудно, но во всякомъ случаѣ многіе весьма вѣроятные факты показываютъ, что число это громадно. Едва ли мы ошибемся, если положимъ такого народа въ Сибири отъ 20,000 до 30,000 человѣкъ. Эта цифра заслуживаетъ вниманія, тѣмъ болѣе, что бродяжество не только не уменьшается, но новыми ссылками постоянно пополняется я увеличивается. Ссыльные, ловимые снова, отправляются на заводы и снова бѣгутъ оттуда. Такимъ образомъ, отъ востока Сибири до Урала идетъ постоянный бродяжескій perpetuum mobile.

Явленіе бродяжества, по нашему мнѣнію, заслуживаетъ изслѣдованія по многимъ причинамъ; во первыхъ, оно обращаетъ на себя вниманіе, какъ участь нѣсколькихъ тысячъ людей, ведущихъ жалкую, случайную жизнь. Вынужденные обстоятельствами идти въ бѣга, они обрекаютъ себя къ этому на цѣлую жизнь. Ловимый и ссылаемый постоянно, онъ такъ и сякъ спасается отъ наказаній и, проводя часть своей жизни въ бѣгахъ, проводитъ остальную въ острогѣ и каторгѣ. Такъ тянется цѣлая жизнь его. Онъ убьетъ всю ее на отысканіе призрачной свободы, выбьется изъ силъ, но какъ въ заколдованномъ кругу не можетъ найдти ея. Стараясь выбиться изъ Сибири, онъ неминуемо схватывается полиціей или населеніемъ, когда готовъ уже выйдти за ея границы. Это отравляетъ ему дальнѣйшую жизнь, дѣлаетъ его ожесточеннымъ, озлобленнымъ, безпокойнымъ. Постоянная оппозиція въ душѣ противъ общества и властей не потухаетъ въ немъ, а по мѣрѣ препятствій только разгарается и превращается иногда почти въ бѣшенство. Самые энергичные члены бродяжества борятся съ своей судьбой цѣлую жизнь на смерть и вымѣщаютъ свою злобу на всемъ, что имъ попадется на пути. Какъ отдѣльно страдающая личность, бродяга достоинъ — состраданія, какъ лицо деморализированное — психическаго анализа. Біографіи подобныхъ личностей достойны вниманія и онѣ не разъ встрѣчались въ нашей литературѣ — жалко только, что въ нихъ увлекались одной романической стороной дѣла. Еще замѣчательнѣе тотъ бытъ, который сложился у этихъ людей, связавъ ихъ въ отдѣльное сословіе, живущее независимо и слѣдующее своимъ правиламъ и принципамъ. Въ цѣломъ оно представляетъ довольно грандіозное явленіе, захвативъ тысячи людей, создавъ имъ особую жизнь, слѣдующую своимъ законамъ причинности. Массы этого бродячаго населенія создали интересы своей корпораціи, свои нравы, обычаи, поэзію, преданія, мифы и свое законодательство. Они завоевали себѣ извѣстныя права у общества, которыя удерживаютъ до нынѣ и за которыя борятся съ крестьянствомъ. Потому тѣмъ большаго вниманія заслуживаютъ они по вліянію на страну, гдѣ блуждаютъ, предъ которой не принимаютъ никакихъ обязательствъ, и на общество, на счетъ котораго живутъ. Охарактеризовать это вліяніе составитъ главную нашу задачу.

II

Какъ ни разнообразны причины бродяжества, вслѣдствіе индивидуальныхъ побужденій каждой личности и разнохарактерности обстановки субъекта, но ихъ можно все-таки формулировать. Понятно, что общая основная причина скрытной бродячей жизни есть неудовлетворительность окружающей обстановки, въ которую поставленъ человѣкъ, бѣдность, нужда, голодъ, желаніе избѣжать наказанія за преступленія и т. п. Такъ какъ въ Сибири по преимуществу бродяжничаютъ ссыльные каторжные, ссыльные поселенцы и дезертиры, то мы и будемъ говорить только о нихъ. Большая часть ссыльныхъ, является въ Сибирь уже со всѣми задатками къ бродяжеству, съ рѣшимостью на это и съ готовыми планами бѣгства.

Болѣе всего побужденій къ бѣгамъ существуетъ, конечно, у каторжныхъ. Первый побѣгъ каторжныхъ объясняется страхомъ наказанія и желаніемъ избавиться долголѣтней каторги, наложенной за преступленіе, подвергшее его ссылкѣ. Часто бѣгутъ съ дороги, изъ остроговъ и едва добравшись до завода. Бѣгство имѣетъ цѣлью не постоянное бродяжество, а желаніе послѣ поимки показаться поселенцемъ, солдатомъ или просто непомнящимъ, а не каторжнымъ. Такое стремленіе улучшить судьбу очень естественно въ ссыльномъ человѣкѣ и рѣдкій его не желаетъ. Во время бродяжества и въ острогахъ подыскивается случай сослаться на какое нибудь лицо и затѣмъ совершается побѣгъ, имѣя въ виду, что во время слѣдующей поимки бѣжавшій дастъ новыя показанія и перемѣнитъ свою участь. Это удается и нѣтъ. Выходятъ ложныя справки, т. е. показанія не подтверждаются, клейма обнаруживаются, знаки прежняго наказанія также уличаютъ, и вотъ приходится отвѣчать за побѣгъ какъ каторжному, хотя иногда и неоткрывшему завода или рудниковъ, куда онъ былъ прежде сосланъ. Снова ищется случай бѣжать и вновь показаться на кого нибудь, снова неудается и такъ идетъ у нѣкоторыхъ цѣлая жизнь по необходимости въ бѣгахъ и бродяжествѣ. Все здѣсь зависитъ отъ перваго побѣга, неудача котораго затягиваетъ въ дальнѣйшіе побѣги по необходимости. Стремленіе къ исправленію личности посредствомъ наказанія не всегда достигается; наказаніе, опредѣляемое на 30, 40 лѣтъ и безъ срока, разумѣется, не можетъ исправить человѣка, которому рѣшительно все одно — наказываютъ его или нѣтъ. Не видя конца своему наказанію, онъ ищетъ спасенія только въ побѣгѣ. Такъ образуются вѣчные бродяги. Мы сказали, что долговременные сроки вынуждаютъ побѣгъ, поэтому наложеніе наказанія за первое преступленіе, обрекающее преступника на ссылку, всегда рѣшаетъ его дальнѣйшую судьбу. Въ этомъ случаѣ, чѣмъ строже наказаніе и долголѣтнѣе срокъ работъ, тѣмъ болѣе представляется шансовъ къ побѣгу личности и тѣмъ менѣе возможности къ ея исправленію. Это не теорія, а законъ, выработанный жизнью бродяжества. Изъ сотенъ примѣровъ того, какъ дѣлались бродягами вѣчными люди еще способные къ исправленію, или какъ дѣлаются такими отчасти скромные и неприносящіе зла, мы приведемъ хоть слѣдующіе. Былъ въ Москвѣ купеческій сынъ, человѣкъ молодой, честный и скромный, но онъ имѣлъ необыкновенно-пылкій характеръ. Разъ сидѣлъ онъ на вечерѣ съ своими товарищами въ холостой компаніи. Велась бесѣда о женщинахъ: Одинъ изъ купеческихъ дѣтей сдѣлалъ неприличные намеки на сестру С*. С*, проситъ перестать говорить объ этомъ. Товарищъ продолжаетъ, забавляясь надъ скромнымъ С*. Наконецъ С* требуетъ, чтобы наглецъ замолчалъ, тотъ не унимается. Тогда оскорбленный и возмущенный С* кидается на оскорбителя и такъ его хватилъ въ голову, что тотъ покатился на полъ. Я хотѣлъ просто побить его, но случайно убилъ человѣка. Онъ въ отчаяньи и проситъ послать за полиціей. Входитъ квартальный и начинаетъ ругать С*, клеймя его названіемъ убійцы, душегубца и пр. Тотъ стоитъ блѣдный, съ понуренной головою. Квартальный на него наступаетъ. «Оставьте меня, я и безъ того несчастный»! говоритъ С*. Но квартальный продолжаетъ свое, наконецъ толкаетъ С*. Тогда преступникъ вскрикиваетъ: «А! если ты не понимаешь моего несчастія — такъ вотъ тебѣ!» За тѣмъ ударилъ квартальнаго, сшибъ его съ ногъ и началъ топтать ногами. Начался процессъ «стараго суда». За нечаянное, ненамѣренное убійство С*, вышло покаяніе, а за покушеніе убить полицейскаго чиновника во время исполненія имъ обязанностей службы, онъ былъ осужденъ на 12 лѣтъ въ каторжную работу. И вотъ этотъ купеческій сынъ идетъ на каторгу недовольный, протестующій въ глубинѣ души. Скоро тяжелая жизнь и пылкій характеръ вызываютъ его на ожесточеніе. Онъ связываетъ свою судьбу съ такими же какъ и онъ ожесточенными и отчаянными людьми и бѣжитъ. Затѣмъ уже возврата нѣтъ. Онъ ловится; ссылается, снова бродяжитъ. Онъ принялъ бродяжескую профессію монетчика и обманщика. Ему было еще только 40 лѣтъ, когда онъ сдѣлалъ уже четыре побѣга съ каторги, говорилъ, что выходилъ пѣшкомъ бродяжа и идя по этапамъ до 40,000 верстъ (въ Сибири это не мудрено) и послѣдній разъ ссылался на 44½ года въ работу. Ему предстояло еще нѣсколько разъ бѣжать въ свою жизнь. Этотъ человѣкъ былъ не грубый каторжникъ, у него на душѣ не лежало тяжкихъ преступленій, обманывать его вынуждала скитальческая жизнь. До сихъ поръ онъ сохранилъ сильную логику, душу способную чувствовать все хорошее и обладалъ завиднымъ даромъ краснорѣчія. Въ острогахъ его считали юристомъ и умницей. Другого я зналъ скромнаго и тихонькаго старичка, вся жизнь котораго прошла въ бродяжествѣ при всей его скромности и беззлобіи. Онъ бѣжалъ отъ утѣсненій помѣщицы въ 1824 году изъ Петербурга съ однимъ товарищемъ. Пристроились они къ одному помѣщику, принимавшему бѣглыхъ и записывавшему ихъ на мѣсто своихъ умершихъ, чтобы не даромъ отдавать за нихъ подати. Въ то время много было такихъ помѣщиковъ. Здѣсь ихъ сдали въ солдаты, но и изъ солдатъ они бѣжали, трудно показалось служить. Взятые, какъ бѣглые, они были сосланы въ Сибирь въ 1847 г., и здѣсь начали снова бродяжескую жизнь. На поселеньи было жить трудно, и вотъ этотъ старикъ бѣжалъ. Его посылаютъ каждый разъ на заводъ и онъ бѣгаетъ. Я его засталъ въ острогѣ въ то время, когда ему было 63 года отъ роду; онъ судился какъ непомнящій родства, наказанъ былъ 20 ударами плетей и ссылался на 4 года въ заводъ. Это была скромная и самая безобидная личность. Надъ нимъ смѣялись арестанты, изъявляя сомнѣніе въ томъ, что едва ли могъ онъ убить крестьянскаго ягненка во время бродяжества, какъ онъ разсказывалъ, чтобы чѣмъ нибудь пропитаться.

Кромѣ страха долголѣтняго страданія на каторгѣ и нежеланія выживать такой срокъ, есть еще большой импульсъ къ побѣгамъ — это тяжелая жизнь на заводахъ, тоска и естественное стремленіе къ волѣ, хоть на мигъ. Для всего этого люди готовы жертвовать даже жизнью, когда совершаются бѣгства.

Представьте себѣ обстановку каторги. Въ дальней тайгѣ дикая и угрюмая мѣстность, съ голымъ стемнымъ характеромъ, угрюмая горы и холмы тянутся на значительное пространство; мелкій и тощій кустарникъ пробирается между холмами, а вдали только темно и угрюмо синѣетъ мрачная тайга съ непривѣтными елями, соснами и пихтами. Какъ скучна и подавляюща мѣстность, такъ скучна и тяжела жизнь. Работы въ цѣпяхъ, съ тачками, на трудно подающейся лому и кайлу почвѣ, на холодѣ, подъ дождемъ и непогодой, иногда въ разрѣзахъ но колѣно въ водѣ, коченѣя отъ стужи. Какъ трудны работы можно судить потому, что рабочіе часто нарочно переламываютъ, себѣ ломомъ ногу, уродуютъ руку, чтобы избавиться отъ нихъ. Утомленный арестантъ питается самой грубой пищей въ четыре фунта хлѣба и жидкой похлебкой. Изнуреннаго и полуголоднаго его мучитъ злость и если прибавить дурное обращеніе съ нимъ конвоя, какъ съ каторжнымъ — можно себѣ представить его.положеніе. Отъ каторжныхъ я слышалъ постоянныя жалобы на дурное содержаніе. Хлѣбомъ трудно кормиться и усиленная работа заставляетъ человѣка съѣдать его не 4, а 8 фунтовъ (чему нерѣдки примѣры), такъ какъ мясо ему не дается, а жидкія щи почти равносильны водѣ. Одежда самого грубаго свойства и холодная, легко промокаемая въ непогоду. Плохая обувь, какъ черки, при земляной работѣ изнашиваются прежде казеннаго срока. Кромѣ того арестанты какъ люди полные страстей и угнетаемые невыносимо душащей ихъ тоской, бросаются, чтобы сколько нибудь забыться, въ тайную игру и въ пьянство; проматываютъ платье и обувь, проигрываютъ пайки хлѣба. Въ подобныхъ случаяхъ конечно съ него взыскивается тѣлеснымъ наказаніемъ, и вотъ каторжная жизнь представляется ему рядомъ изнуряющаго труда, Голода, перспективой страданій и пытокъ, уже чисто физическихъ. Такая жизнь предвидится годы и годы сосланнымъ на 10, 12, 15 и болѣе лѣтъ, а иногда и на вѣчно.

— И пойдешь къ пріятелю, говоритъ коринецъ и скажешь: что, братъ, намъ себя мучить, пойдемъ. Соберется насъ такъ пять, шесть человѣкъ, запасемъ хлѣба, выйдемъ на работу и ударимся на уру.

Выходятъ каторжные на утро на работу, окруженные цѣпью конвойныхъ съ ружьями. Нѣкоторые, подготовивъ кандалы, легко снимаютъ ихъ, другіе освобождаютъ одну ногу и цѣпь берутъ пока въ руки, раздается ура, и человѣкъ пять отчаянныхъ головъ вылетаетъ изъ-за цѣпи конвоя и какъ бѣшеные кидаются къ лѣсу. Раздаются выстрѣлы. Двое, трое ранены или убиты, остальные уходятъ. Идущіе знаютъ навѣрное, что кому либо изъ нихъ суждено упасть подъ пулями, но здѣсь свобода или смерть ставятся на карту. Выбравшись изъ-подъ пули, они, какъ одурѣлые, мчатся нѣсколько верстъ въ тайгу, и, какъ сами говорятъ, блуждаютъ нѣсколько дней въ какомъ-то помѣшательствѣ отъ ужаса и боязни. Часто они не могутъ найдти себѣ дороги, и возвращаются на тотъ же пріискъ. Но изступленіе проходитъ. Они сидятъ по нѣскольку дней въ трущобахъ, пока пройдетъ погоня, съ фунтомъ, двумя хлѣба, и только истощенные ночью прокрадываются, чтобы выпросить его на дорогу у пріятелей и собратовъ на своемъ или чужомъ пріискѣ. Затѣмъ тихо, тихо, по укромнымъ тайгамъ, ночами, подъ страхомъ встрѣтить бурята или мужика съ винтовкой, боясь каждаго куста, почти голодомъ пробираются они къ Байкалу; обошли и его питаясь въ рыбачьихъ балаганахъ; вошли въ иркутскую губернію; раскинулась большая дорога, потянулись гостепріимныя сибирскія деревни. Слава Богу! Но конченъ ли рискованный подвигъ? Получена ли свобода? И на долго ли она? Подвигъ только начинается и свобода печальная, бродяжеская свобода. На долго ли? Что за нужда!

Хоть часъ бы одинъ подышать

Дыханьемъ луговъ полевыхъ,

О хоть бы часъ лишь одинъ!

Не долго ему погулять на свободѣ, первая встрѣча и онъ узнанъ, какъ «тавреный конь», какъ называютъ себя бродяги за старыя клейма. Нѣкоторые изъ нихъ еще успѣваютъ пристроиться куда нибудь, показавшись на другихъ лицъ, но тотъ, кто былъ съ клеймами, тому одна дорога на заводъ, откуда снова стремится уйдти. За побѣгъ каторжному даютъ отъ 40 до 80 и до 100 плетей и набавляютъ срокъ работъ. Второй и третій побѣгъ ставитъ ихъ въ безнадежность выйдти когда нибудь съ завода легально. Коринецъ Калина сосланъ на 20 лѣтъ въ работы, за преступленіе получилъ онъ 90 плетей. За первый побѣгъ съ каторги дали ему 20 плетей и набавили 10 лѣтъ работъ. Бѣжавши во второй разъ, онъ получилъ 40 плетей и сверхъ 30-ти лѣтъ ему надбавлены еще 15 лѣтъ. За третій побѣгъ онъ получилъ уже 60 плетей и приговоренъ въ работамъ безъ срока. Въ четвертый побѣгъ онъ показывается на другого каторжнаго и выигрываетъ нѣсколько десятковъ плетей и 20 лѣтъ работъ вмѣсто безсрочной каторги. Онъ опять пошелъ въ каторгу, но ему всего 28 лѣтъ, онъ высокъ ростомъ, хорошо сложенъ, въ полной силѣ и необыкновенно здоровъ. Навѣрное онъ еще нѣсколько разъ убѣжитъ. — «Я не хотѣлъ жить 20 лѣтъ въ рудникѣ раньше, неужели я теперь останусь», говорилъ онъ самонадѣянно. Другіе пройдя два раза въ бродяжествѣ, теряютъ всякую надежду выжить срокъ, и имъ одинъ выходъ — бѣгство. Бѣглый съ заводовъ Данила Н. 50-ти лѣтъ отъ роду, приговоренъ за второй побѣгъ къ 50-ти плетямъ и 18 годамъ каторги. Хилый и забитый, онъ не надѣется прожить до 68 лѣтъ и обѣщаетъ уйдти, желая попользоваться хоть годомъ какой нибудь свободы. Есть такіе, которые, будучи сосланы на долгую каторгу, удачно показываются на непомнящихъ и идутъ на 4 года въ заводъ, но иные и этихъ лѣтъ не хотятъ отработать. Остальные, сосланные за одно бродяжество, говорятъ: «за что насъ на заводы, развѣ мы преступленіе сдѣлали, неужели мы за простокишу работать станемъ»? Всѣ бродяги прошеніе милостыни, или иначе простокишу, во время бродяжества считаютъ слишкомъ невиннымъ занятіемъ, чтобы идти за это на каторгу. Такимъ образомъ попавшіе на заводы прямо выходятъ на дорогу вѣчныхъ бѣговъ и вѣчнаго бродяжества. Есть такіе, у которыхъ руки, лопатки и лицо покрыты клеймами, означающими число побѣговъ, доходящихъ до значительнаго числа. Одинъ молодой бродяга разсказывалъ мнѣ, что онъ шелъ съ 75-тилѣтнимъ старикомъ, который бѣжалъ съ каторги 18-й разъ и каждый разъ неудачно. Въ бѣгахъ есть перемѣняющіе свои имена безчисленное число разъ, но есть и ходящіе постоянно подъ своимъ именемъ, не желая перемѣнить крещенаго имени, неся самоотверженно отвѣтственность за всю свою жизнь. Есть нерѣдко бродящіе по 40 лѣтъ и болѣе, которые хотѣли бы въ концѣ открыть свое происхожденіе и всю свою жизнь, но справокъ никакихъ не оказывается, и они судятся непомнящими. Такимъ, напр., судился 63-лѣтній старецъ, бѣжавшій въ 1864 году изъ Петербурга отъ помѣщицы, о которомъ я упомянулъ. Вѣчный бродяга перенесетъ много бѣдъ, онъ бываетъ избитъ розгами, шпицрутенами, плетями, кнутомъ и обезображенъ клеймами. Нерѣдко приходятъ изъ бѣговъ совершенно извлеченные. Такъ въ больницѣ при мнѣ лежалъ арестантъ бродяга Деревягинъ; въ его медицинскомъ свидѣтельствѣ значилось: на спинѣ слѣды кнута и шпицрутеновъ, на ягодицахъ знаки розогъ и плетей, на спинѣ клейма, на рукахъ клейма, на лицѣ клейма. Онъ былъ худъ, какъ шепка, ходилъ съ костылемъ, желтъ и со впавшими щеками. Скоро я узналъ, что онъ былъ выписанъ изъ больницы и какъ бродяга каторжный наказанъ 60-ю плетьми и сосланъ въ каторгу.