ПСС 1950 (СО)

Действующие лица

, купец, значительное лицо в городе.

, племянник его, молодой человек, порядочно образованный.

, богатая купчиха, вдова.

, её сын.

, жена его.

, сестра Тихона.

, мещанин, часовщик-самоучка, отыскивающий перпетуум-мобиле.

, молодой человек, конторщик Дикого.

, мещанин.

, странница.

, девка в доме Кабановой.

, старуха 70-ти лет, полусумасшедшая.

обоего пола.

Действие первое

Явление первое

«Среди долины ровныя, на гладкой высоте…» Чудеса, истинно надобно сказать, что чудеса! Кудряш! Вот, братец ты мой, пятьдесят лет я каждый день гляжу за Волгу и все наглядеться не могу.

А что?

Вид необыкновенный! Красота! Душа радуется.

Нешто!

Восторг! А ты «нешто»! Пригляделись вы либо не понимаете, какая красота в природе разлита.

Ну, да ведь с тобой что толковать! Ты у нас антик, химик.

Механик, самоучка-механик.

Все одно.

Посмотри-ка, брат Кудряш, кто это там так руками размахивает?

Это? Это Дикой племянника ругает.

Нашел место!

Ему везде место. Боится, что ль, он кого! Достался ему на жертву Борис Григорьич, вот он на нем и ездит.

Уж такого-то ругателя, как у нас Савел Прокофьич, поискать еще! Ни за что человека оборвет.

Пронзительный мужик!

Хороша тоже и Кабаниха.

Ну, да та хоть, по крайности, все под видом благочестия, а этот как с цепи сорвался!

Унять-то его некому, вот он и воюет!

Мало у нас парней-то на мою стать, а то бы мы его озорничать-то отучили.

А что бы вы сделали?

Постращали бы хорошенько.

Как это?

Вчетвером этак, впятером в переулке где-нибудь поговорили бы с ним с глазу на глаз, так он бы шелковый сделался. А про нашу науку-то и не пикнул бы никому, только бы ходил да оглядывался.

Недаром он хотел тебя в солдаты-то отдать.

Хотел, да не отдал, так это все одно, что ничего. Не отдаст он меня: он чует носом-то своим, что я свою голову дешево не продам. Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею.

Ой ли?

Что тут: ой ли! Я грубиян считаюсь; за что ж он меня держит? Стало быть, я ему нужен. Ну, значит, я его и не боюсь, а пущай же он меня боится.

Уж будто он тебя и не ругает?

Как не ругать! Он без этого дышать не может. Да не спускаю и я: он слово, а я десять; плюнет, да и пойдет. Нет, уж я перед ним рабствовать не стану.

С него, что ль, пример брать! Лучше уж стерпеть.

Ну вот, коль ты умен, так ты его прежде учливости-то выучи, да потом и нас учи. Жаль, что дочери-то у него подростки, больших-то ни одной нет.

А то что бы?

Я б его уважил. Больно лих я на девок-то!

Отойдем к сторонке: еще привяжется, пожалуй.

Явление второе

Баклуши ты, что ль, бить сюда приехал? Дармоед! Пропади ты пропадом!

Праздник; что дома-то делать.

Найдешь дело, как захочешь. Раз тебе сказал, два тебе сказал: «Не смей мне навстречу попадаться»; тебе все неймется! Мало тебе места-то? Куда ни поди, тут ты и есть! Тьфу ты, проклятый! Что ты, как столб, стоишь-то? Тебе говорят аль нет?

Я и слушаю, что ж мне делать еще!

Провались ты! Я с тобой и говорить-то не хочу, с езуитом. Вот навязался!

Явление третье

Что у вас, сударь, за дела с ним? Не поймем мы никак. Охота вам жить у него да брань переносить.

Уж какая охота, Кулигин! Неволя.

Да какая же неволя, сударь, позвольте вас спросить? Коли можно, сударь, так скажите нам.

Отчего ж не сказать? Знали бабушку нашу, Анфису Михайловну?

Ну, как не знать!

Как не знать!

Батюшку она ведь невзлюбила за то, что он женился на благородной. По этому-то случаю батюшка с матушкой и жили в Москве. Матушка рассказывала, что она трех дней не могла ужиться с родней, уж очень ей дико казалось.

Еще бы не дико! Уж что говорить! Большую привычку нужно, сударь, иметь.

Воспитывали нас родители в Москве хорошо, ничего для нас не жалели. Меня отдали в Коммерческую академию, а сестру в пансион, да оба вдруг и умерли в холеру, мы с сестрой сиротами и остались. Потом мы слышим, что и бабушка здесь умерла и оставила завещание, чтобы дядя нам выплатил часть, какую следует, когда мы придем в совершеннолетие, только с условием.

С каким же, сударь?

Если мы будем к нему почтительны.

Это значит, сударь, что вам наследства вашего не видать никогда.

Да нет, этого мало, Кулигин! Он прежде наломается над нами, надругается всячески, как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что не даст ничего или так, какую-нибудь малость. Да еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого бы не следовало.

Уж это у нас в купечестве такое заведение. Опять же, хоть бы вы и были к нему почтительны, нешто кто ему запретит сказать-то, что вы непочтительны?

Ну да. Уж он и теперь поговаривает иногда: «У меня свои дети, за что я чужим деньги отдам? Через это я своих обидеть должен!»

Значит, сударь, плохо ваше дело.

Кабы я один, так бы ничего! Я бы бросил все да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выписывал, да матушкины родные не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была — и представить страшно.

Уж само собой. Нешто они обращение понимают!

Как же вы у него живете, сударь, на каком положении?

Да ни на каком. «Живи, — говорит, — у меня, делай, что прикажут, а жалованья, что положу». То есть через год разочтет, как ему будет угодно.

У него уж такое заведение. У нас никто и пикнуть не смей о жалованье, изругает на чем свет стоит. «Ты, — говорит, — почему знаешь, что я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать? А может, я приду в такое расположение, что тебе пять тысяч дам». Вот ты и поговори с ним! Только еще он во всю свою жизнь ни разу в такое-то расположение не приходил.

Что ж делать-то, сударь! Надо стараться угождать как-нибудь.

В том-то и дело, Кулигин, что никак невозможно. На него и свои-то никак угодить не могут; а уж где ж мне?

Кто ж ему угодит, коли у него вся жизнь основана на ругательстве? А уж пуще всего из-за денег; ни одного расчета без брани не обходится. Другой рад от своего отступиться, только бы унялся. А беда, как его поутру кто-нибудь рассердит! Целый день ко всем придирается.

Тетка каждое утро всех со слезами умоляет: «Батюшки, не рассердите! Голубчики, не рассердите!»

Да нешто убережешься! Попал на базар, вот и конец! Всех мужиков переругает. Хоть в убыток проси, без брани все-таки не отойдет. А потом и пошел на весь день.

Одно слово: воин!

Еще какой воин-то!

А вот беда-то, когда его обидит такой человек, которого не обругать не смеет; тут уж домашние держись!

Батюшки! Что смеху-то было! Как-то его на Волге на перевозе гусар обругал. Вот чудеса-то творил!

А каково домашним-то было! После этого две недели все прятались по чердакам да по чуланам.

Что это? Никак, народ от вечерни тронулся?

Пойдем, Шапкин, в разгул! Что тут стоять-то?

Эх, Кулигин, больно трудно мне здесь, без привычки-то. Все на меня как-то дико смотрят, точно я здесь лишний, точно мешаю им. Обычаев я здешних не знаю. Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки не привыкну никак.

И не привыкнете никогда, сударь.

Отчего же?

Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие! В мещанстве, сударь, вы ничего, кроме грубости да бедности нагольной не увидите. И никогда нам, сударь, не выбиться из этой коры! Потому что честным трудом никогда не заработать нам больше насущного хлеба. А у кого деньги, сударь, тот старается бедного закабалить, чтобы на его труды даровые еще больше денег наживать. Знаете, что ваш дядюшка, Савел Прокофьич, городничему отвечал? К городничему мужички пришли жаловаться, что он ни одного из них путем не разочтет. Городничий и стал ему говорить: «Послушай, — говорит, — Савел Прокофьич, рассчитывай ты мужиков хорошенько! Каждый день ко мне с жалобой ходят!» Дядюшка ваш потрепал городничего по плечу да и говорит: «Стоит ли, ваше высокоблагородие, нам с вами о таких пустяках разговаривать! Много у меня в год-то народу перебывает; вы то поймите: не доплачу я им по какой-нибудь копейке на человека, у меня из этого тысячи составляются, так оно мне и хорошо!» Вот как, сударь! А между собой-то, сударь, как живут! Торговлю друг у друга подрывают, и не столько из корысти, сколько из зависти. Враждуют друг на друга; залучают в свои высокие-то хоромы пьяных приказных, таких, сударь, приказных, что и виду-то человеческого на нем нет, обличье-то человеческое потеряно. А те им за малую благостыню на гербовых листах злостные кляузы строчат на ближних. И начнется у них, сударь, суд да дело, и несть конца мучениям. Судятся, судятся здесь да в губернию поедут, а там уж их и ждут да от, радости руками плещут. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается; водят их, водят, волочат их, волочат, а они еще и рады этому волоченью, того только им и надобно. «Я, — говорит, — потрачусь, да уж и ему станет в копейку». Я было хотел все это стихами изобразить…

А вы умеете стихами?

По-старинному, сударь. Поначитался-таки Ломоносова, Державина… Мудрец был Ломоносов, испытатель природы… А ведь тоже из нашего, из простого звания.

Вы бы и написали. Это было бы интересно.

Как можно, сударь! Съедят, живого проглотят. Мне уж и так, сударь, за мою болтовню достается; да не могу, люблю разговор рассыпать! Вот еще про семейную жизнь хотел я вам, сударь, рассказать; да когда-нибудь в другое время. А тоже есть что послушать.

Бла-алепие, милая, бла-алепие! Красота дивная! Да что уж говорить! В обетованной земле живете! И купечество все народ благочестивый, добродетелями многими украшенный! Щедростью и подаяниями многими! Я так довольна, так, матушка, довольна, по горлышко! За наше неоставление им еще больше щедрот приумножится, а особенно дому Кабановых.

Кабановых?

Ханжа, сударь! Нищих оделяет, а домашних заела совсем.

Только б мне, сударь, перпету-мобиль найти!

Что ж бы вы сделали?

Как же, сударь! Ведь англичане миллион дают; я бы все деньги для общества и употребил, для поддержки. Работу надо дать мещанству-то. А то руки есть, а работать нечего.

А вы надеетесь найти перпетуум-мобиле?

Непременно, сударь! Вот только бы теперь на модели деньжонками раздобыться. Прощайте, сударь!

Явление четвертое

Жаль его разочаровывать-то! Какой хороший человек! Мечтает себе — и счастлив. А мне, видно, так и загубить свою молодость в этой трущобе. Уж ведь совсем убитый хожу, а тут еще дурь в голову лезет! Ну, к чему пристало! Мне ли уж нежности заводить? Загнан, забит, а тут еще сдуру-то влюбляться вздумал. Да в кого? В женщину, с которой даже и поговорить-то -никогда не удастся! А все-таки нейдет она у меня из головы, хоть ты что хочешь. Вот она! Идет с мужем, ну, и свекровь с ними! Ну, не дурак ли я? Погляди из-за угла да и ступай домой.

Явление пятое

Если ты хочешь мать послушать, так ты, как приедешь туда, сделай так, как я тебе приказывала.

Да как же я могу, маменька, вас ослушаться!

Не очень-то нынче старших уважают.

Не уважишь тебя, как же!

Я, кажется, маменька, из вашей воли ни на шаг.

Поверила бы я тебе, мой друг, кабы своими глазами не видала да своими ушами не сдыхала, каково теперь стало почтение родителям от детей-то! Хоть бы то-то помнили, сколько матери болезней от детей переносят.

Я, маменька…

Если родительница что когда и обидное, по вашей гордости, скажет, так, я думаю, можно бы перенести! А, как ты думаешь?

Да когда же я, маменька, не переносил от вас?

Мать стара, глупа; ну, а вы, молодые люди, умные, не должны с нас, дураков, и взыскивать.

(вздыхая, в сторону). Ах ты, господи. Да смеем ли мы, маменька, подумать!

Ведь от любви родители и строги-то к вам бывают, от любви вас и бранят-то, все думают добру научить. Ну, а это нынче не нравится. И пойдут детки-то по людям славить, что мать ворчунья, что мать проходу не дает, со свету сживает. А сохрани господи, каким-нибудь словом снохе не угодить, ну и пошел разговор, что свекровь заела совсем.

Нешто, маменька, кто говорит про вас?

Не слыхала, мой друг, не слыхала, лгать не хочу. Уж кабы я слышала, я бы с тобой, мой милый, тогда не так заговорила. (Вздыхает.) Ох, грех тяжкий! Вот долго ли согрешить-то! Разговор близкий сердцу пойдет, ну и согрешишь, рассердишься. Нет, мой друг, говори что хочешь про меня. Никому не закажешь говорить: в глаза не посмеют, так за глаза станут.

Да отсохни язык…

Полно, полно, не божись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее матери. С тех пор как женился, я уж от тебя прежней любви не вижу.

В чем же вы, маменька, это видите?

Да во всем, мой друг! Мать чего глазами не увидит, так у нее сердце вещун, она сердцем может чувствовать. Аль жена тебя, что ли, отводит от меня, уж не знаю.

Да нет, маменька! Что вы, помилуйте!

Для меня, маменька, все одно, что родная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.

Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.

(про себя). Нашла место наставления читать.

Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ничего я из себя не доказываю.

Да я об тебе и говорить не хотела; а так, к слову пришлось.

Да хоть и к слову, за что ж ты меня обижаешь?

Эка важная птица! Уж и обиделась сейчас.

Напраслину-то терпеть кому ж приятно!

Знаю я, знаю, что вам не по нутру мои слова, да что ж делать-то, я вам не чужая, у меня об вас сердце болит. Я давно вижу, что вам воли хочется. Ну что ж, дождетесь, поживете и на воле, когда меня не будет. Вот уж тогда делайте что хотите, не будет над вами старших. А может, и меня вспомянете.

Да мы об вас, маменька, денно и нощно бога молим, чтобы вам, маменька, бог дал здоровья и всякого благополучия и в делах успеху.

Ну, полно, перестань, пожалуйста. Может быть, ты и любил мать, пока был холостой. До меня ли тебе: у тебя жена молодая.

Одно другому не мешает-с: жена само по себе, а к родительнице я само по себе почтение имею.

Так променяешь ты жену на мать? Ни в жизнь я этому не поверю.

Да для чего ж мне менять-с? Я обеих люблю.

Ну да, так и есть, размазывай! Уж я вижу, что я вам помеха.

Думайте как хотите, на все есть ваша воля; только я не знаю, что я за несчастный такой человек на свет рожден, что не могу вам угодить ничем.

Что ты сиротой-то прикидываешься? Что ты нюни-то распустил? Ну какой ты муж? Посмотри ты на себя! Станет ли тебя жена бояться после этого?

Да зачем же ей бояться? С меня и того довольно, что она меня любит.

Как зачем бояться! Как зачем бояться! Да ты рехнулся, что ли? Тебя не станет бояться, меня и подавно. Какой же это порядок-то в доме будет? Ведь ты, чай, с ней в законе живешь. Али, по-вашему, закон ничего не значит? Да уж коли ты такие дурацкие мысли в голове держишь, ты бы при ней-то, по крайней мере, не болтал да при сестре, при девке; ей тоже замуж идти: этак она твоей болтовни наслушается, так после муж-то нам спасибо скажет за науку. Видишь ты, какой еще ум-то у тебя, а ты еще хочешь своей волей жить.

Да я, маменька, и не хочу своей волей жить. Где уж мне своей волей жить!

Так, по-твоему, нужно все лаской с женой? Уж и не прикрикнуть на нее и не пригрозить?

Да я, маменька…

Хоть любовника заводи! А? И это, может быть, по-твоему, ничего? А? Ну, говори!

Да, ей-богу, маменька…

Дурак! Что с дураком и говорить! Только грех один!

Я домой иду.

И мы сейчас, только раз-другой по бульвару пройдем.

Ну, как хотите, только ты смотри, чтобы мне вас не дожидаться! Знаешь, я не люблю этого.

Нет, маменька, сохрани меня господи!

То-то же!

Явление шестое

Вот видишь ты, вот всегда мне за тебя достается от маменьки! Вот жизнь-то моя какая!

Чем же я-то виновата?

Кто ж виноват, я уж не знаю,

Где тебе знать!

То все приставала: «Женись да женись, я хоть бы поглядела на тебя на женатого». А теперь поедом ест, проходу не дает — все за тебя.

Так нешто она виновата? Мать на нее нападает, и ты тоже. А еще говоришь, что любишь жену. Скучно мне глядеть-то на тебя!

Толкуй тут! Что ж мне делать-то?

Знай свое дело — молчи, коли уж лучше ничего не умеешь. Что стоишь — переминаешься? По глазам вижу, что у тебя и на уме-то.

Ну, а что?

Известно, что. К Савелу Прокофьичу хочется, выпить с ним. Что, не так, что ли?

Угадала, брат.

Ты, Тиша, скорей приходи, а то маменька опять браниться станет.

Ты проворней, в самом деле, а то знаешь ведь!

Уж как не знать!

Нам тоже невелика охота из-за тебя брань-то принимать.

Я мигом. Подождите!

Явление седьмое

Так ты, Варя, жалеешь меня?

Разумеется, жалко.

Так ты, стало быть, любишь меня?

За что ж мне тебя не любить-то.

Ну, спасибо тебе! Ты милая такая, я сама тебя люблю до смерти.

Знаешь, мне что в голову пришло?

Что?

Отчего люди не летают?

Я не понимаю, что ты говоришь.

Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь?

Что ты выдумываешь-то?

Какая я была резвая! Я у вас завяла совсем.

Ты думаешь, я не вижу?

Такая ли я была! Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала; что хочу, бывало, то и делаю. Знаешь, как я жила в девушках? Вот я тебе сейчас расскажу. Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на ключок, умоюсь, принесу с собой водицы и все, все цветы в доме полью. У меня цветов было много-много. Потом пойдем с маменькой в церковь, все и странницы,- у нас полон дом был странниц; да богомолок. А придем из церкви, сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы станут рассказывать: где они были, что видели, жития разные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдет. Тут старухи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к вечерне, а вечером опять рассказы да пение. Таково хорошо было!

Да ведь и у нас то же самое.

Да здесь все как будто из-под неволи. И до смерти я любила в церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается. А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облако, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану — у нас тоже везде лампадки горели — да где-нибудь в уголке и молюсь до утра. Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила, не знаю; ничего мне не надобно, всего у меня было довольно. А какие сны мне снились, Варенька, какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и все поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то, будто я летаю, так и летаю по воздуху. И теперь иногда снится, да редко, да и не то.

А что же?

Я умру скоро.

Полно, что ты!

Нет, я знаю, что умру. Ох, девушка, что-то со мной недоброе делается, чудо какое-то! Никогда со мной этого не было. Что-то во мне такое необыкновенное. Точно я снова жить начинаю, или… уж и не знаю.

Что же с тобой такое?

А вот что, Варя: быть греху какому-нибудь! Такой на меня страх, такой-то на меня страх! Точно я стою над пропастью и меня кто-то туда толкает, а удержаться мне не за что.

Что с тобой? Здорова ли ты?

Здорова… Лучше бы я больна была, а то нехорошо. Лезет мне в голову мечта какая-то. И никуда я от нее не уйду. Думать стану — мыслей никак не соберу, молиться — не отмолюсь никак. Языком лепечу слова, а на уме совсем не то: точно мне лукавый в уши шепчет, да все про такие дела нехорошие. И то мне представляется, что мне самое себе совестно сделается. Что со мной? Перед бедой перед какой-нибудь это! Ночью, Варя, не спится мне, все мерещится шепот какой-то: кто-то так ласково говорит со мной, точно голубь воркует. Уж не снятся мне, Варя, как прежде, райские деревья да горы, а точно меня кто-то обнимает так горячо-горячо и ведет меня куда-то, и я иду за ним, иду…

Ну?

Да что же это я говорю тебе: ты девушка.

Говори! Я хуже тебя.

Ну, что ж мне говорить? Стыдно мне.

Говори, нужды нет!

Сделается мне так душно, так душно дома, что бежала бы. И такая мысль придет на меня, что, кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись…

Только не с мужем.

А ты почем знаешь?

Еще бы не знать.

Ах, Варя, грех у меня на уме! Сколько я, бедная, плакала, чего уж я над собой не делала! Не уйти мне от этого греха. Никуда не уйти. Ведь это нехорошо, ведь это страшный грех, Варенька, что я другого люблю?

Что мне тебя судить! У меня свои грехи есть.

Что же мне делать! Сил моих не хватает. Куда мне деваться; я от тоски что-нибудь сделаю над собой!

Что ты! Что с тобой! Вот погоди, завтра братец уедет, подумаем; может быть, и видеться можно будет.

Нет, нет, не надо! Что ты! Что ты! Сохрани господи!

Чего ты испугалась?

Если я с ним хоть раз увижусь, я убегу из дому, я уж не пойду домой ни за что на свете.

А вот погоди, там увидим.

Нет, нет, и не говори мне, я и слушать не хочу.

А что за охота сохнуть-то! Хоть умирай с тоски, пожалеют, что ль, тебя! Как же, дожидайся. Так какая ж неволя себя мучить-то!

Явление восьмое

Что, красавицы? Что тут делаете? Молодцов поджидаете, кавалеров? Вам весело? Весело? Красота-то ваша вас радует? Вот красота-то куда ведет. Вот, вот, в самый омут.

Что смеетесь! Не радуйтесь! Все в огне гореть будете неугасимом. Все в смоле будете кипеть неутолимой. Вон, вон куда красота-то ведет!

Явление девятое

Ах, как она меня испугала! Я дрожу вся, точно она пророчит мне что-нибудь.

На свою бы тебе голову, старая карга!

Что она сказала такое, а? Что она сказала?

Вздор все. Очень нужно слушать, что она городит. Она всем так пророчит. Всю жизнь смолоду-то грешила. Спроси-ка, что об ней порасскажут! Вот умирать-то и боится. Чего сама-то боится, тем и других пугает. Даже все мальчишки в городе от нее прячутся, грозит на них палкой да кричит (передразнивая): «Все гореть в огне будете!»

Ах, ах, перестань! У меня сердце упало.

Есть чего бояться! Дура старая…

Боюсь, до смерти боюсь. Все она мне в глазах мерещится.

Что это братец нейдет, вон, никак, гроза заходит.

Гроза! Побежим домой! Поскорее!

Что ты, с ума, что ли, сошла? Как же ты без братца-то домой покажешься?

Нет, домой, домой! Бог с ним!

Да что ты уж очень боишься: еще далеко гроза-то.

А коли далеко, так, пожалуй, подождем немного; а право бы, лучше идти. Пойдем лучше!

Да ведь уж коли чему быть, так и дома не спрячешься.

Да все-таки лучше, все покойнее: дома-то я к образам да богу молиться!

Я и не знала, что ты так грозы боишься. Я вот не боюсь.

Как, девушка, не бояться! Всякий должен бояться. Не то страшно, что убьет тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет, как ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть не страшно, а как я подумаю, что вот вдруг я явлюсь перед богом такая, какая я здесь с тобой, после этого разговору-то,- вот что страшно. Что у меня на уме-то! Какой грех-то! Страшно вымолвить!

Ах!

Вот братец идет. Беги скорей!

Ах! Скорей, скорей!

Действие второе

Явление первое

Милая девушка, все-то ты за работой! Что делаешь, милая?

Хозяина в дорогу собираю.

Аль едет куда свет наш?

Едет.

Надолго, милая, едет?

Нет, ненадолго.

Ну, скатертью ему дорога! А что, хозяйка-то станет выть аль нет?

Уж не знаю, как тебе сказать.

Да она у вас воет когда?

Не слыхать что-то.

Уж больно я люблю, милая девушка, слушать, коли кто хорошо воет-то.

А вы, девушка, за убогой-то присматривайте, не стянула б чего.

Кто вас разберет, все вы друг на друга клеплете. Что вам ладно-то не живется? Уж у нас ли, кажется, вам, странным, не житье, а вы все ссоритесь да перекоряетесь. Греха-то вы не боитесь.

Нельзя, матушка, без греха: в миру живем. Вот что я тебе скажу, милая девушка: вас, простых людей, каждого один враг смущает, а к нам, к странным людям, к кому шесть, к кому двенадцать приставлено; вот и надобно их всех побороть. Трудно, милая девушка!

Отчего ж к вам так много?

Это, матушка, враг-то из ненависти на нас, что жизнь такую праведную ведем. А я, милая девушка, не вздорная, за мной этого греха нет. Один грех за мной есть точно, я сама знаю, что есть. Сладко поесть люблю. Ну так что ж! По немощи моей господь посылает.

А ты, Феклуша, далеко ходила?

Нет, милая. Я, по своей немощи, далеко не ходила; а слыхать — много слыхала. Говорят, такие страны есть, милая девушка, где и царей-то нет православных, а салтаны землей правят. В одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой — салтан Махнут персидский; и суд творят они, милая девушка, надо всеми людьми, и, что ни судят они, все неправильно. И не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положен. У нас закон праведный, а у них, милая, неправедный; что по нашему закону так выходит, а по-ихнему все напротив. И все судьи у них, в ихних странах, тоже все неправедные; так им, милая девушка, и в просьбах пишут: «Суди меня, судья неправедный!». А то есть еще земля, где все люди с песьими головами

Отчего же так — с песьими?

За неверность. Пойду я, милая девушка, по купечеству поброжу: не будет ли чего на бедность. Прощай покудова!

Прощай!

Вот еще какие земли есть! Каких-то, каких-то чудес на свете нет! А мы тут сидим, ничего не знаем. Еще хорошо, что добрые люди есть: нет-нет да и услышишь, что на белом свете делается; а то бы так дураками и померли.

Явление второе

Тащи узел-то в кибитку, лошади приехали. Молоду тебя замуж-то отдали, погулять-то тебе в девках не пришлось: вот у тебя сердце-то и не уходилось еще.

И никогда не уходится.

Отчего ж?

Такая уж я зародилась, горячая! Я еще лет шести была, не больше, так что сделала! Обидели меня чем-то дома, а дело было к вечеру, уж темно; я выбежала на Волгу, села в лодку, да и отпихнула ее от берега. На другое утро уж нашли, верст за десять!

Ну, а парни поглядывали на тебя?

Как не поглядывать!

Что же ты? Неужто не любила никого?

Нет, смеялась только.

А ведь ты, Катя, Тихона не любишь.

Нет, как не любить! Мне жалко его очень!

Нет, не любишь. Коли жалко, так не любишь. Да и не за что, надо правду сказать. И напрасно ты от меня скрываешься! Давно уж я заметила, что ты любишь другого человека.

По чем же ты заметила?

Как ты смешно говоришь! Маленькая я, что ли! Вот тебе первая примета: как ты увидишь его, вся в лице переменишься.

Да мало ли…

Ну, кого же?

Да ведь ты сама знаешь, что называть-то?

Нет, назови. По имени назови!

Бориса Григорьича.

Ну да, его, Варенька, его! Только ты, Варенька, ради бога…

Ну, вот еще! Ты сама-то, смотри, не проговорись как-нибудь.

Обманывать-то я не умею, скрывать-то ничего не могу.

Ну, а ведь без этого нельзя; ты вспомни, где ты живешь! У нас ведь дом на том держится. И я не обманщица была, да выучилась, когда нужно стало. Я вчера гуляла, так его видела, говорила с ним.

Ну, так что ж?

Кланяться тебе приказал. Жаль, говорит, что видеться негде.

Где же видеться! Да и зачем…

Скучный такой.

Не говори мне про него, сделай милость, не говори! Я его и знать не хочу! Я буду мужа любить. Тиша, голубчик мой, ни на кого тебя не променяю! Я и думать-то не хотела, а ты меня смущаешь.

Да не думай, кто же тебя заставляет?

Не жалеешь ты меня ничего! Говоришь: не думай, а сама напоминаешь. Разве я хочу об нем думать? Да что делать, коли из головы нейдет. Об чем ни задумаю, а он так и стоит перед глазами. И хочу себя переломить, да не могу никак. Знаешь ли ты, меня нынче ночью опять враг смущал. Ведь я было из дому ушла.

Ты какая-то мудреная, бог с тобой! А по-моему: делай, что хочешь, только бы шито да крыто было.

Не хочу я так. Да и что хорошего! Уж я лучше буду терпеть, пока терпится.

А не стерпится, что ж ты сделаешь?

Что я сделаю?

Да, что ты сделаешь?

Что мне только захочется, то и сделаю.

Сделай, попробуй, так тебя здесь заедят.

Что мне! Я уйду, да и была такова.

Куда ты уйдешь? Ты мужняя жена.

Эх, Варя, не знаешь ты моего характеру! Конечно, не дай бог этому случиться! А уж коли очень мне здесь опостынет, так не удержат меня никакой силой. В окно выброшусь, в Волгу кинусь. Не хочу здесь жить, так не стану, хоть ты меня режь!

Знаешь что, Катя! Как Тихон уедет, так давай в саду спать, в беседке.

Ну зачем, Варя?

Да нешто не все равно?

Боюсь я в незнакомом-то месте ночевать,

Чего бояться-то! Глаша с нами будет.

Все как-то робко! Да я, пожалуй.

Я б тебя и не звала, да меня-то одну маменька не пустит, а мне нужно.

Зачем же тебе нужно?

. Будем там ворожить с тобой.

Шутишь, должно быть?

Известно, шучу; а то неужто в самом деле?

Где ж это Тихон-то?

На что он тебе?

Нет, я так. Ведь скоро едет.

С маменькой сидят запершись. Точит она его теперь, как ржа железо.

За что же?

Ни за что, так, уму-разуму учит. Две недели вдороге будет, заглазное дело. Сама посуди! У нее сердце все изноет, что он на своей воле гуляет. Вот она ему теперь надает приказов, один другого грозней, да потом к образу поведёт, побожиться заставит, что все так точно он и сделает, как приказано.