Дело 1868 (ДО)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Измѣна.

Четвертаго мая 1840 года, ночью, около половины одинадцатаго, шесть человѣкъ проходили черезъ дворъ небольшого домика, въ улицѣ Бельграно, въ городѣ Буэносъ-Айресѣ. Возлѣ сѣней, погруженныхъ въ ночную темноту, одинъ изъ спутниковъ останавливается и говоритъ другимъ:

— Еще одна предосторожность.

— Да и такъ мы цѣлую ночь не покончимъ съ предосторожностями, возражаетъ одинъ изъ товарищей, повидимому, самый младшій изъ всѣхъ, имѣвшій сбоку не очень большую шпагу, до половины прикрытую складками плаща изъ синяго сукна, перекинутаго на плечахъ юноши.

— Чѣмъ больше предосторожности, тѣмъ лучше, замѣчаетъ первый говорившій,— намъ нельзя выходить всѣмъ разомъ. Ихъ шестеро: пусть выйдутъ сначала трое и направятся по противоположной сторонѣ улицы, затѣмъ остальные трое пойдутъ по ближайшей сторонѣ, а соединимся мы въ улицѣ Балькарсе, пересѣкающей нашу.

— Недурно придумано.

— Ну, пусть будетъ по вашему, сказалъ молодой человѣкъ со шпагою,— впереди пойду я съ Мерло и съ вами, сеньоръ, прибавилъ онъ, обращаясь къ господину, предложившему совѣтъ. Съ этими словами молодой человѣкъ отодвинулъ засовъ двери, отворилъ ее, плотно завернулся въ свой плащъ и, перейдя на другую сторону въ сопровожденіи названныхъ имъ спутниковъ, пошелъ по улицѣ Бельграно, направляясь къ рѣкѣ.

Спустя двѣ минуты, трое остальныхъ вышли изъ дома, затворили за собою дверь и стали подвигаться по тому же направленію, но по ближайшей сторонѣ улицы.

Человѣкъ, называемый Мерло, шелъ впереди, закутавшись въ свой широкій плащь, тогда какъ одинъ изъ спутниковъ, слѣдовавшихъ позади, сказалъ другому юношѣ съ большой шпагой на поясѣ:

— Какъ это грустно, другъ мой! Можетъ быть, теперь, въ послѣдній разъ мы идемъ по улицамъ родного города. Мы бѣжимъ отюда, чтобы присоединиться къ войску, которому предстоитъ мною кровавой работы, и одному Богу извѣстно, что постигнетъ насъ въ этой войнѣ!

— Самъ я хорошо понимаю все это, однако, мы должны были рѣшиться на этотъ шагъ... Правда, продолжалъ юноша, немного помолчавъ,— я знаю одного человѣка, который думаетъ совершенно иначе.

— Какъ же это иначе?

— Онъ полагаетъ, что долгъ добрыхъ аргентинцевъ приказываетъ намъ оставаться въ Буэносъ-Айресѣ.

— Несмотря на де-Розаса?

— Несмотря.

— Или отправляться къ войску?

— Именно такъ.

— Ба, такъ можетъ думать только трусъ или измѣнникъ.

— Ни тотъ, ни другой. Напротивъ, его мужество граничитъ съ дерзкою отвагою, а природа дала ему самое чистое и благородное сердце во всемъ нашемъ поколѣніи.

— Чего же онъ, наконецъ, отъ насъ хочетъ?

— Хочетъ, отозвался юноша со шпагою,— чтобы всѣ мы оставались въ Буэносъ-Айресѣ, потому что врагъ, съ которымъ нужно бороться, находится здѣсь, а не въ войскѣ. Этотъ человѣкъ дѣлаетъ самый логическій расчетъ, что въ улицахъ погибнетъ гораздо менѣе людей въ день возстанія, чѣмъ влеченіи четырехъ или шести мѣсяцевъ на поляхъ битвы... и безъ малѣйшихъ шансовъ на успѣхъ. Однако прекратимте этотъ разговоръ, потому что въ Буэносъ-Айресѣ воздухъ слышитъ, свѣтъ видитъ, камни и уличная пыль могутъ немедленно передать наши слова палачамъ нашей свободы.

Молодой человѣкъ поднялъ къ небу большіе, черные глаза, совершенно гармонировавшіе съ прекраснымъ, блѣднымъ лицомъ, на которомъ свѣтилась юная, двадцатилѣтняя жизнь.

По мѣрѣ того, какъ оживлялся разговоръ на эту тему, и чѣмъ ближе спутники подходили къ оврагамъ, пролегавшимъ вдоль рѣки, Мерло укорачивалъ шаги или останавливался на одно мгновеніе, чтобы еще плотнѣе завернуться въ свой широкій плащъ.

Когда они дошли до улицы Балькарсе, Мерло сказалъ:

— Здѣсь намъ нужно подождать остальныхъ.

— Хорошо ли вамъ извѣстно то мѣсто на берегу, гдѣ мы должны найти людей?

— Еще бы, замѣтилъ Мерло,— я взялся привести васъ туда, и уже съумѣю сдержать свое слово, какъ вы сдержали свое, отсчитавъ мнѣ сполна условленную плату. Меня-то деньги эти не Богъ знаетъ какъ прельщаютъ, потому что я такой же честный патріотъ, какъ и всякой другой,— но нужно же заплатить молодцамъ, которые перевезутъ васъ на тотъ берегъ, а вы увидите, господа, что это за ловкіе ребята!..

Глаза молодого человѣка съ пристальнымъ, испытующимъ выраженіемъ глядѣли на Мерло, когда подошли трое другихъ спутниковъ, принадлежавшихъ къ этому обществу.

— Теперь мы не должны раздѣляться, сказалъ одинъ изъ нихъ,— впередъ, Мерло, и указывайте намъ дорогу.

Мерло повиновался и, слѣдуя по улицѣ Венесуэлы, прошелъ переулокъ Санъ-Лоренцо и спустился къ рѣкѣ, которой волны спокойно разстилались по природному разноцвѣтному ковру, покрывающему въ этомъ мѣстѣ берегъ со стороны Буэносъ-Айреса.

Тиха и безмятежна была ночь, освѣщенная кроткимъ мерцаніемъ звѣздъ, и свѣжій вѣтерокъ съ юга уже начиналъ возвѣщать приближеніе зимняго холода.

При слабомъ блескѣ звѣздъ открывалась рѣка Ла-Плата,— пустынная и дикая, какъ необозримая водяная степь; шумъ ея волнъ, величаво и тихо разливавшихся на ровномъ берегу, скорѣе казался естественнымъ дыханіемъ этого великана Америки, котораго мощныя плечи поддерживали тридцать французскихъ судовъ въ ту эпоху, къ которой относятся описываемыя нами событія.

Кому приходила иногда фантазія прогуливаться ночною порою по берегамъ рѣки Ла-Платы, въ мѣстности, извѣстной въ Буэнось-Айресѣ подъ названіемъ Низовья (el-Bajo), тотъ можетъ понять, какой унылый, надрывающій душу, и въ тоже время величественный видъ представляетъ вся эта окрестность. Взоръ теряется на далекомъ протяженіи рѣки и чуть-чуть замѣчаетъ вдали трепетный огонекъ одного изъ судовъ, дремлющихъ во внутреннемъ рейдѣ. Въ разстояніи около двухъ сотъ сажень отъ берега раскинулся городъ,— безпорядочный, мрачный, необозримый. Нигдѣ не слышно ни одного человѣческаго звука, и только разнообразный, холодный плескъ волнъ, словно заунывная музыка мертвецовъ, нарушаетъ сонную тишину этого мѣста одиночества и безотвѣтнаго покоя...

Но только наши спутники, зашедшіе сюда среди ночного мрака, чтобы бѣжать изъ отечества, когда ужасы деспота-диктатора стали преслѣдовать сотни несчастныхъ гражданъ,— только эти люди могли отдать себѣ отчетъ въ впечатлѣніяхъ, внушаемыхъ этимъ мѣстомъ, и въ этотъ грустный ночной часъ, когда несчастнымъ предстояло или погибнуть подъ кинжалами своихъ враговъ, или сказать: прости! отечеству, семейству, всѣмъ дорогимъ сердцу, и — если благодѣтельная судьба приведетъ ихъ къ утлой лодкѣ, которая должна перевезти ихъ въ чужую сторону — поискать немного вольнаго воздуха, да въ рядахъ войска, боровшагося противъ тиранніи, выпросить и для себя ружье....

Притомъ же въ ту эпоху, о которой мы говоримъ, всѣ были потрясены ужасомъ — той страшной болѣзнію человѣческаго духа, которая была извѣдана и выстрадана въ Англіи и Франціи задолго до того, какъ мы познакомились въ Америкѣ съ этимъ роковымъ недугомъ.

За арестами, тайными казнями и разстрѣляніями послѣдовали явныя, безцеремонныя убійства, совершаемыя клубомъ бандитовъ, отъ которыхъ съ омерзѣніемъ отвергнулись бы самые ярые сторонники насилія... И этотъ паническій ужасъ, начинавшій овладѣвать всѣми умами, не могъ несообщиться съ силою этимъ людямъ, шедшимъ ночью и въ нѣмомъ молчаніи по направленію къ берегамъ рѣки, чтобы бѣжать изъ отечества, то есть совершить преступленіе противъ тиранніи, безпощадно наказывавшей смертью.

Наши бѣглецы шли, не обмѣниваясь ни однимъ словомъ, и теперь мы можемъ нѣсколько познакомить съ ними читателя.

Впереди всѣхъ шелъ Хуанъ Мерло, человѣкъ изъ простонародья,— того буэносъ-айресскаго простонародья, которое, роднится съ образованнымъ классомъ по платью, и съ дикимъ сыномъ пампасовъ своею упорною апатіею и безпечностью. Мерло, какъ мы уже знаемъ, служилъ проводникомъ остальнымъ спутникамъ.

Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него шелъ полковникъ Франциско Линчъ, находившійся въ отставкѣ съ 1813 года, человѣкъ самаго избраннаго, просвѣщеннаго общества и замѣчательной красоты.

За нимъ слѣдовалъ молодой Эдуардо Бельграно, родственникъ покойнаго генерала этой фамиліи и владѣлецъ значительнаго состоянія, наслѣдованнаго отъ предковъ; это былъ юноша съ мужественнымъ, благороднымъ сердцемъ и свѣтлымъ природнымъ умомъ, обогащеннымъ основательными научными свѣденіями.

Вслѣдъ за нимъ шли Олиденъ, Риглосъ и Майсонъ — всѣ трое аргентинцы.

Въ этомъ порядкѣ они дошли до той части Низовья, которая находится между столицею и холмистымъ возвышеніемъ, обращеннымъ къ предмѣстью по направленію къ улицѣ Реконкиста, то есть они находились неподалеку отъ дома, въ которомъ жилъ резидентъ ея британскаго величества — кавалеръ Мандевилль.

Здѣсь Мерло останавливается и говоритъ:

— Въ этомъ мѣстѣ должна пристать лодка.

Всѣ взгляды обратились къ рѣкѣ и старались сквозь ночную темноту разглядѣть спасительную лодку.

Но Мерло, казалось, искалъ ее на сушѣ, потому что въ то время, какъ тревожные взгляды прочихъ спутниковъ были устремлены на воду, проводникъ, словно не замѣчая рѣки, смотрѣлъ по направленію предмѣстья.

— Нѣтъ, не здѣсь, сказалъ Мерло,— надо пройти немножко подальше.

Общество, дѣйствительно, за нимъ послѣдовало; однако не прошло и двухъ минутъ, какъ полковникъ Линчъ, шедшій за Мерло, различилъ шагахъ въ тридцати или сорока впереди что-то черное, и въ то самое мгновеніе, когда полковникъ обернулся, чтобы сообщить свое наблюденіе товарищамъ, вдругъ яростный окликъ: "кто идетъ!" нарушилъ тишину этой пустынной мѣстности, и заставилъ идущихъ содрогнуться подъ вліяніемъ внезапнаго ужаса.

— Не отвѣчайте; я отойду немного впередъ, чтобы разглядѣть, сколько ихъ тамъ, сказалъ Мерло,— и не дожидаясь отпѣта, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, потомъ со всѣхъ ногъ, отбѣжалъ по направленію къ оврагамъ, и въ тоже время испустилъ пронзительный свистъ.

Страшный, дикій шумъ не замедлилъ отвѣчать на этотъ сигналъ,— шумъ яростной кавалерійской атаки, направленной пятидесятью всадниками, которые въ двѣ секунды, какъ неистовый ураганъ, обрушились на несчастныхъ бѣглецовъ.

Полковникъ Линчъ едва успѣлъ выхватить изъ-за пояса одинъ изъ своихъ пистолетовъ, но, не сдѣлавъ выстрѣла, повалился на землю подъ яростнымъ напоромъ непріятельской лошади.

Майссонъ и Олидонъ дѣлаютъ каждый по одному выстрѣлу, но также падаютъ, подобно полковнику Линчу.

Риглосъ направляетъ остріе своего кинжала противъ груди напирающей на него лошади, однако также валится съ ногъ, не выдержавъ бѣшенаго напора; — конь и всадникъ падаютъ на него. Но всадникъ опять въ тоже мгновеніе поднимается, и его кинжалъ, погрузясь три раза въ грудь Риглоса, дѣлаетъ несчастнаго первою жертвою этой адской ночи.

Линчъ, Майссонъ, Олидонъ валяются по этой землѣ, окровавленные, измятые копытами лошадей, и чувствуютъ, какъ враги, схвативъ ихъ за волосы, ищутъ остріемъ кинжала горло каждаго, побуждаемые дикимъ, пронзительнымъ голосомъ, который изрыгалъ адскую брань, надрывался, командовалъ. Несчастные ползаютъ по землѣ, сопротивляются, кричатъ,— подносятъ свои изрубленныя руки къ горлу, чтобы его защитить... все напрасно! Кинжалъ рубитъ руки, пальцы падаютъ, въ беззащитное горло врѣзываются чудовищные удары, и душа, въ потокахъ крови, высвобождается изъ жертвъ, чтобы призвать мщеніе неба за ихъ мученичество.

И между тѣмъ, какъ убійцы слѣзаютъ съ коней и собираются вокругъ труповъ, чтобы ограбить съ нихъ цѣнныя вещи и деньги,— между тѣмъ, какъ никго ничего не видитъ и не слышитъ въ темнотѣ ночи и въ дикомъ смятеніи этой потрясающей сцены,— въ ста шагахъ отъ нея собралась маленькая группа людей, которая, подобно цѣлому и чрезвычайно эластическому тѣлу, каждую секунду принимала разнообразныя формы и размѣры: тамъ Эдуардо защищался противъ четырехъ злодѣевъ.

Въ самый моментъ нападенія, въ то самое мгновеніе, когда упалъ полковникъ Линчъ, Эдуардо, шедшій за нимъ, почти въ одинъ прыжокъ пробѣгаетъ разстояніе въ пятнадцать футовъ по направленію къ оврагамъ, и это даетъ ему возможность помѣститься на одной линіи съ фронтомъ отряда и увернуться отъ его напора,— планъ, возникшій въ свѣтлой головѣ молодого человѣка и исполненный имъ въ одно и тоже мгновеніе, и этого же времени было для него достаточно, чтобы выхватить шпагу на-голо, сорвать съ своей шеи плащъ и собрать его на лѣвой рукѣ.

Но хотя ему и удалось избѣжать натиска лошадей, все-таки Эдуардо былъ замѣченъ, не смотря на темноту ночи, чуть освѣщенной слабымъ мерцаніемъ звѣздъ. Нога одного изъ всадниковъ задѣваетъ за плечо Эдуардо, и этотъ всадникъ, а также и другіе, его товарищи, съ быстротою мысли поворачиваютъ своихъ лошадей и съ поднятыми саблями нападаютъ на молодого человѣка. Эдуардо не видитъ ничего, но, такъ сказать, отгадываетъ намѣреніе изверговъ и, сдѣлавъ прыжокъ къ нимъ, помѣщается между двумя лошадьми, прикрываетъ голову лѣвою рукою, обернутою плащомъ, и вонзаетъ свою шпагу до самого эфеса въ грудь всадника, находившагося съ правой стороны. Этотъ трупъ еще не успѣлъ свалиться съ лошади, когда Эдуардо отскочилъ на десять шаговъ назадъ, постоянно направляясь къ городу.

Въ это мгновеніе трое другихъ злодѣевъ присоединяются къ тому, который слышалъ паденіе своего товарища и вчетверомъ они нападаютъ на Эдуардо.

Молодой человѣкъ быстро проскользнетъ вправо, чтобы увернуться отъ напора, и въ тоже время направляетъ страшный ударъ въ голову фланговой лошади. Животное, задрожавъ всѣмъ тѣломъ, внезапно валится на другихъ коней, а всадникъ, полагая, что его лошадь ранена смертельно, соскакиваетъ съ нея, чтобы предохранить себя отъ паденія; въ тоже время спѣшиваются и другіе, слѣдуя примѣру своего товарища, хотя и не зная, почему онъ такъ поступилъ.

Прикрываясь плащемъ, Эдуардо отступаетъ еще десять или двѣнадцать шаговъ. Мысль пуститься въ бѣгство на одно мгновеніе представляется его воображенію; однако Эдуардо соображаетъ, что бѣгство только утомитъ и обезсилитъ его, и враги, опять сѣвъ на коней, скоро его догонятъ.

Это размышленіе, быстрое, какъ проблескъ молніи, еще не успѣло совершенно закончиться въ сознаніи Эдуардо, какъ враги опять свирѣпо на нею ринулись; трое изъ яихъ были вооружены кавалерійскими саблями, и четвертый имѣлъ большой ножъ. Спокойно, мужественно, съ силой и ловкостью, Эдуардо отражаетъ ихъ первые удары и, нападая порознь то на того, то на другого изъ своихъ враговъ, не позволяетъ имъ окружить себя.

Злодѣи свирѣпо наступаютъ, мечутся и никакъ не могутъ постичь, какимъ образомъ одинъ человѣкъ можетъ такъ долго имъ сопротивляться.

Въ своей изступленной жаждѣ крови, въ бѣшенствѣ, враги не замѣчаютъ, что отъ товарищей ихъ отдѣляетъ уже разстояніе въ двѣсти шаговъ; съ каждымъ мгновеніемъ эты враги отходятъ все далѣе и далѣе, чего еще къ самомъ началѣ хотѣлъ Эдуардо, чтобы скрыться съ ними въ темнотѣ ночи.

Однако Эдуардо чувствовалъ, что силы его истощаются и что дыханіе его тяжелѣе вырывается изъ груди. Его противники утомляются не менѣе, и намѣреваются направить противъ него послѣднюю яростную атаку. Одинъ изъ нихъ возбуждаетъ прочихъ словами демона. Но въ то самое мгновеніе, когда онъ готовился ударить Эдуардо, молодой человѣкъ нападаетъ своей шпагой на право и на лѣво во всю длину руки, угрожаетъ всѣмъ прочимъ и, какъ грозная стальная молнія, проходитъ по срединѣ враговъ, отвоевывая у нихъ еще нѣсколько шаговъ по направленію къ городу.

Человѣкъ съ ножемъ потерялъ свое оружіе и лишился возможности владѣть рукою, благодаря ловкому удару шпаги Эдуардо, а одинъ изъ враговъ, вооруженныхъ саблями, начинаетъ терять силы по причинѣ обильнаго истеченія крови изъ раны въ головѣ.

Однако четыре злодѣя продолжаютъ напирать неистово. Изкалеченный человѣкъ, въ припадкѣ ярости и боли, кидается на Эдуардо и набрасываетъ на его голову свой огромный плащъ, который врагъ этотъ держалъ на своей лѣвой рукѣ. Эдуардо, не отгадавъ намѣренія противника, думаетъ, что онъ бросился на него съ кинжаломъ въ рукѣ и встрѣчаетъ его остріемъ своей шпаги, которое проходятъ сквозь сердце противника. Также благополучно онъ освобождается отъ плаща. Но въ то самое мгновеніе, когда зрѣніе его освободилось отъ неожиданнаго препятствія, остріе сабли далеко проникаетъ въ его лѣвый бокъ, а лезвее другой сабли раскрываетъ глубокую рану на правомъ плечѣ.

— Изверги! говоритъ Эдуардо,— не удастся вамъ отнести мою голову вашему начальнику прежде, чѣмъ вы не искрошите въ мелкіе куски все мое тѣло!— И собравъ послѣдній остатокъ силъ, Эдуардо парируетъ тьерсомъ ударъ ближайшаго къ нему противника, потомъ бросается впередъ всѣмъ тѣломъ, нанеся отчаянный ударъ. Въ одно и тоже время на землю валятся два человѣка: противникъ Эдуардо, съ пронзенной грудью, и самъ Эдуардо, который не имѣлъ силъ занять свою прежнюю позицію и упалъ, не лишившись однако при паденіи ни сознанія, ни мужества.

Два сражавшіеся съ нимъ злодѣя также бросаются на него.

— Еще живъ я! кричитъ Эдуардо нервнымъ и звучнымъ голосомъ: то былъ первый громкій голосъ, пронесшійся по этой унылой мѣстности и прервавшій молчаніе этой ужасной сцены. И голосъ этотъ отзывался эхомъ на дальнемъ разстояніи въ пустынной окрестности.

Эдуардо нѣсколько оправляется; опершись правой рукой о трупъ, лежавшій возлѣ него, онъ беретъ шпагу въ лѣвую руку и все еще хочетъ продолжать неровный бой.

Но даже и въ этомъ его положеніи убійцы приближаются къ нему съ величайшей осторожностью. Одинъ изъ нихъ подкрадывается сзади Эдуардо и наноситъ саблею чудовищный ударъ въ его лѣвую голень,— ударъ, для отраженія котораго у несчастнаго не было ни времени, ни силъ, и самое его положеніе дѣлало для него это невозможнымъ. Ощущеніе боли заставляетъ Эдуардо сдѣлать послѣднее усиліе, чтобы не упасть, но въ это самое время рука другого убійцы хватаетъ его за волосы, ударяетъ его головой о землю, и колѣно злодѣя становится на грудь молодого человѣка...

— Ага, попался, наконецъ, унитарій! Ужь теперь не вывернешься... кричитъ злодѣй и, обращаясь къ своему товарищу, крѣпко обхватившему ноги Эдуардо, спрашиваетъ у него ножъ, чтобы докончить несчастнаго. Тотъ немедленно передаетъ оружіе. Эдуардо все еще силится вырваться изъ сдавливающихъ его рукъ, но эти усилія заставляютъ только сильнѣе течь изъ ранъ ту немногую кровь, которая еще оставалась въ его жилахъ..

Дикая радость отражается на лицѣ бандита, когда онъ прикасается къ ножу, который ему передастъ товарищъ. Глаза разбойника страшно выкатываются, ноздри расширяются, ротъ полуоткрытъ. Схвативъ лѣвой рукой за волосы почти бездыханнаго Эдуардо и тщательно повернувъ его лицомъ къ небу, разбойникъ подноситъ ножъ къ горлу молодого человѣка. Но въ то самое мгновеніе, когда рука убійцы готова была поразить несчастнаго, вдругъ наносится ударъ, и злодѣй падаетъ лицомъ на тѣло того, который чуть не сдѣлался его жертвой.

— Погоди, доберусь и до тебя! говоритъ громкій и спокойный голосъ человѣка, который, словно свалившись съ неба, направляется съ поднятой рукою къ послѣднему изъ убійцъ, державшему, какъ мы видѣли, Эдуардо за ноги и боявшемуся подойти къ его рукамъ, хотя молодой человѣкъ былъ уже полумертвъ. Разбойникъ выпрямляется, отступаетъ назадъ и вдругъ обращается въ бѣгство, по направленію къ рѣкѣ.

Человѣкъ, повидимому, посланный самимъ Провидѣніемъ, нисколько не думаетъ о преслѣдованіи бѣгущаго и обращается къ раненымъ и трупамъ, между которыми лежалъ Эдуардо. Это имя незнакомецъ произноситъ съ живѣйшимъ выраженіемъ участія и отчаянья. Онъ поднимаетъ тѣло убійцы, упавшаго на Эдуардо, отбрасываетъ въ сторону это тѣло, и затѣмъ, поставивъ одно колѣно на землю, обнимаетъ тѣло молодого человѣка и прикладываетъ свою голову къ его груди.

— Еще живъ! говоритъ онъ, почувствовавъ біеніе пульса. Незнакомецъ поднимаетъ немедленно голову и съ безпокойствомъ озирается вокругъ; потомъ становится на ноги, беретъ лѣвой рукой Эдуардо за поясъ и, взваливъ его на плечо, идетъ съ нимъ къ ближайшему оврагу, гдѣ былъ расположенъ домъ мистера Мандевилля.

Спокойная и увѣренная походка незнакомца показываетъ, что эта мѣстность была ему извѣстна.

— Ахъ, вотъ бѣда-то! вдругъ горестно восклицаетъ онъ,— тутъ уже не осталось и ста шаговъ... а я выбился изъ силъ...

И тѣло Эдуардо вываливается у него изъ рукъ и обильная кровь покрываетъ обоихъ.— Эдуардо! говоритъ онъ, прикладывая губы къ его уху,— Эдуардо! это я Даніэль, твой другъ, твой товарищъ, твой братъ Даніэль!...

Раненый медленно поворачиваетъ голову и полуоткрываетъ глаза. Обморокъ, сопровождавшій обильную потерю крови, начиналъ проходить, и свѣжій ночной вѣтеръ нѣсколько освѣжилъ Эдуардо.

— Бѣги!... спасайся, Даніэль! были первыя произнесенныя имъ слова.

Даніэль, прижалъ его къ груди.

— Не хлопочи обо мнѣ, Эдуардо! Надобно... надобно... постой, схватись за мою шею лѣвой рукою, да не бойся же задавить меня... Однако, что это значитъ?! Развѣ ты дрался лѣвой рукою, что держишь въ ней шпагу?... Ахъ, голубчикъ мой, вѣрно эти злодѣи ранили тебя въ правую!... ну, не случись тутъ я!...

И говоря такимъ образомъ, желая вызвать на губы своего друга какой нибудь отвѣта, хотя одно слово относительно его настоящаго положенія — такъ какъ сямъ незнакомецъ боялся убѣдиться въ опасности ранъ,— Даніэль опять взвалилъ на спину Эдуардо, который, очнувшись отъ своего первого обморока, изнеможенно поворачивался на плечахъ своего спасителя, опять понесшаго его впередъ въ томъ же направленіи.

Движеніе и свѣжій вѣтерокъ возвращаютъ раненному немного жизни, которой на время лишило его истеченіе крови и тономъ самой теплой дружеской признательности онъ говоритъ;

— Довольно, Даніэль, мнѣ кажется, что я могъ бы немного пройти самъ, опираясь на твою руку.

— Это уже не нужно, отвѣчаетъ Даніэль, осторожно опуская его на землю; мы находимся въ томъ мѣстѣ, куда я хотѣлъ донести тебя.

На одно мгновеніе Эдуардо сталъ на ноги; но лѣвая его нога была прорублена почти до самой кости, и при отвѣсномъ положеніи ѣдкая боль во всѣхъ раненныхъ мускулахъ заставила молодого человѣка подогнуть колѣни.

— Я зналъ, что ты не можешь удержаться на ногахъ, сказалъ Даніэль притворно спокойнымъ голосомъ, такъ какъ вся кровь въ немъ застыла при мысли, что раны Эдуардо могли быть смертельными.

— Ну, поблагодаримъ судьбу, продолжалъ Даніэль,— за то, что она привела насъ сюда, гдѣ я могу оставить тебя въ безопасности, пока пріищу средства отправить тебя въ другое мѣсто.

И говоря это, онъ опять взвалилъ на себя своего друга и началъ съ нимъ спускаться съ большимъ трудомъ внизъ рытвины, глубиною отъ четырехъ до пяти футовъ. Эту рытвину начали копать два дня тому назадъ въ разстояніи до двадцати пяти футовъ отъ боковой стѣны дола, расположеннаго на холмистомъ возвышеніи, на которое еще прежде взошелъ Даніэль съ своей тяжелой, но драгоцѣнной ношей; самый домъ принадлежалъ никому иному, какъ резиденту ея британскаго величества, кавалеру Мандевиллю.

Даніэль опускаетъ своего друга на днѣ рытвины, прислоняетъ его къ одной изъ ея сторонъ и спрашиваетъ его, гдѣ онъ чувствуетъ себя раненнымъ.

— Не знаю, но здѣсь.... вотъ здѣсь я чувствую нестерпимую боль, говоритъ Эдуардо, взявъ руку Даніэля и поднося со къ своему правому плечу и лѣвой голени.

Даніэль вздохнулъ свободнѣе.

— Если ты раненъ только въ этихъ мѣстахъ, говоритъ онъ,— то это ничего не значитъ, мой голубчикъ Эдуардо.— И онъ сжимаетъ его въ своихъ объятіяхъ со всѣмъ горячимъ чувствомъ человѣка, который освобождается, наконецъ, отъ мучительнаго безпокойства. Однако отъ давленія его рукъ изъ груди Эдуардо вырывается рѣзкій, болѣзненный стонъ.

— Кажется, еще здѣсь да, здѣсь я еще раненъ, говоритъ онъ, поднося руку Даніэля къ своему лѣвому боку,— но особенно нога лѣвая нога заставляетъ меня страдать невыносимо.

— Постой-ка, говоритъ Даніэль, вынимая изъ кармана платокъ и туго перевязываетъ имъ раненую ногу,— это, по крайней мѣрѣ, задержитъ немного теченіе крови. Теперь, гдѣ же еще... Здѣсь, что ли у тебя болитъ?

— Да, здѣсь.

— Ну, вотъ мой галстукъ,— и онъ крѣпко перевязываетъ грудь своего пріятеля. И все это Даніэль говоритъ и дѣлаетъ, притворяясь совершенно спокойнымъ, хотя спокойствіе начало ославлять его съ тѣхъ поръ, какъ онъ узналъ, что у Эдуардо была въ груди рана, которая могла задѣть какой нибудь изъ внутреннихъ органовъ. И все это говорится и дѣлается среди густой ночной темноты, на днѣ узкой и сырой рытвины. И какъ бы въ насмѣшку надъ этимъ ужаснымъ и вмѣстѣ поэтическимъ положеніемъ, въ которомъ находились молодые люди — потому что Даніэль былъ также еще юноша — въ это самое мгновеніе донеслись звуки фортепьяно: господинъ Мандевиллъ дѣлалъ сегодня въ своемъ домѣ маленькій вечеръ.

— Ага! говоритъ Даніэль, окончивъ перевязку,— его англійское превосходительство веселится сегодня...

— Въ то время, какъ у воротъ его дома рѣжутъ здѣшнихъ гражданъ! замѣчаетъ Эдуардо.

— Да именно поэтому онъ и веселится. Англійскій резидентъ только тогда можетъ быть хорошимъ англійскимъ резидентомъ, когда вѣрно представляетъ собою Англію; а эта барынька танцуетъ и поетъ вокругъ труповъ, какъ готтентотскія вдовы, только съ того разницею, что тѣ выражаютъ этимъ печаль, а она — радость.

Эта оригинальная мысль, родившаяся въ головѣ человѣка, котораго ѣдкое остроуміе было хорошо извѣстно Эдуардо, заставила его улыбнуться. Онъ хотѣлъ что-то сказать, но вдругъ Даніэль положилъ свою руку на его губы.

— Я слышу шумъ, сказалъ онъ шепотомъ, ощупью отыскивая въ темнотѣ шпагу.

И дѣйствительно онъ не ошибался. Стукъ лошадиныхъ копытъ различался довольно явственно, и минуту спустя звукъ человѣческихъ голосовъ достигъ до слуха двухъ пріятелей.

Съ каждой секундой шумъ, доходилъ отчетливѣе и, наконецъ, послышался отъ слова до слова разговоръ такого содержанія:

— Послушай-ка, говорилъ одинъ голосъ шагахъ въ десяти или двѣнадцати отъ рытвины,— вырубимъ мы съ тобой огня и отлично все пересчитаемъ при свѣтѣ сигары, потому что я не хочу ѣхать къ Устью, а лучше отправлюсь къ себѣ на покой.

— Пожалуй, давай слеземъ, отвѣчалъ второй собесѣдникъ первому,— и два всадника спѣшиваются, гремя о землю металлическими ножнами своихъ сабель.

Взявъ за повода своихъ лошадей и подойдя къ рытвинѣ, оба они усѣлись шагахъ въ четырехъ отъ Даніэля и Эдуардо.

Одинъ изъ вновь прибывшихъ вынулъ свои курительныя принадлежности, зажегъ трутъ, и, закуривъ толстую бумажную сосульку, сказалъ своему товарищу:

— А ну-ка, подавай мнѣ бумажонки,— одну за другою.

Тотъ снялъ шляпу, вынулъ изъ нея пачку банковыхъ билетовъ и одинъ изъ нихъ подалъ своему собесѣднику, который взялъ его лѣвой рукою, поднесъ къ зажженному концу сигары и, съ силою втягивая въ себя табачный дымъ, освѣтилъ весь билетъ яркимъ отраженіемъ огня.

— Сто! говоритъ человѣкъ, передавшій билетъ, приближая свое лицо къ головѣ товарища, чтобы вмѣстѣ съ нимъ разглядѣть цифру.

— Сто! повторяетъ курившій, выпуская изо-рта густое облако дыма.

И этой же операціи подвергаются всѣ прочіе билеты — всего числомъ 30 той же стоимости. Когда каждый изъ товарищей получилъ на свою долю 1,600 піастровъ, то есть половину изъ 3,000, содержавшихся въ 30 стопіастровыхъ билетахъ, освѣщавшій билеты сказалъ другому:

— А я думалъ, что будетъ больше! Вотъ если бы мы прирѣзали другого, что улизнулъ, то карманы наши были бы набиты потуже!...

— Да куда чортъ несъ этихъ унитаріевъ,— въ отрядъ Лаваллье, что ли?

— Ну, да! Куда же имъ еще дѣваться?!.. Жаль только, что не всѣмъ охота туда отправляться, а то мы каждую ночь могли бы себя такъ потѣшать.

— Ну а если сюда нагрянетъ Лаваллье, да на насъ кто нибудь донесетъ, что тогда скажешь?

— Эка бѣда! Мы, братъ, люди подневольные, намъ приказано... Да ужь, наконецъ, коли случится что недоброе, и мы съумѣемъ прикинуться овечками, а пока до того я готовъ позволить изрѣзать себя въ куски за Возстановителя, и вотъ почему я на такомъ хорошемъ счету у капитана.

— Да, надѣйся, братъ, много! Нѣтъ, коли насъ съ тобой хватятся, такъ ужь намъ съ тобой не сдобровать.

— Чего не сдобровать?! Да развѣ онъ самъ не послалъ насъ въ эту сторону, Моралеса въ Ретиро, а Діэго съ четырьмя молодцами по улицамъ ловить того, что улепетнулъ?... Ну, вотъ завтра мы и скажемъ ему, что, молъ, такъ и такъ, искали всю ночь на пролетъ, и онъ намъ ничего не скажетъ.

— А видѣлъ ты, какъ струхнулъ Камило, когда явился съ донесеніемъ къ капитану? Онъ сказалъ ему, что откуда-то четверо выскочили защищать унитарія, да капитанъ-то, кажись, ему не повѣрилъ, потому что знаетъ, что онъ баба.

— Такъ, да другіе-то не были бабы, а одинъ съ ними не справишься.

— Да, не справишься. Я поѣду къ Устью,— сказалъ вынувшій билеты изъ шапки, поднимаясь на ноги и спокойно садясь въ сѣдло, тогда какъ другой оставался на своемъ мѣстѣ.

— Ну, ладно, сказалъ сидѣвшій на землѣ,— поѣзжай куда знаешь, а я хочу докурить сигару, прежде чѣмъ отправлюсь домой. Завтра рано я тебя отыщу, и мы вмѣстѣ отправимся въ казармы.

— Такъ до завтра, сказалъ вынимавшій билеты и, повернувъ лошадь, понесся рысцою по дорогѣ къ Устью.

Спустя нѣсколько минутъ, оставшійся вынимаетъ изъ кармана какую-то вещь, которую подноситъ къ зажженному концу сигары, торчавшей во рту, и разсматриваетъ оесъ любопытствомъ.

— А вѣдь часики-то золотые! говоритъ онъ,— и никто не видѣлъ, какъ я ихъ снялъ. Значитъ, деньги, которыя я за нихъ выручу, всѣ безъ раздѣла, себѣ возьму.

И онъ разсматривалъ и поворачивалъ часы при свѣтѣ сигары.

— Кажись, идутъ! говорилъ онъ, поднося ихъ къ уху,— только я не знаю.... не знаю, какъ угадать который часъ,— и онъ поворачивалъ на свѣтъ свою дорогую игрушку,— вишь ты, выдумка унитаріевъ теперь я, думаю, будетъ часъ двѣнадцатый....

— И послѣдній твоей жизни, мерзавецъ!— и пораженный въ голову, онъ мгновенно падаетъ навзничь безъ малѣйшаго крика. То былъ тотъ самый ударъ, который прежде Даніэль нанесъ убійцѣ, готовившемуся зарѣзать Эдуардо,— ударъ, сопровождаемый глухимъ звукомъ, безъ сотрясенія, и нанесенный довольно оригинальнымъ оружіемъ Даніэля. Это маленькое и еще почти неизвѣстное намъ оружіе, повидимому, производило на голову дѣйствіе пушечнаго ядра, которое бы ее оторвало, такъ какъ мы видѣли, что оба разбойника повалились, не произнеся ни малѣйшаго звука.

Выйдя изъ рытвины и подойдя къ лошади, Даніэль сейчасъ же взялъ ее за узду, подвелъ къ окраинѣ рытвины и, не выпуская повода изъ руки, спустился внизъ и обнялъ своего друга.

— Мужайся, пріободрись, Эдуардо! Теперь ты свободенъ.... спасенъ, небо посылаетъ тебѣ лошадь,— единственное, что намъ было нужно!

— Да, я чувствую себя бодрѣе, но ты все-таки, пожалуйста, меня поддерживай, я не могу устоять на ногахъ.

— И не принуждай себя, сказалъ Даніэль, опять взваливая Эдуардо на плечи и вынося его изъ рытвины. Потомъ, употребляя неимовѣрныя усилія, онъ встаскиваетъ Эдуардо на лошадь, которая была напугана эволюціями, происходившими возлѣ нея; беретъ шпагу Эдуардо, прыгаетъ на крупъ лошади, охватываетъ руками Эдуардо у пояса, беретъ изъ его ослабѣвшихъ рукъ узду и направляетъ его къ холмистому возвышенію возлѣ дома господина Мандевилля.

— Даніэль, мы не можемъ ѣхать ко мнѣ, потому что тамъ дверь заперта, и я приказалъ слугѣ сегодня не ночевать дома.

— О, нѣтъ, конечно нѣтъ, мнѣ вовсе не приходило въ голову желаніе прогуливаться но улицѣ Ратуши въ то время, когда двадцать патрулей захотятъ освѣтить наши фигуры, окрашенные въ федеральный цвѣтъ крови.

— Да, но мы не можемъ ѣхать и къ тебѣ.

— Еще менѣе, голубчикъ Эдуардо. Смѣю думать, что я еще не дѣлалъ съумазбродныхъ глупостей въ моей жизни, а везти тебя въ мой домъ значило бы тоже, что окончательно и безнадежно рехнуться.

— Но куда же намъ скрыться?

— Это пока мой секретъ, Однако, не засыпай меня пожалуйста твоими распросами. Говори какъ можно меньше.

Даніэль чувствовалъ, что Эдуардо искалъ мѣста куда бы прислониться головой; поэтому Даніэль предложилъ ему опорою свою грудь, и это было теперь необходимо, потому что вторичный припадокъ изнеможенія помутилъ глаза Эдуардо и лишилъ его чувствъ. Однако, къ его счастью, припадокъ скоро миновалъ.

Даніель заставилъ лошадь идти шагомъ, доѣхалъ до улицы Реконкиста и повернулъ къ предмѣстью.

Узкими, глухими переулками, по опаснымъ тропинкамъ, съ которыхъ можно было обвалиться въ глубокіе овраги,— особенно если почва была влажна.,— Даніель добрался, наконецъ, до большей улицы предмѣстья, не встрѣтивъ на всемъ пути ни одной живой человѣческой души. Затѣмъ, повернувъ въ улицу по правую сторону, Даніэль сталъ пробираться какъ можно ближе къ зданіямъ и пустилъ лошадь доброй рысью, какъ бы желая поскорѣе выѣхать изъ этого мѣста, посѣщаемаго въ ночное время нѣсколькими полицейскими дозорными.

Спустя нѣсколько минутъ ѣзды, молодой человѣкъ удерживаетъ лошадь, озирается кругомъ и, убѣдившись, что ничего не было ни слышно, ни видно, заставляетъ лошадь идти шагомъ и говоритъ Эдуардо:

— Ты теперь спасенъ, скоро будешь пользоваться совершенно безопаснымъ убѣжищемъ и медицинской помощью.

— Гдѣ? спрашиваетъ Эдуардо совершенно изнеможеннымъ голосомъ.

— А вотъ здѣсь, отвѣчаетъ Даніэль, направляя лошадь на тротуаръ одного дома, сквозь окна котораго, прикрытыя бѣлыми кисейными и очень плотными занавѣсками и жалюзи виднѣлись огни, освѣщавшіе внутреннее пространство.

Съ этими словами Даніэль подводитъ лошадь къ окну, просовываетъ руку сквозь его рѣшетку и тихонько стучитъ въ стекло. Однако никто не отозвался. Даніэль постучался еще разъ, и тогда женскій голосъ спросилъ боязливо:

— Кто тамъ?

— Это я, Амалія; твой Даніэль, милая кузина!

— Даніэль! произнесъ тотъ же голосъ, и въ тоже время внутри комнаты кто-то подошелъ къ окну.

— Да, Даніэль.

Въ тоже мгновеніе окно было отворено, занавѣска приподнята и молоденькая женщина, одѣтая въ трауръ, перевѣсилась за окно, взявшись за рѣшетку рукою. Однако, увидѣвъ двухъ сѣдоковъ на одной и той же лошади, она отшатнулась назадъ, какъ бы въ сильномъ замѣшательствѣ.

— Неужели не узнаешь меня, Амалія!... Послушай: отопри ради Бога поскорѣе ворота, но только не буди прислугу: отопри сама.

— Да что такое случилось, Даніэль?

— Пожалуйста, не теряй ни одной секунды, Амалія, отопри теперь, когда на улицѣ никого нѣтъ. Тутъ дѣло идетъ о моей жизни, больше, чѣмъ о жизни,— понимаешь ли теперь?

— Ахъ, Боже мой! говоритъ молодая женщина, затворяя окно,— и бросается къ двери залы, отсюда къ воротамъ дома, отпираетъ ихъ, ни мало не заботясь о производимомъ ею шумѣ, и выходитъ далѣе на тротуаръ, говоря Даніэлю:

— Войди!

Это слово звучитъ тѣмъ прекраснымъ тономъ внезапной рѣшимости, который можетъ вылиться только изъ теплой и сильной души женщинъ, когда онѣ совершаютъ какое нпі'іудь геройское дѣло, которое непремѣнно является у нихъ не результатомъ умственной критической работы, а плодомъ вдохновеніи.

— Нѣтъ, подожди еще, говоритъ Даніэль, уже слезшіи съ лошади и поддерживавшій рукою Эдуардо. Въ этомъ положеніи и не выпуская повода лошади, Даніэль подходитъ къ воротамъ.