Дело 1868 (ДО)

I.

Было время, когда нищенство считалось подвигомъ добродѣтели, а благотворительность особенно поощрялась и прославлялась, когда оказывать милость и раздавать подачки считалось высшей нравственностью, служившей главнымъ масштабомъ для оцѣнки личности, — это было въ тѣ блаженныя времена, когда богатыя сословія проводили свои дни такимъ образомъ: «Онъ, Ѳедоръ, обыкновенно, вставалъ около четырехъ часовъ утра. Когда одѣнется и умоется, приходитъ къ нему отецъ духовный съ крестомъ, къ которому царь Прикладывается. Затѣмъ крестовый дьякъ вноситъ въ комнату икону святаго, празднуемаго въ этотъ день, передъ которою царь молится около четверти часа. Входитъ опять священникъ со святою водою, кропитъ ею иконы и царя. Послѣ этого царь посылаетъ къ царицѣ спросить: хорошо ли она почивала? — и черезъ нѣсколько времени самъ идетъ здороваться съ нею въ средней комнатѣ… Отсюда идутъ они въ церковь къ заутрени, продолжающейся около часа… Около десяти часовъ царь идетъ въ обѣднѣ, которая продолжается два часа… Послѣ отдыха царь идетъ къ вечернѣ и, возвращаясь оттуда, большею частью проводитъ время съ царицею до ужина. Тутъ забавляютъ ихъ шуты и карлы мужскаго и женскаго пола, которые кувыркаются и поютъ пѣсни. Это самая любимая его забава, другая забава — бой людей съ медвѣдями. Каждую недѣлю царь отправляется на богомолье въ какой нибудь изъ ближнихъ монастырей» и проч. (Исторія Россіи съ древ. врем. соч. С. Соловьева T. VII, стр. 259). Въ это доброе старое время быть «милостивцемъ» — значило быть высоко-нравственнымъ человѣкомъ, на чемъ и останавливались всѣ помыслы тогдашняго человѣка. Другого мѣрила для оцѣнки людей не существовало. Съ тѣхъ поръ прошло много лѣтъ, изъ «добраго стараго времени» многое измѣнилось, по крайней мѣрѣ, многое измѣнилось въ понятіяхъ мыслящихъ людей, стоящихъ вверху современной жизни. Филантропія въ настоящее время начинаетъ понимать свою собственную несостоятельность, и для опредѣленія достоинства человѣка установленъ совсѣмъ другой масштабъ.

Въ тоже время, когда всѣ были заняты такими назидательными и душеспасительными дѣлами, какія я привелъ въ выпискѣ, строго предписывались и ревностно соблюдались слѣдующія постановленія: «Великіе Государи указали: извѣстно имъ, Великимъ Государямъ, что на Москвѣ гулящіе люди, подвязавъ руки, тако жь и ноги, а иные глаза завѣся и зажмуря, будто слѣпые и хромые, притворнымъ лукавствомъ просятъ на Христово имя милостыни; а по осмотру всѣ они здоровы, и тѣхъ людей имать и раскрашивать, и буде которые скажутся изъ городовъ и посадовъ, посадскіе люди, а иные скажутся дворцовые и помѣщиковы крестьяне, и тѣхъ по распроснымъ рѣчамъ ссылать — посадскихъ людей въ тѣжь города и посады, изъ которыхъ они пришли, а дворцовыхъ крестьянъ въ дворцовыя волости, а помѣщиковыхъ и вотчинниковъ отдавать помѣщикамъ и вотчинникамъ; а буде тѣ люди съ сего Великихъ Государей указу впредь объявятся на Москвѣ въ томъ же нищенскомъ образѣ я притворномъ лукавствѣ, и тѣмъ за’то притворное лукавство учинить жестокое наказаніе, бить кнутомъ и ссылать въ ссылку въ дальніе сибирскіе города». (Указъ 30 нояб. 1691 года).

Обѣ эти цитаты весьма рельефно характеризуютъ двѣ стороны! два рода явленій добраго стараго времени… Изъ существованія такихъ явленій, находящихся постоянно передъ глазами тогдашняго общества, никто, конечно, и недумалъ выводить какого нибудь заключенія. Ходить къ заутрени, въ обѣдни, къ вечерни, смотрѣть на кувыркающихся шутовъ и карловъ, и на ратоборствующихъ людей съ медвѣдями, ѣздить каждую недѣлю на богомолье по монастырямъ, раздавать щедрою рукой милостыню, дабы люди въ нищенскомъ образѣ молились за душу милостивца и проч. — были явленія сами по себѣ; а гулящіе люди съ подвязанными руками, и ногами, съ завѣшенными и зажмуренными глазами, будто слѣпые и хромые, притворнымъ лукавствомъ просящіе на Христово имя милостыни и проч. — были тоже сами по себѣ. Никто, конечно, и въ помышленіяхъ не имѣлъ, что между такого рода явленіями существуетъ самая неразрывная связь, что одно изъ нихъ есть слѣдствіе другого, и что ихъ нельзя разъединять, какъ нельзя разъединить теплоту отъ огня, твердость отъ желѣза. Но тогдашніе мудрецы думали совсѣмъ иначе. Но ихъ понятію, можно было и раздавать щедрою рукой милостыню людямъ въ нищенскомъ образѣ, дабы они усердствовали о ихъ. душахъ, и преслѣдовать тѣхъ, которые, будучи доведены соціальными условіями до крайности и видя всѣ выгоды людей въ нищенскомъ образѣ безъ труда и огорченій поддерживающихъ свое существованіе, — принимали сами на себя такой образъ. Первое, т. е. раздача милостыни, по ихъ понятію, была добродѣтель, второе — былъ порокъ.

Нѣсколько позднѣе, другія постановленія какъ нельзя лучше подтверждаютъ справедливость такихъ словъ. Указъ 20 іюня 1718. года уже меньше церемонится съ нищими. Въ немъ приведенное выше постановленіе о гулящихъ людяхъ на Москвѣ повторяется въ слѣдующей формѣ: «Й ежели который впервые будетъ пойманъ, такихъ бить нещадно батожьемъ и отдавать, или отсылать, по прежнему указу, въ прежнія ихъ мѣста». «А буде такіе въ другой или въ третій пойманы будутъ, и такихъ, бивъ на площадяхъ кнутомъ, посылать въ каторжную работу, а бабъ въ шпингаузъ, а ребятъ, бивъ батоги, посылать въ суконный дворъ и къ прочимъ мануфактурамъ, а на помѣщикахъ, на хозяевахъ и властяхъ, также на старостахъ и прикащикахъ брать штрафу, за каждаго» человѣка, за неусмотрѣніе по пяти рублей". — Тутъ уже дѣло ведется прямо на чистоту. Необузданную волю, приводящую падшихъ людей къ нищенскому образу, считаютъ возможнымъ прямо и исключительно обуздывать только сильными вразумительными внушеніями, долженствующими непремѣнно возвратить испорченнаго человѣка въ его мирнымъ и полезнымъ зайятіямъ. Съ сожалѣнію и великому изумленію законодателей и образованнаго общества, такія благотворныя мѣры никакъ не вели за собой ожидаемыхъ благотворныхъ послѣдствій. Люди Къ нищенскомъ образѣ не только не уменьшались, но напротивъ — плодились, какъ песокъ морской, такъ что послѣдующія законодательства нашли, наконецъ, болѣе благодѣтельнымъ являться съ болѣе кроткими мѣрами.

Съ первого взгляда дѣйствительно очень легко можетъ инымъ показаться, что филантропія и личная благотворительность, имѣя передъ собой благо страдающихъ людей, должна необходимо и надѣлять имъ того человѣка, на котораго она прямо направлена. Всякому нуждающемуся и лишенному средства существованія — помощь дорога. Она вызываетъ его въ жизни, даетъ ему возможность снова взяться за трудъ и снова начать приносить обществу свою посильную пользу; мало этого, она спасаетъ его отъ многихъ крайнихъ необходимостей, за которыя. всякій нуждающійся человѣкъ всегда берется, какъ за послѣднее средство, она спасаетъ его отъ преступленія или отъ голодной смерти. Такая филантропія и личная благотворительность, обновляющая жизнь человѣка и дающая ему возможность «подняться» и встать на ноги, можетъ быть признана за дѣйствительную и названа благомъ, если только въ ней не примѣшиваются какія нибудь другія побужденія, наводящія на разныя горькія соображенія. Но такъ ли бываетъ въ дѣйствительности? Ту ли благотворительность видимъ мы ежеминутно своими глазами? Такъ ли понимаютъ свое дѣло наши филантропы? Отвѣтъ для каждаго ясенъ. Въ дѣйствительности такой благотворительности никогда не случается; тутъ мы видимъ совсѣмъ не то, что должны были бы встрѣчать, и наши доброхотные датели вовсе не идутъ такъ далеко съ своею добродѣтелью, какъ бы должны были они идти, если бы только вѣдали, что творятъ. Въ дѣйствительности наша благотворительность ограничивается только однимъ пріятнымъ чесаньемъ языковъ и грошовыми подачками, которыя съ высшей точки зрѣнія гуманныхъ особъ есть тоже благо, ибо — все-таки, какъ хотите, молъ, а — съ одной стороны, улучшаетъ его несчастное положеніе и даетъ ему кусокъ насущнаго хлѣба, а съ другой, — при чесаньи языка — утѣшаетъ его нравственно въ скорби, воздерживаетъ отъ гибельнаго отчаянья и спасаетъ душу. При такомъ взглядѣ на благотворительность, грошовыя подачки и утѣшенія голодныхъ добрымъ словомъ въ ихъ скорбяхъ получаютъ право гражданства, проникаютъ глубоко въ жизнь и, имѣя сзади себя преданія и силу, тормозятъ ходъ этой жизни, задерживаютъ правильное развитіе другихъ, истинныхъ воззрѣній и развращаютъ и опошляютъ людей. Благотворителю рѣшительно нѣтъ никакой нужды до такихъ послѣдствій. При его поверхностномъ взглядѣ на дѣло, онъ даже не представляетъ себѣ ихъ возможности. Для него только одно существуетъ: «всякое даяніе — благо», «съ міру по ниткѣ — голому рубаха» и онъ, слѣпо повинуясь привычкамъ, бросаетъ бѣдняку мѣдный грошъ съ полнымъ убѣжденіемъ, что онъ дѣлаетъ доброе дѣло.

Но если благотворительность имѣетъ цѣлью уменьшеніе нищенства, и если это нищенство, при ея усиленной дѣятельности, лихорадочно выражаемой то въ видѣ личныхъ подаяній, то въ видѣ разныхъ сборовъ съ лотерей, обѣдовъ въ пользу голодныхъ и т. п. — не уменьшается, а увеличивается, то значитъ и благотворительность служитъ у насъ не средствомъ къ уничтоженію нищенства, а напротивъ, средствомъ въ его размноженію и поощренію.

По напечатанному въ «Сѣверной Почтѣ» — «Извлеченію изъ отчета общества попечительства о тюрьмахъ за 1865 годъ» значится, что у насъ (за исключеніемъ Екатеринбургской, Пермской, Иркутской, Томской и Ярославской губерній, откуда свѣденій не было сообщено) въ 1860 году содержалось въ тюрьмахъ за прошеніе милостыни 14,574 человѣка. Цифра-очень почтенная; но это только для тѣхъ, кто знаетъ, что за прошеніе милостыни имаютъ и сажаютъ въ тюрьму и кто не знаетъ, сколько еще остается нищихъ ходящими по бѣлу свѣту.

Въ нашемъ обществѣ очень часто можно встрѣтить даже и теперь мнѣніе: будто люди, принявшіе на себя нищенскій образъ, гнѣздятся у.насъ только въ многолюдныхъ цёнтрахъ, и что въ провинціяхъ ихъ вовсе нѣтъ, или, если и есть, то въ самомъ не- значительномъ количествѣ. Мнѣніе это главнымъ образомъ покоится на томъ отчасти справедливомъ основаніи, что простой разсчетъ заставляетъ нищихъ собираться въ такіе центры, гдѣ они всегда найдутъ болѣе обильный сборъ, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ. Принимая же нищенство при такомъ условіи за явленіе неизбѣжное и нормальное, сторонники такого мнѣнія заключили, что у насъ, слава Богу, оно далеко, еще не имѣетъ такихъ грозныхъ размѣровъ, какіе существуютъ на Западѣ, что оно весьма незначительно и скоро излечимо. Стоитъ только прекратить нищенство благотворительными мѣрами въ большихъ городахъ — и бѣдности больше нигдѣ не будетъ. Такое мнѣніе совершенно неправильно и обнаруживаетъ полное незнаніе провинціи. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что въ многолюдныхъ центрахъ нищихъ очень много, но также нѣтъ никакого сомнѣнія и въ томъ, что въ провинціяхъ ихъ еще больше. Къ сожалѣнію, въ нашемъ вопросѣ статистика почти не даетъ никакихъ свѣденій, все дѣло пока въ личныхъ наблюденіяхъ, — и, положа руку на сердце, я прямо говорю, что нищихъ, пропорціонально населенію въ мѣстностяхъ малолюдныхъ, гораздо больше, чѣмъ въ мѣстностяхъ многолюдныхъ; что только вслѣдствіе сжатости и скученности жителей въ городахъ послѣднее заключеніе можетъ казаться неправдоподобнымъ; что только страхъ и ужасъ, въ который мы приходимъ отъ встрѣчъ съ нищими въ этихъ большихъ городахъ, заставляетъ насъ сомнѣваться въ томъ, что тамъ, въ провинціяхъ, ихъ еще больше… Въ послѣднее время увеличеніе нищихъ въ малолюдныхъ мѣстностяхъ стало особенно замѣтно. Этому явленію, кромѣ различныхъ постороннихъ причинъ, нисколько независящихъ отъ самихъ нищихъ, много помогло и то обстоятельство, что открывшіеся во множествѣ спеціальные комитеты о нихъ, взявшись за свою задачу весьма усердно и съ энергіей преслѣдуя и возвращая ихъ на прежнее мѣсто жительства, отбили у нищихъ всякую охоту къ болѣе обильнымъ сборамъ и заставили ихъ довольствоваться малымъ. Ниже я обращусь въ нераціональности подобныхъ мѣръ, съ особеннымъ воодушевленіемъ проводимыхъ московскимъ попечительнымъ о нищихъ комитетомъ, гдѣ читатель достаточно можетъ убѣдиться въ ихъ всесторонней несостоятельности и въ тѣхъ вредныхъ послѣдствіяхъ, которыя они неизбѣжно ведутъ за собой.

Людямъ, знающимъ матеріальную бѣдность провинцій въ ея дѣйствительной наготѣ, — а такихъ людей не очень много не только между просвѣщенными столичными жителями, но даже и между провинціалами, — такимъ знающимъ людямъ хорошо извѣстно, сколько можно найти тамъ лицъ, принявшихъ на себя нищенскій образъ въ любомъ мѣстѣ и какими громадными полчищами двигаются они изъ одной деревни въ другую или въ городъ, отъ одного базара до другого, отъ одной ярмарки до другой. Но это только исключительно нищіе кочующіе, неимѣющіе никакой осѣдлости, очень часто — «ни родства, ни племени» и преимущественно проводящіе свое время только въ однихъ переходахъ. Есть еще другой классъ — нищихъ мѣстныхъ, осѣдлыхъ, имѣющихъ свою квартиру съ отопленіемъ и освѣщеніемъ. Такіе осѣдлые нищіе, проявляя, въ большинствѣ случаевъ, свою профессію только въ опредѣленномъ кругѣ, имѣютъ обыкновенно свой комплектъ милостивцевъ, которыхъ и посѣщаютъ съ нѣмецкой акуратностью единожды въ день, и отъ которыхъ съ тою же нѣмецкой акуратностью получаютъ нѣкую лепту, равняющуюся стоимости обыкновенной закуски въ кабакѣ. Всего лучше можно справиться о количествѣ осѣдлыхъ нищихъ той или другой мѣстности и объ акуратности ихъ посѣщеній у всякаго сколько, нибудь богатаго провинціальнаго лавочника или купца, подающаго мѣдный грошъ ради спасенія своей души. Количество такихъ нищихъ и постоянство, съ которымъ они являются, должно поразить всякаго, привыкшаго видѣть во всемъ только одно благораствореніе воздуховъ. А сколько есть еще такихъ же людей, преимущественно одинокихъ, которые даже имѣя недвижимую собственность въ образѣ закутокъ или избѣ, съ однимъ, много двумя Волковыми окнами, и находя возможность прокармливать себя своимъ трудомъ въ одну часть года, не находятъ ее въ другую и тоже «побираются»!

Весьма справедливо мнѣніе, уже неоднократно высказываемое въ литературѣ, — что нищими нельзя считать только тѣхъ, кто имѣетъ «нищенскій образъ», но слѣдуетъ считать и тѣхъ, кто хотя онаго и неимѣетъ, но живетъ также подачками. Сюда, по весьма достаточнымъ основаніямъ, должны быть отнесены всѣ многочисленные виды разныхъ приживалокъ, компаніонокъ, чиновниковъ, пострадавшихъ на службѣ, «съ свидѣтельствомъ о правахъ ихъ на участіе и помощь» и множество другихъ-живущихъ сплетнями, низкопоклонствомъ, угодничествовъ и имѣющихъ болѣе или менѣе благородный видъ. Даже въ правилахъ, утвержденныхъ для комитетовъ, существуютъ подобные нищіе, хотя и значительно отличенные отъ простыхъ смертныхъ, имѣющихъ неблагородный видъ… Такъ объ участи такихъ людей можно только грустить, и такъ какъ такіе люди ни для чего больше не годятся, кромѣ упомянутыхъ спеціальностей, то я и обойду этихъ потомковъ бѣдныхъ, но благородныхъ родителей молчаніемъ, оставляя, ихъ для услады сплетнями и угодничествомъ ихъ почтеннымъ благодѣтелямъ.

Но нельзя того же сказать о странникахъ, богомолкахъ, прокаженныхъ, юродствующихъ и другихъ искалеченныхъ личностяхъ въ нищенскомъ образѣ, врачующихъ душеѣно мірянъ и ходящихъ тоже въ великомъ изобиліи по провинціямъ. Читатель жестоко ошибется, если также будетъ предполагать, что эти богоугодныя лица встрѣчаются только въ многолюдныхъ городахъ. Я и тутъ, положа руку на сердце, долженъ буду объявить, что хотя въ большихъ городахъ ихъ встрѣчается и Довольно, но въ провинціяхъ — еще больше. Всѣ они, какъ мнѣ самому неоднократно приходилось убѣждаться, гораздо охотнѣе предпочитаютъ суетѣ многолюдныхъ мѣстъ — тишину малолюдныхъ…

II.

Въ вопросѣ о нищенствѣ и благотворительности всего интереснѣе выслушать именно тѣ разсужденія, которыми наше образованное общество исчерпываетъ причины возникновенія и развитія его. Тутъ, какъ и во всѣхъ его разсужденіяхъ, высказывается обыкновенно имъ много проницательности, здраваго смысла и глубокаго пониманія дѣла, съ которымъ, впрочемъ, не вполнѣ можно согласиться. Для примѣра, я укажу только на земскія собранія, заботамъ которыхъ предоставлены пользы и нужды мѣстностей. Первое изъ нихъ высказавшееся о причинахъ нищенства и способахъ къ его прекращенію — было новгородское; за нимъ послѣдовали и другія: романо-борисоглѣбское, старорусское и проч., — а всего объ этомъ предметѣ разсуждали въ первый годъ открытія, т. е. въ 1866 г., шесть или семь собраній. Всѣ эти собранія съ самымъ примѣрнымъ единодушіемъ повѣдали міру, что причины сильно распространившагося нищенства кроются, исключительно въ чрезмѣрно-развивающейся наклонности простаго народа въ пьянству, почему, считая за а несомнѣнную истину, что у насъ вопросъ о превращеніи нищенства неразрывно связанъ съ вопросомъ объ уменьшеніи пьянства", они преимущественно обращали все свое вниманіе на это послѣднее обстоятельство и особенно занимались только изысканіемъ средствъ для его устраненія, умозаключая, что нищество, при благопріятномъ исходѣ, т. е. именно тогда, когда эти драгоцѣнныя и давно желанныя средства будутъ найдены и пьянство превращено, — что нищество тогда будетъ стерто съ лица родной земли. Предсѣдатель одного изъ такихъ, собраній (ромапо-борисоглѣбскаго), г. Мамоновъ, чтобы скорѣй приблизить эту свѣтлую будущность, безъ пьянства, и нищенства, предложилъ даже, какъ вспомогательное средство для «истиннаго» искорененія людей, имѣющихъ нищенскій образъ, «рѣзкія мѣры и тѣлесныя наказанія, могущія подѣйствовать внушительно». Г-нъ Мамоновъ къ такому желанію пришелъ, какъ онъ самъ объявилъ, послѣ своихъ «безпрерывныхъ сношеній съ крестьянами». Предложеніе это для болѣе всесторонняго и безошибочнаго обсужденія было перенесено въ коммисію… Черезъ пять мѣсяцевъ, на второмъ съѣздѣ гласныхъ, г. Мамоновъ снова его предложилъ, такъ что оно, наконецъ, вызвало — такъ покрайней мѣрѣ записано въ журналѣ — «единодушное, всеобщее сочувствіе всего собранія, и преимущественно представителей сельскихъ обществъ».

Чтобы искоренить пьянство, т. е. исключительную причину нашей нищеты, слѣдовало, по предположеніямъ земскихъ собраній, изъять только изъ употребленія продажу нитей. Но тутъ самъ собой возникъ вопросъ: какъ достичь такой счастливой и полезной мѣры, какъ изъять продажу питей и спасти такимъ образомъ народъ? Вѣдь извѣстно, что акцизъ съ вина даетъ весьма почтенную цифру фиску; посягать на этотъ косвенный налогъ — значитъ посягать прямо на фискъ, въ которомъ правительство въ настоящее время, среди своихъ преобразованій, весьма нуждается. Какъ же тутъ поступить? И вышла старая исторія: и радъ бы въ рай, да грѣхи не пускаютъ… Поэтому, когда нѣкоторыя изъ земскихъ собраній вдругъ очутились передъ этой старой: исторіей, то опустили свои головы и въ концѣ концевъ пришли къ тому успокоительному результату, что радикальное искорененіе пьянства, т. е. искорененіе исключительной причины нищенства; теперь еще пока несвоевременно.

Принимать за причину нищенства — пьянство, необразованность, порочную волю и проч., это значитъ не понимать исторію, не признавать логику, отрицать справедливость; — это значитъ вдаваться въ самое жалкое противорѣчіе и видѣть причину явленія въ томъ, что составляетъ нераздѣльное слѣдствіе этого явленія; — это значитъ открыто смѣяться надъ здравымъ смысломъ! Трудно найдти въ современной жизни еще другое явленіе, которое такъ послѣдовательно вело бы за собой — пьянство, необразованность, порчу воли (впрочемъ, испорченной уже весьма изрядно, по понятію философовъ, еще въ утробѣ матери) и т. д., какъ нищенство. Это, думаю, весьма понятно. Голодный человѣкъ, какъ доподлинно всѣмъ извѣстно, способенъ выдѣлывать такія непозволительныя штуки, которыя сытому человѣку и во снѣ, никогда не приснятся.

Беру самое фантастическое предположеніе, нелишенное однако реальныхъ основаній. Очень легко могло быть, говорю я, что первый человѣкъ, принявшій на себя нищенскій образъ, вовсе не былъ зараженъ порочною страстью къ горячительнымъ напиткамъ. Такая возможность станетъ еще правдоподобнѣе, если читатель припомнитъ, что въ тѣ отдаленныя времена несуществовало ни откупной системы, ни подушныхъ окладовъ, ни ревностнаго преслѣдованія обществъ трезвости, такъ что человѣкъ могъ принять нищенскій образъ единственно вслѣдствіе внѣшнихъ и случайныхъ причинъ, лишившихъ его возможности кормить себя «честнымъ трудомъ». Думаю, что такое предположеніе не имѣетъ ничего несбыточнаго. Теперь дальше: имѣй счастіе встрѣтиться этотъ случайно пострадавшій человѣкъ съ другимъ человѣкомъ, разумно понимающимъ дѣйствительную помощь ближнему, получи онъ отъ него трудъ, возвращающій его въ условія прежней жизни — и все было бы кончено, человѣкъ сбросилъ бы съ себя отвратительный нищенскій образъ и нищенства — осмѣливаюсь заключить — не только не было бы послѣ этого въ. нашемъ отечествѣ, но не было бы его и во всей вселенной. Но въ томъ-то и была бѣда, что этотъ человѣкъ имѣлъ несчастіе встрѣтиться съ благотворителемъ, который, вмѣсто дѣйствительной помощи, подалъ ему корку хлѣба и сказалъ нѣсколько ласковыхъ словъ, долженствовавшихъ утѣшить пострадавшаго въ "то горькой долѣ. Что приказали бы вы тутъ дѣлать пострадавшему? — Очень понятно, что на коркѣ хлѣба, а еще болѣе на невещественномъ утѣшеніи далеко уѣхать нельзя. И вотъ, человѣкъ въ нищенскомъ образѣ идетъ на второй день къ своему благотворителю, и во второй разъ протягиваетъ къ нему свою руку.

Иду еще дальше въ своемъ фантастическомъ. предположеніи. Представьте теперь себѣ, продолжаю я, что по близости отъ моего идеальнаго прародителя нищихъ проживаетъ другой человѣкъ… Кажется, и въ этомъ предположеніи нѣтъ ничего неправдоподобнаго? — Хорошо. Представьте теперь себѣ, что этотъ человѣкъ тоже, вслѣдствіе разныхъ внѣшнихъ и случайныхъ причинъ, но менѣе несчастныхъ и чувствительныхъ, или вслѣдствіе своихъ органическихъ неспособностей и пороковъ, — тоже находится, если непрямо въ нищенскомъ образѣ, то въ очень близкомъ къ нему и съ великимъ усиліемъ поддерживаетъ честнымъ трудомъ свое жалкое и тяжелое существованіе. Спрашивается, что долженъ сдѣлать этотъ второй человѣкъ, когда собственными своими глазами будетъ видѣть, что его сосѣдъ, т. е. первый человѣкъ, послѣ случившагося съ нимъ несчастія, нашелъ способъ кормить себя съ очень незначительной затратой силъ и, Къ довершенію всего, еще вызывать въ себѣ нѣкоторую долю сожалѣнія и утѣшенія? Послѣ такого открытія этому второму человѣку должна представиться такая дилемма: или оставаться при прежнихъ условіяхъ и тяжелымъ трудомъ поддерживать свое жалкое существованіе, или перейти въ новыя условія и точно такое же жалкое существованіе поддерживать легкимъ и неизнурительнымъ трудомъ, да еще вызывать утѣшеніе въ своей скорби. Человѣчество, какъ вамъ извѣстно, всегда стремилось и стремится къ довольству и даже къ счастію. Счастье всѣми всегда принималось, какъ такое положеніе, въ которомъ личность затрачиваетъ, какъ можно меньше силъ и получаетъ какъ можно больше пріятныхъ ощущеній. Желаніе получить большую массу удовольствій и сохранить сумму силъ, т. е. оставить ихъ въ экономіи, до того присуще человѣку, что онъ, находясь въ неправильныхъ соціальныхъ условіяхъ, очень часто нарушаетъ даже законъ своей природы, предписывающій ему приходъ и расходъ держать въ строгомъ равновѣсіи. Тутъ человѣкъ слагаетъ для себя точно такое же правило какое слагаетъ и каждый купецъ: — купить какъ можно дешевле, и продать какъ можно дороже. Противъ истины и справедливости, принимая въ основаніе и законъ человѣческой природы, въ современномъ обществѣ оказываются въ настоящемъ случаѣ одинаково преступны, какъ аристократъ или купецъ, ведущіе слишкомъ медленную жизнь (въ физіологическомъ отношеніи) и ничего недѣлающіе, такъ и работникъ, ведущій слишкомъ скорую жизнь и работающій цѣлый день. Впрочемъ послѣднее до моей цѣли касается мало: мнѣ изо всего этого нужно только одно — это именно то, что каждому человѣку дѣйствительно присуще желаніе расходовать какъ можно меньше силъ и получать какъ можно больше удовольствій, или — что все тоже — при полученіи постоянно однихъ и тѣхъ же удовольствій сокращать затрату силъ, и сокращать ее тѣмъ значительнѣе, чѣмъ незначительнѣе величина удовольствій. Противъ справедливости такого положенія всякій, сколько нибудь мыслящій человѣкъ, врядъ ли найдетъ въ себѣ смѣлость возражать. Теперь я спрашиваю вторично вполнѣ просвѣщеннаго читателя: что долженъ дѣлать мой другой идеальный человѣкъ, когда онъ собственными своими глазами увидитъ, что его сосѣдъ, т. е. мой первый идеальный человѣкъ, послѣ своего несчастія нашелъ способъ кормиться съ незначительной затратой силъ? Положеніе моего второго героя нестерпимо; расходъ его жизни никакъ не сходится съ приходомъ, а объ экономіи нечего и говорить. Будь еще иныя условія, вполнѣ согласныя съ его органическими средствами — дѣло другое: тогда безъ сомнѣнія онъ воспользовался бы ими и, работая по мѣрѣ силъ, не обратилъ бы никакого вниманія на своего сосѣда. Но такихъ условій не было и ихъ никто не предлагалъ, а благотворитель не перестаетъ одѣлять сосѣда щедрой рукой...... Ну и какъ вы наконецъ думаете, — что же теперь долженъ сдѣлать мой второй человѣкъ?… Я говорю — потому что онъ дѣйствительно «долженъ» будетъ отправиться къ благотворителю за подачкой.. Отъ этого его не удержутъ никакія нравственныя отвлеченыя идеи; онъ непремѣнно долженъ будетъ такъ поступать, потому что этого будетъ требовать его организмъ, законъ его природы, неимѣющій въ данное время другого выхода. Мало этого, на основаніи той же органической потребности, этотъ мой второй идеальный нищій, если онъ только замѣтитъ, что благотворитель при его появленіи начинаетъ творить милостыню менѣе щедрой рукой, и что онъ человѣкъ чувствительный, — «долженъ» будетъ, чтобы въ борьбѣ за существованіе съ сосѣдомъ одержать верхъ, подвязать себѣ руки, такъ же и ноги, зажмурить глаза и проч. Это заставитъ его сдѣлать физическій законъ, по которому всякій угодничествомъ старается выманить себѣ прибавку жалованья, выиграть 200,000 т., купить вещь за рубль, а продать за два и т. X, съ тою только разницею, что въ послѣднемъ случаѣ образованные люди высказываютъ чаще свои нравственныя стремленія, неимѣя въ нихъ органической, т. е. крайней необходимости. Прибавьте еще къ этому весьма распространенную старую философію, по которой каждый долженъ имѣть зракъ раба или нищенскій образъ, — и передъ человѣкомъ, незараженнымъ предвязными идеями, непремѣнно должна представиться полная необходимость и логичность поступковъ моихъ идеальныхъ прародителей современнаго нищества, полное отсутствіе порочной и необузданной воли и полная ихъ безупречность.

Такимъ образомъ мы видимъ, что благотворительность въ нашемъ фантастичесмомъ предположеніи ведетъ прежде всего лица, на которыхъ она непосредственно направлена, къ воздержанію отъ труда, или, говоря проще, къ бездѣлью. Этимъ исключительно и ограничиваются прямыя заслуги филантропа.

Теперь обратимся къ тому, что ведетъ за собой воздержаніе отъ труда. Впрочемъ, чтобы не подумали иные читатели, что я вижу въ благотворительности единственную причину нищества, я считаю нужнымъ оговориться, что я этого вовсе не вижу. Въ настоящей своей статьѣ я разсматриваю только взаимно дѣйствіе двухъ соціальныхъ явленій: — благотворительности на нищенство и нищенства на благотворительность.... Что же касается до другихъ причинъ нищенства, то ихъ еще остается довольно много, только всѣ онѣ далеко не тѣ, о которыхъ говоритъ наше образованное общество.

И такъ, къ чему же ведетъ бездѣлье? — Физіолога знаютъ очень хорошо, что жизнь человѣка слагается изъ двухъ состояній — изъ возбужденія и спокойствія. Въ первомъ состояніи человѣкъ работаетъ, во второмъ отдыхаетъ. Эти два состояніи въ нормальномъ человѣкѣ такъ близко вяжутся между собою, что одно изъ нихъ съ ненарушимою правильностью и послѣдовательностью ведетъ всегда за собой другое. Такъ, послѣ отдыха, вполнѣ здоровый человѣкъ нуждается въ работѣ настолько же, насколько онъ, послѣ работы, нуждается въ отдыхѣ. Мускульное напряженіе также необходимо для человѣка, какъ и ихъ бездѣйствіе, т. е., что. возбужденіе должно строго уравновѣшиваться съ спокойствіемъ. Только при такомъ условіи функціи человѣка будутъ совершаться правильно и онъ можетъ назваться здоровымъ и нормальнымъ. Въ противномъ случаѣ, при несоблюденіи этого закона въ пользу возбужденія или въ пользу спокойствія, правильность функцій нарушается и человѣкъ впадаетъ или въ слишкомъ сворую или въ слишкомъ медленную жизнь, что одинаково вредно. Въ первомъ случаѣ возобновленіе его тканей и обмѣнъ веществъ совершаются слишкомъ быстро, — что, хотя часто и ведетъ за собой Умственное усовершенствованіе, но за то истощаетъ и разрушаетъ организмъ; во второмъ — возобновленіе тканей совершается слишкомъ медленно и производитъ застой, что, хотя и ведетъ въ накопленію излишка и, какъ будто, въ тѣлесному усовершенствованію, но въ сущности только притупляетъ и развращаетъ человѣка. «Роскошь и привольная жизнь также благопріятствуютъ слишкомъ медленной жизни, какъ и лишенія, бѣдствія и органическая вялость. Въ то время, какъ одна часть людей живетъ спѣша и нетерпѣливо, гоняясь за плодами жизни, въ другой части господствуетъ неподвижность, лѣность» (Праетическ. примѣненіе ест. наукъ къ требован. личнаго существованія, ст. 16 д-ра мед. г. Кленке). «Обезпеченная и надорванная роскошью жизнь, говоритъ далѣе тотъ же авторъ, располагаетъ человѣка къ лѣнивой, чувственной, а душевнымъ и физическимъ отправленіямъ сообщаетъ тихій, флегматическій ходъ. Эти люди отъ отсутствія работы, отягощенія пищеварительныхъ и ассимилирующихъ органовъ.... напоминаютъ собой одеревенѣлое растеніе!» Такимъ образомъ отсюда получается, что бездѣлье, при обезпеченной жизни, ведетъ человѣка къ неподвижности, лѣни, къ чувственности или — какъ принято выражаться въ образованномъ обществѣ — къ нравственному его паденію. Кленке, въ приведенныхъ выпискахъ, имѣлъ, конечно, въ виду, не тѣхъ людей, какихъ имѣю я въ настоящемъ случаѣ, но отъ этого вопросъ нисколько не измѣняется. Тѣмъ и великъ представляемый мною законъ, что онъ съ одинаковымъ безпристрастіемъ прилагается ко всѣмъ людямъ, какъ бы ни были значительно они удалены по. своему общественному положенію одинъ отъ другого. Человѣкъ, утопающій въ роскоши и тунеядствѣ, также развращается и напоминаетъ собой окаменѣлое растеніе, какъ и человѣкъ, незнающій роскоши, но имѣющій болѣе или менѣе обезпеченную жизнь и тоже тунеядствующій. Отсутствіе труда, задерживая нормальный обмѣнъ веществъ, прежде всего ведетъ въ лишенію мускуловъ ихъ упругости, необходимой въ здоровомъ человѣкѣ, послѣ чего является лѣнь, апатія, одеревенѣлость, животное состояніе. Люди, заручившіеся этими качествами, уже теряютъ всякую способность къ высшимъ наслажденіямъ; для нихъ становятся доступными одни грубыя, животныя и развратныя удовольствія, неидущія дальше пьянства, половыхъ влеченій и проч. Разъ нарушенная правильность обмѣна матеріи и утраченная упругость ведетъ всякую личность къ такому состоянію съ неимовѣрной быстротой. Организмъ человѣка въ этомъ случаѣ вполнѣ пользуется закономъ геометрической прогрессіи, — и человѣкъ, самъ того не замѣчая, въ самое короткое время опустится на самое дно утонченной или грубой пошлости, облюбуетъ свое новое мѣстожительство, и тогда хоть колъ теши… на, его головѣ…

И такъ, бездѣлье ведетъ къ утратѣ упругости въ мускулахъ, къ лѣни, застою, въ нравственному и умственному растлѣнію. Многіе, пожалуй, и представить себѣ не могутъ, какъ ужасны послѣдствія отсутствія труда, его неправильнаго распредѣленія въ обществѣ и его неправильной вознаградимости, противорѣчащей справедливости и доводящей людей до отчаянія и гибели!.... Спросите любого нищаго, какъ дошелъ онъ до такой жизни? и вы услышите: недлинный и неновый разсказъ; услышите — самую простую, самую обыкновенную исторію, — стеченіе такихъ обстоятельствъ, при которыхъ съ одной стороны отсутствіе труда, и съ другой — средствъ къ существованію поставили человѣка на дорогу нищенствующаго тунеядца. Время притупляетъ въ немъ всякое желаніе дѣятельности.

Нѣтъ никакого сомнѣнія, что громадное большинство нищихъ всегда побиралось и теперь побирается, потому что, при всей своей наружной возможности быть полезнымъ обществу, лѣнится работать. Да, здоровый нищій, спокойно протягивающій къ вамъ руку за грошемъ, дѣйствительно «лѣнится» работать, но онъ это дѣлаетъ не потому, что не хочетъ работать, а потому, что не можетъ, потому что годъ, пять, десять лѣтъ прошло какъ уже его пригласили не работать, сказавъ ему, что мы люди божьи, знаемъ божьи заповѣди и тебя прокормимъ, — лѣнится не потому, что онъ пороченъ, а потому, что болѣнъ…

«Помилуйте, что это вы проповѣдуете! восклицаетъ вдругъ съ негодованіемъ, вполнѣ благовоспитанный читатель, членъ многихъ сердобольныхъ и полезныхъ обществъ и проч. — какже можетъ быть такой дѣтина болѣнъ, когда онъ зубами куль подымаетъ, когда въ его плечахъ — косая сажень? И чѣмъ же болѣнъ! — Вѣдь я знаю, что вы скажете, догадывается такой читатель: — вы скажете, что онъ болѣнъ своими мускулами… упругости въ нихъ у него не хватаетъ. Да, помилуйте, на что же больше ему упругости, когда онъ зубами куль поднимаетъ?! И что такое: утраченная упругость, ненормальный обмѣну веществъ? Это одна только фантасмагорія, помраченіе ума, — и больше ничего! Такой негодяй еще насъ съ вами двадцать разъ переживетъ. Для этого разряда нищихъ необходимо бы принять болѣе строгія и дѣйствительныя мѣры, какъ, напримѣръ, употребленіе ихъ временно на общественныя работы, или учреждать для сего особыя заведенія, въ которыхъ они могли бы имѣть постоянные заработки, подъ должнымъ надзоромъ и тому подобное (?). Оправдывать такихъ лѣнтяевъ и ихъ порочную жизнь — это значитъ распространять безнравственность, поощрять, посягать на порядокъ и спокойствіе — это значитъ… да, это Богъ знаетъ, что такое значитъ!» восклицаетъ еще съ большимъ негодованіемъ читатель, чувствуя, что онъ тутъ ничего не понимаетъ.

Да, повторяю я, онъ болѣнъ? — Опредѣляя понятіе о здоровомъ и больномъ человѣкѣ, Катеръ, въ своемъ «Руковод. къ общей Патологіи» на 3-й ст., говоритъ: «Изъ этого явствуетъ, что здоровье и болѣзнь суть понятія относительныя и условныя, что между здоровымъ состояніемъ и положительною болѣзнью, существуетъ весьма много послѣдовательныхъ промежуточныхъ оттѣнковъ, — словомъ, что здоровье и болѣзнь не представляютъ абсолютныхъ противоположностей». — «Тѣ болѣзни, которыя недоступны анатомическому ножу, принадлежатъ, за немногими исключеніями, къ наиболѣе темнымъ». (Тамъ же ст. 18) «Многочисленныя наблюденія показываютъ, что тунеядная и бездѣятельная жизнь гораздо опаснѣе, чѣмъ даже самая напряженная дѣятельность и чаще дѣлается источникомъ умственнаго и нравственнаго разстройства» (Эстерленъ "Чел. и сохр. его здор. ст. 422). «Помраченія душевной жизни, какъ самые легкіе начатки разстройства души, могутъ развиваться самымъ разнообразнымъ образомъ. Прежде всего и наичаще измѣняется чувство больныхъ и первое нарушеніе проявляется разнообразными уклоненіями въ этомъ направленіи. Здѣсь возможны два процесса: на первый планъ выступаютъ непріятныя и томительныя чувства и кладутъ свой оттѣнокъ на всю психическую дѣятельность и проч.» (Эрленмейеръ «Лѣченіе душевныхъ болѣз.» ст. 16). — «Какъ по физической, такъ и. по нравственной своей природѣ, человѣкъ предназначенъ для дѣятельной жизни, для постояннаго внѣшняго проявленія своихъ силъ, — и всякое упущеніе въ этомъ отношеніи рано или поздно ведетъ за собой очень опасныя послѣдствія. Въ самомъ дѣлѣ, у всякаго сколько нибудь здороваго, бодраго и сознающаго свою мощь человѣка, мы встрѣчаемъ непреоборимый позывъ къ труду и дѣятельности». (Эстерленъ, «Чел. и сохр. его здор.» ст. 383). «Ничто, кажется, такъ не опасно для человѣка, какъ бездѣйствіе, вошедшее въ привычку» (Тамъ же). — «Всякому серьезному заболѣванію почти всегда предшествуетъ извѣстная степень слабости, нѣкоторое недомоганіе и вялость. Но, какъ мы уже сказали, такое состояніе составляетъ почти постоянное и до извѣстной степени нормальное состояніе этихъ классовъ (пролетаріевъ). Кромѣ того разстройство здоровья ведетъ за собою и неспособность къ работѣ». (Тамъ же ст. 395).

Уже одно то обстоятельство, хорошо извѣстное каждому физіологу, что трудъ есть необходимая и неотъемлемая принадлежность всякаго вполнѣ здороваго человѣка, можетъ дать основаніе для вывода, что отсутствіе его, внося въ организмъ ненормальность, гибельно для здоровья, и что, слѣдовательно, человѣкъ безъ труда — есть человѣкъ, живущій неправильной жизнью, есть больной человѣкъ. Лѣность, а вмѣстѣ съ ней развратъ, пьянство и нравственное растлѣніе, вытекая азъ этой неправильной жизни человѣка, неразрывно вяжущейся съ соціальными условіями и отсутствіемъ личнаго труда есть болѣзнь. Но если лѣность, развратъ, пьянство и проч. являются въ людяхъ только потому, что «ничего неподѣдаешь», если эти пороки есть болѣзнь, то справедливо ли людей, страдающихъ ими, преслѣдовать и наказывать? И чѣмъ эти люди, порочнѣе и хуже другихъ людей, протягивающихъ руку для одѣленія подачкой, также ничего недѣлающихъ или пьянствующихъ у Борелей, Доминиковъ и у другихъ содержателей благородныхъ кабаковъ?…