Из дневников 1827-1840 годов

Из дневников 1827—1840 годов

В истории русской отечественной мысли XIX века «Дневники» В. А. Жуковского — явление уникальное и, к сожалению, изученное совершенно недостаточно. Более того, несмотря на подвижническую деятельность И. А. Бычкова по их расшифровке и изданию1, они еще далеко не собраны. Не вошедшие в бычковское издание дерптские записи поэта 1814—1815 годов2, парижский дневник 1827 года3, заметки о смерти А. С. Пушкина*, появившиеся в последние годы публикации новых материалов5, а также находящиеся в архивах многочисленные неопубликованные записи за целые годы6 — свидетельство насущной потребности дальнейшей и целенаправленной работы по изданию этого интереснейшего памятника русской литературы.

«Дневники» создавались в течение почти всей творческой жизни поэта. Наиболее развернутые и программные записи — «дневниковые массивы» — 1804—1806, 1814—1815, 1820—1822, 1827—1836 годы. Именно в эти годы закрепляются разнообразные типы дневников, намечаются характерные для творческой биографии поэта-романтика формы связи анализа, описания внешней и внутренней жизни и поэтических поисков7.

Предлагаемые к публикации дневниковые записи, пожалуй, наиболее разнообразный с точки зрения материала, форм повествования, самый протяженный во времени массив дневниковой прозы Жуковского. Круг его чтения этих лет (прежде всего сочинений представителей французской романтической историографии), тесное общение с братьями Тургеневыми, разговоры о европейской революции, путешествие с наследником по России и Западной Европе и деятельность по воспитанию великого князя, постоянно сталкивающая поэта с нравами двора и реальностью русского самодержавия, — все это стало той почвой, на которой сформировался новый тип дневников поэта. Пожалуй, в наибольшей степени они приближаются к популярному в это время типу «журнала-записок», «журнала-трактата». И в этом своем качестве они соотносятся с «Дневником» А. С. Пушкина 1833—1835 годов, «Хроникой русского» А. И. Тургенева, «Записными книжками» П. А. Вяземского.

Разумеется, неопубликованные записи — лишь небольшая часть обширного дневника этих лет. Парижский дневник 1827 года, материалы путешествий Жуковского 1837—1839 годов, журнала занятий с наследником 1834—1835 годов и подневных заметок о последних днях жизни Пушкина, как и «прослаивающие» дневник «Записка о Н. И. Тургеневе», письма царю в защиту «Европейца» И. В. Киреевского и о поддержке П. А. Вяземского, об амнистии декабристов — весь этот ранее публиковавшийся материал — дает представление об общественной позиции и нравственном облике поэта. Но и публикуемые фрагменты вносят существенные штрихи в эту характеристику и открывают лицо русского просветителя, философа, общественного деятеля.

В кругу постоянных размышлений поэта: судьба честного человека в России, проблема «самостояния» личности, соотношение религии и философии, законности и самодержавия, истории книгопечатания и цензуры…

Вступив на тяжелую стезю наставника великого князя, Жуковский постоянно заботится о своем нравственном реноме. Для него деятельность при дворе — это высокая и ответственная миссия, но одновременно и широкое поле общественной, благотворительной деятельности. Достаточно вспомнить, кто из деятелей русской культуры получил в это время помощь и поддержку Жуковского, чтобы понять: дневниковые записи воссоздают не столько конкретику таких деяний (об этом красноречивее говорят многочисленные письма к Николаю I и Бенкендорфу), сколько мировоззренческую основу просветительской деятельности поэта.

Дневниковые записи 1827—1836 годов имеют, на первый взгляд, практический смысл. В них Жуковский дает наставления будущему русскому царю, продолжая традицию европейских просветителей, авторов «Об обязанностях королевской власти» и «Приключений Телемака» Ф.Фенелона, «Проекта воспитания и наставления принца» Э.-М.Арндта, «Зерцала для князей» И.-Я.Энгеля8. Но и в данном случае размышления Жуковского носят мировоззренческий характер. Он вновь и вновь возвращается к проблеме политической законности, соотносит свой идеал просвещенной монархии с российской реальностью. Проблема законности для него неразрывно связана с высшей справедливостью. Состояние законности, по его мнению, выражает степень развитости общества. «Закон направляет движение нации», — запишет он на странице книги Ф.Ансильона «О духе государственных конституций и их влиянии на дух законов». В библиотеке поэта имеется обширная литература на эту тему, в том числе сочинения Монтескье, Ансильона, Раумера, Дюгамеля, Неволина и др., что свидетельствует об основательности подхода Жуковского к проблеме — закон и справедливость в обществе. Осмысляя с этой точки зрения русскую действительность, Василий Андреевич в письме к А. И. Тургеневу замечает: «Как же хотят уважения к законам в частных людях, когда правительства все беззаконное себе позволяют».

Дневниковые записи 1827—1836 годов включают размышления Жуковского о различных явлениях общественной жизни России, в том числе о польских событиях 1831 года. Известно, что русское общество было далеко не единодушно в их оценке, публикуемая запись от 21 февраля 1931 года может стать комментарием к стихотворению Жуковского «Русская песнь на взятие Варшавы», опубликованному особой брошюрой вместе со стихотворениями Пушкина «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина», под общим заглавием «На взятие Варшавы» (СПб., 1831). Но вместе с тем она раскрывает противоречивость позиции Жуковского: его уважение к свободе другой нации, право на самоопределение и в то же время — одобрение охранительной политики русского самодержавия. В этом отношении рассуждения Жуковского во многом перекликаются с мнением Пушкина, с позицией Чаадаева, изложенной в статье «Несколько слов о польском вопросе»9 хотя он и более решительно говорит об отделении Польши от России. По его мнению, Россия «теперь более нежели когда-нибудь должна обратить глаза на устройство внутреннее, а не высылать войска свои туда, где ожидает их неизбежная, гибельная для России зараза».

Дневниковые размышления Жуковского, разумеется, не были предназначены для печати, хотя отдельные их фрагменты (например, запись от 1 ноября 1827 года) будут позднее использованы им в публицистике, а некоторые («Бывают смутные времена…») предназначались для издаваемого им в 1829 года «Собирателя». Но в общем соотношении с письмами к А. И. Тургеневу, с журнальными статьями 1840-х годов они органично вписываются в историю русской общественной мысли 1830—1840-х годов. Их сравнение с «Философическими письмами» и статьями П. Я. Чаадаева, с «Письмами из Сибири» М. С. Лунина, с «Хроникой русского» А. И. Тургенсва, с материалами пушкинского «Современника» и выступлениями славянофилов, «Выбранными местами из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя позволит многограннее обрисовать картину социально-философского и нравственного содержания эпохи.

Публикация данных текстов сделана по подлинникам, хранящимся в РГАЛИ (ф. 198, оп.1, ед.хр. 35-36). Все выделения в тексте принадлежат Жуковскому, даты даны по старому стилю, особенности орфографии автора по возможности сохранены. Полностью этот материал будет опубликован в специально готовящемся издании «Дневников» В. А. Жуковского.

1 См.: Дневники В. А. Жуковского. С примеч. И. А. Бычкова. СПб., 1903.

2 См.: М. Л. Гофман. Пушкинский музей А. Ф. Онегина в Париже. Общий обзор, описание и извлечение из рукописного собрания. Париж, 1926, с. 110-143; Письма-дневники В. А. Жуковского 1814 и 1815 годов (числом пять), приготовленные к печати П. К. Снмони. В сб.: Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя. СПб., 1907. Вып.1, с. 145-213.

3 Русский архив. 1876, кн.2, с. 94-99 (публикация П. А. Вяземского).

4 См.:Я. Д. Левкович. Заметки Жуковского о гибели Пушкина./ / Временник Пушкинской комиссии. 1972. Л., 1974, с. 77—83.

5 См.:Р. В. Иезуитова. Пушкин и «Дневник» В. А. Жуковского 1834 г. // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1978. T.VXIII, с. 219-247.

6 М. И. Гиллельсон. О друзьях Пушкина. Звезда, 1975, № 2, с. 211-214; его же. Последний приезд Лермонтова в Петербург. Звезда, 1977, № 3, с. 190-199.(3десь впервые обращено внимание на публикуемые ниже дневниковые записи и приведены небольшие их фрагменты).

7 Об этом подробнее: А. С. Янушкевич. Эволюция дневниковой прозы В. А. Жуковского. // Проблемы метода и жанра. Выи. 15. Томск, 1989, с. З—27.

8 Подробнее о чтении и осмыслении Жуковским этих произведений см.: Библиотека В. А. Жуковского в Томске. 4.1, с. 484— 489, 492—507; ч. Ш, с. 231-238.

9 См.: П. Я. Чаадаев. Статьи и письма. М, 1989, с. 370-373.

1827

16 июля, суббота. Разговор с Козловским1. Козловский в Англии был бы необыкновенный человек; в России он гибнет или теряется; и не она виною, а он. Ибо при великом уме, при обширных знаниях, при таланте он не может произвести главного уважения, ибо не сохраняет достоинства. В Англии два человека в человеке: частный и народный. Народному часто так много бывает дела, что он, так сказать, поглощает частного; на народном он утверждает свое достоинство и, так сказать, им маскирует частного. В России это невозможно: народного нет! Частное не имеет подпоры! И если человек сбился с пути, то он сбился весь, и талант, и ум не спасут его от той грязи, в которую он должен упасть, потеряв достоинство при всем уме и таланте. Потому-то и нужно более всего у нас беречь свое нравственное достоинство: ибо оно наша единственная опора.

1 ноября. Дашков2 сказал: нельзя жертвовать обществ<енным> благом частному, хотя бы оно было основано и на несправедливости. Не должно правительству признаваться в несправедливости, оказанной им лицу частному. Это правило вредное. Надобно, чтобы правительство признавало выше всего справедливость. Благо общее, ничем не определенное, существующее в идее, более или менее несправедливое, может ли быть предпочтено справедливости частной, определенному, верному. В таком случае правительство действует так же, как и частные люди, решающиеся на преступление в настоящем для общего блага в будущем. Чтобы сии последние не могли иметь право так действовать, правительство должно подавать им пример: действия правительства должны быть образцом и примером действий частных. То, что есть преступление для лица, не может быть не преступлением и для представителей всех лиц, то есть для правительства, которое также есть лицо коллективное.

Установления институции суть не ограничение, а свобода государей. Государь самодержавный имеет только мечтательную власть. Если бы он мог быть в одно время и повелителем и исполнителем, то мог бы ручаться за свое могущество. Но он только произносит волю, а исполнение зависит от повинующихся. Институции суть дорога к цели: по ней идут, не опасаясь заблудиться, и повелитель и исполнители. Они суть карта мореходца. Без них державный кормчий при всей неограниченной власти своей на корабле правления не может странствовать безопасно. Всякое странствие его будет странствием Колумба, окруженного мятежными мореходцами. Он может доплыть к цели, угадывая ее своим гением, но успехом своим всегда будет одолжен счастью. Самодержец, ты думаешь, что ты всемогущ! Нет! Ты в заблуждении. Ты властен только произнести слово повелительное — но произнеся его, ты предаешь его на волю твоих рабов, кои только стараются угадывать волю твою и, не имея твердых правил действовать, покорствуют только тебе, а не по правилам, утвержденным для всех, искажают волю твою своим рабским повиновением и действуют вопреки благу цели твоей, ибо имеют в виду только тебя и окружены мраком. А что, если к тому еще примешают страсть и корысть. Институции суть зерцало государя и подданных. Они лампада правления. При них властитель видит и цель свою, видит и действующих во исполнение воли его, которые не иное что, как голос и сила незыблемого закона. Институции суть катехизис правителя и подданных. Без правил незыблемых нет и — власти незыблемой, нет и повиновения твердого. Слово «должность» должно быть главное в лексиконе вел<икого> князя. Он должен помнить две вещи: живу для деятельности! Отвечаю за все Судии Верховному! Он должен видеть в своих наставниках представителей должности, так же покорных Верховному Судии. Он должен покоряться им не для того, чтобы не иметь своей воли, но для того, что они представляют для него все настоящие его должности и за него знают их — ибо ему еще нельзя иметь сего знания. Но «должность» само по себе такое же понятие для него, как и для них. Справедливость во всякую минуту жизни: верность слову, прямодушие, точность в действиях, порядок, уважение своего и чужого времени. <…>

1828

24 февраля. Нынешний день случилось с вел<иким> князем первое настоящее несчастье, то есть несчастье заслуженное. Он навлек на себя наказание государя не просто дурным поступком, а дурным качеством, которое если не взять ему предосторожностей теперь, когда себя переделывать легко, может обратиться в порок, гибельный для него самого, несчастный для его отечества и постыдный для истории, которая узнает его и запишет его для потомства.

Желать быть лучше других значит любить все, что есть в других доброго и стараться его себе присвоить: это желание чистое и благородное, не мешает нам радоваться тому доброму, которое мы в других находим, не мешает нам любить их и тогда, когда они нас превосходят, ибо нельзя любить и самого добра, не любя добрых. Но если вместо того, чтобы стараться быть добрым наравне с другими, мы только будем желать, чтобы другие не были лучше нас, если такое желание соединено еще и с досадою, что они нас в чем-нибудь превосходят и с старанием унизить их, чтобы сравнить с нами, то такое расположение души может назваться началом смертельной болезни; оно со временем умертвит душу, то есть сделает ее недостойною Бога навеки, если не искоренить его пока еще [есть] время.

То, что случилось нынче с великим князем, может назваться истинное несчастие. Государь спросил у в<еликого> к<нязя>: как он учится? Не очень хорошо — был ответ в<еликого> к<нязя>. Государь спросил о том же у Паткуля1 и получил тот же ответ. Великий князь, не слыхав этого ответа, хотел было уведомить об этом государя; он удержался, но государь понял его намерение и строго наказал его за это дурное намерение, не достойное благородного сердца.

Если бы это был один проступок, происходящий или от ошибки или от минутного дурного расположения, которое можно победить, то наказание загладило бы его совершенно и государю легко было бы простить великого князя, ибо легко было бы поверить, что в<еликий> князь уже не сделает вперед той ошибки, за которую был наказан.

Но здесь совсем другое. В<еликий> к<нязь> был наказан не за проступок, а за намерение, происходящее от такого качества, которое есть в его сердце и останется в нем навсегда, если он теперь не употребит всех усилий, чтобы его уничтожить. Государь не может с ним помириться до тех пор, пока это качество в нем останется. Государь может теперь только поверить ему, если он даст слово, что будет стараться истребить это презрительное качество, но не может начать его любить как любил прежде до тех пор, пока не узнает на деле, что он старается исполнить данное слово, и тогда только может начать уважать его, когда это данное слово будет исполнено.

Что же должен делать великий князь, чтобы возвратить прежнюю любовь государя и наконец заслужить его уважение.

Первое. Великий князь должен принять не только с покорностью, но и с благодарностью к Богу то несчастие, которое с ним случилось. Без сего несчастья он, может быть, долго бы не узнал того вредного качества, которое в нем таится и которое может сделаться со временем ужасным пороком. То, что случилось, доказывает ясно, что Бог хранит великого князя, он хочет исправить его, он открыл самому отцу его тайный порок, этот гнев государя, это наказание заслуженное, это голос Божий, который говорит ему: исправься, будь достоин любви земного отца своего, чтобы заслужить любовь Отца Небесного.

Второе. Великий князь должен понять хорошенько, в чем состоит то дурное качество, которое навлекло на него наказание государя. В<еликий> князь, желая объяснить государю, что Паткуль так же дурно учится, как и он, доказал тем, что он способен желать другому зла и что он огорчился бы, когда другой заслужил похвалу в то время, когда он получил неодобрение; великий князь, радуясь во время уроков, когда Паткуль отвечает

хуже его, и рассчитывая, сколько дурных отметок стоит в журнале Паткуля, доказывает тем, что он способен желать, чтобы другой был хуже его и, следовательно, способен огорчиться, когда другой будет лучше его. Это называется зависть, свойство самое ненавистное и презрительное. Зависть делает нас врагами других и лишает способности быть добрыми. Нельзя быть добрым, радуясь, как другой дурен, нельзя любить в себе то, что ненавидишь в других или огорчаться, когда другой так же добр или добрее. Третье. Великий князь, узнав, что имеет несчастное расположение к зависти, должен употребить все усилия, чтобы искоренить его. Он плакал горько от наказания, но эти слезы ничего не исправляют и ничто не будет исправлено до тех пор, когда будет искоренена причина, навлекшая на в<еликого> к<нязя> гнев государя, а эта причина есть дурное качество, которое истребится не в одну минуту, а только тогда, когда великий князь будет постоянно следить за собою и побеждать дурное чувство в ту самую минуту, в которую оно родится. Чтобы иметь нужную для этого силу, нужно только помнить, что у него есть два самых близких свидетеля, которые всегда помогут ему в добрых усилиях; один, Который Сам все видит и перед Которым всякое движение души нашей открыто, и другой, которому сам он должен открывать всякое дурное свое движение с тем, чтобы он помог ему победить его. Когда мы больны, мы ищем лекаря и пьем лекарство. Великий князь болен душою, он имеет подле себя доброго лекаря; этот лекарь вылечит его, если только он не будет скрывать от него своей болезни и станет принимать его лекарства.

Если великий князь не станет наблюдать за собою и не истребит вовремя своего дурного качества, то оно обратится в порок, и вот какие будут следствия. Теперь у него только один товарищ Паткуль, с которым он должен все делить в ребячестве — и труд и удовольствие. Если он не будет любить его, то лишит себя счастия дружбы; но может ли он его любить, если не будет радоваться тем добром, которое он имеет, если всего доброго будет желать только себе. И если он привыкнет к этому с одним товарищем, то будет таков и для других. Каково же не любить других за то, что есть в них хорошего? Кого же любить? Тех, кто дурен? Следовательно, добровольно выгнать себя из общества доброго? А дурных любить нельзя! Итак, не любить никого? На что же жизнь?

Чтобы жить как должно, надобно помнить только, что мы и наша жизнь здесь не есть настоящая жизнь, а только начало или приготовление к настоящей жизни, что мы живем здесь только для души нашей, что все, что не делает душу лучшею, исчезает, что все, что делает душу лучшею, вечно. В этом отношении люди равны, ибо все дети одного Бога, Который знает одну душу, хотя и посылает судьбу различную. Если великий князь думает, что он должен быть лучше других, что никто не должен быть лучше его потому только, что он сын государя, то он ошибается. Бог назначил ему судьбу высокую на земле, это правда, но этим только Он отличил его на несколько лет в здешнем свете, то есть дал ему не те способы сделаться достойным любви своей, какие дал другим: но любовь Бога одинакова для всех, так как для всех одинаково бессмертие. Для этой любви мы живем на свете, для этого бессмертия мы себя здесь готовим, всякой по-своему, одни будучи государем, другие будучи просто частным человеком, всякому своя должность по тому месту, которое он здесь занимал, но у всех одна цель, одна жизнь вечная, один Бог. Чтобы подумать, как ничтожна земная жизнь, надобно взглянуть на мертвое тело нашей доброжелательной княгини Ливен4. 80 лет! Где они? Все теперь как одна минута! Но в то же время, чтобы почувствовать, как величественна жизнь души, надобно вспомнить ее прошедшее: она жила для должности, и все, что было прекрасного в душе ее, все теперь с нею навеки.

Фундаментальное правило поступков. Какой бы случай ни представился действовать, действуй — как скоро в действии есть справедливость, воздерживайся от действия — как скоро справедливость в недействии.

Свобода человеческая особенно доказывается тем, что человек всегда может быть справедливым, то есть, что он всегда может быть послушен должности. Счастлив тот, кого сердце стремит к исполнению должности. Для того должность есть наслаждение. Но в добродетели наслаждение и счастие есть излишество роскоши. Действуй справедливо, хотя бы то было и против влечения твоего сердца. Наслаждения никто от тебя не требует. А должность предписана тебе с жизнию. Если ты холоден сердцем к исполняемому тобою долгу, не притворствуй, кажись тем, что ты есть, но действуй, как велит долг. Действуй по правилу, когда не можешь по сердцу, и кажись тем, что есть. Все назначение и достоинство в двух словах: Бог, должность. На них основываются строгие, непоколебимые правила всей Его нравственности. Религия христианская дала им душу. К высоким понятиям о Божестве она присоединила чувство. До Иисуса Христа человек возвышался мыслию к Богу и в мире, незнакомом и чуждом, искал законов для обитаемого им нравственного мира. В Спасителе Божество явилось земле, и отвлеченные суеверные понятия ума обратились в ясное смиренное убеждение сердца. Тогда должность была правилом неумолимым; теперь должность есть благодарность.

Для чего притворствуют столь часто. Для того, чтобы избавить себя от исполнения должности. Казаться легче, нежели быть. Но кто старается казаться, нарушает справедливость, ибо он обманывает, иногда себя, чаще других. Пускай и должность исполнена с совершенною холодностию, даже с отвращением, все дело нравственное — но если в исполнении показываешь более живости, нежели сколько имеешь в сердце, то ты портишь нравственный поступок несправедливостью. Побуждение — Отдельное действие — Гармония в действиях.

Бывают смутные времена в истории. Необходимость требовать великих пожертвований от народа. И народ, о котором правитель его пекся как добрый отец во дни покоя, произвольно и радостно принесет на жертву последнее. Ибо он будет любить и верить.

Но если в дни спокойствия и изобилия народ обременен всеми бедствиями войны, если тот, кто обязан охранять его от хищного врага, расхищает сам, как враг, его имущество; если бедный народ после мирного отечества должен не только отказывать себе во всех радостях жизни, но и сносить все ее бедствия, как будто в осажденной неприятелем крепости, для того только, чтобы его государь удовлетворял своей расточительности, обогащал своих любимцев и тратил не для народа, а на свои прихоти те сокровища, которые собраны народом в кровавом поте труда: то каких ожидать последствий! Они очевидны! Народ мало-помалу сделается равнодушен к общему благу; в сердце его заронится искра мятежа, которая при первом удобном случае произведет ужасное пламя! И любовь к государю, столь же ему естественная, как и детям любовь к отцу, уступит место ненависти. Кого тогда обвинять, если чувство ненависти обратится в дело ненависти, то есть в мятеж. Народ ли, доведенный до сего чувства притеснительным правительством, или правительство, которое своими притеснениями произвело в народе сие чувство?

Народ возмущается; и всегда бывают беспокойные люди, которые доводят его до сей крайности. Но настоящая причина всякого возмущения есть почти всегда само правительство. Будь оно благоразумно, пекись оно с прямодушием о благе народном, и в народе не будет расположения к возмущению, и никакой возмутитель не подумает волновать его, ибо он не будет надеяться на успех своего замысла, напротив, будет бояться привязанности народа к правителю. Где правитель любит народное благо, там народ любит власть правителя. Там власть есть благо.

Не уважать народ свой есть совершенное безумство в государе, есть что-то чудовищное, похожее на сумасшествие. Кто образует народ, кто доставляет ему просвещение, кто действует на его нравственность, кто возбуждает в нем честолюбие благородное, кто приводит в движение все его слова? Государь — законодатель, просветитель, представитель, вождь народа. Итак, народ делается достойным уважения только тогда, когда его правитель дал ему для того способы! Если же он не достоин уважения, то в этом вина его правителя! Итак, не народ свой, а себя должен презирать правитель, если не может уважать своего народа.

Русский государь должен быть русским в своем сердце, если хочет жить в сердце русских. А может ли он не желать этого?

Власть государя не надежна, если она не в сердце его подданных. Напрасно будут проповедовать, что она происходит от Бога: этому верили слепо наши предки; но теперь такая слепая вера уже невозможна; народ начал мыслить. Можно принудить его молчать; но отнять уже у него пробудившуюся мысль невозможно. И правитель народа будет в несчастном заблуждении, если будет думать, что молчать и не мыслить — одно и то же. Мысль притесненная сильнее свободной, и она опаснее, ибо притеснение не усмиряет, а раздражает.

Власть царя происходит от Бога — народ будет этому верить, но только тогда, когда сие Божественное происхождение будет для него очевидно! А оно очевидно в одной только благотворности. В наше время Иоанн Грозный не мог бы называть правом Божественным своего ужасного права зверствовать и лить кровь по прихоти.

Сила государя в сердце его подданных: иной опоры она иметь не может. Государь любим и уважаем своим народом только тогда, когда он любит и уважает народ свой. Силой не возьмет он ни любовь, ни уважение; сан царский есть только средство, а не право. Если его ненавидят, то виноват не народ, а он сам. Было бы такое же безумство обвинять народ за ненависть к царю, самим царем произведенную, как негодовать на эхо, повторяющее звуки.

Государь России, будь русским в сердце твоем, чтобы быть в сердце русских. Россия видит в тебе своего представителя: если пренебрежешь теми, кого представляешь, то унизив себя, унизишь и их и оскорбишь чувство народной гордости. Такое оскорбление не прощается: будешь ненавидим, хотя бы имел и великие качества, хотя бы и великою славою покрылся для истории.

Быть русским государем есть любить Россию, гордиться именем русского, желать блага русским предпочтительно перед другими народами, действовать для того, чтобы поставить русских на ту степень, на которой стоят народы, более их образованные. Страстно желать, чтобы русские наравне с другими народами могли пользоваться всеми благами гражданства, даруемыми единым просвещением, наконец, неусыпно стремиться к тому, что составляет истинное достоинство человечества. Такую любовь к России имел Петр Великий. Он знал, чего недоставало его народу, но он за то не презирал его! И от того именно имел он во всем успех. Государь, не уважающий народа своего, не властен сделать ему и добра: без любви к народу дела государя мертвы: он строит на песке, на минуту, для разрушения.

Частный человек любит отечество — по чувству, которое поселяют в нем сначала первые радости младенческих лет, потом благодарность.

Что такое любовь к отечеству? Первые лета младенчества, отец, мать, братья, друзья, родной язык, воспоминания лучшего времени жизни, деятельность в кругу своих и для своих — все это вместе сливается в одно чувство, которого не может произвести в нас никакая чуждая страсть, хотя и более облагодетельствованная природою и более счастливая порядком гражданским в гражданине. Любовь к отечеству есть просто человеческое чувство. Но в государе сия любовь есть чувство Божественное. Государь любит свое отечество за то, что он его счастливит. Без любви к отечеству государь не сделает ему никакого добра. А сделанное добро усилит и самую любовь.

От чего государи действуют часто так неуспешно и так часто не имеют никакого достоинства в глазах подданных. От того, что они в звании, выходящем из ряду званий человеческих, действуют, как будто бы не видя сего звания. Полубоги действуют как люди. Без сего чувства звания своего государь, и лучший человек, будет худой государь. Все частные добродетели в государе должны быть публичными. Имея одни первые, он еще не может быть государем, последние совершенствуются первыми, но могут существовать и без них. Совершенства в соединении.

Мало того, чтобы быть, должно и слыть.

Уважай народ — и будет народ. Иначе будет толпа. Люби то, чего хочешь, и будет успех.

Люби просвещение — и дашь жизнь просвещению. Будь сам светом — и все осветишь.

Частный человек может утешаться в совести, если об нем судят несправедливо: он действует не на виду. Государь действует на сцене; если его осуждают, то он достоин осуждения, всеобщее одобрение не лесть. Ближайший льстит государю, отдаленные судят о нем справедливо, ибо они составляют результат мнений. С частным человеком наоборот.

Что такое общее мнение: приговор по большинству голосов. Один голос не значит ничего.

Властвовать низкими рабами незавидное счастье. Государь тогда только может гордиться своим саном, когда его подданные — люди, облагородствованные свободою, нравственностью, религиею, просвещением. Тогда могущество государя имеет в себе нечто Божественное, а покорность подданных имеет характер Богопочтения.

Для того, чтобы государство существовало, необходимо, чтобы правительство было сильно: силою хранить целость. Но цель государя не власть, а благо! Царь рабов есть царь мертвых трупов или скованных зверей! Вокруг него кладбище или железные клетки! Беда, если вскрыть могилы: увидишь одно ужасное гниение! Беда, если клетки разломаются: звери не знают благодарности и не понимают блага законной власти. Они растерзают своего повелителя. Чтобы были твердые законы, чтобы была твердая власть — дай просвещение и не обижай свободу закона и будь раб законов.

Право в царе нарушать и переменять законы не означает его силу, а только бессилие законов, тогда рабы царя суть детища законов и царская воля только в словах.

Любя свою должность и ограничивая себя ее исполнением, делаешься совершенно от всего независимым. Жить при дворе есть учиться или мудрости или подлости. Надобно выбирать одно из двух. Среднею дорогою идти нельзя. Надобно быть или рабом владыки или рабом долга. В первом случае унижение себя, в последнем случае — сохранение своего достоинства. Но это сохранение не без тяжелых ощущений. И тот, кто ставит его выше всего, как человек, бывает подвержен тяжким испытаниям, которые именно тем тяжелы, что всегда низко быть им подверженным. Нельзя так совершенно отделиться от всего, что не истинное, чтобы им только довольствоваться и быть нечувствительным для того, что попадает в тебя снизу. Но эти презрительные, неизбежные припадки, случающиеся в заразительном придворном воздухе, должны быть только на одну минуту; во вторую — должны они проходить, а на душу не должны иметь никакого влияния. Какое мое положение? Я при уме и сердце наследника России. Вот все. Живи в этой высокой атмосфере, пока от тебя зависит в ней жить и действовать. Не допускай до себя ничего, что так заразительно и так часто бывает убийственно в низкой. Пока ты не окунулся в нее, до тех пор ты свободен. Заботясь о воздаянии, сам себя делаешь наемником. Твой целитель — твоя душа и Тот, Кто ее создал. В огорчениях, выше которых умеешь возносить себя, весьма много нравственно полезного. Каждое такое огорчение, презренное и побежденное, есть нравственная ступень, на которую поднялась душа твоя: она стала выше и получила более способности возвышаться. А жизнь нам дана для этого. Если бы мне сказать государю свое мнение на то, как он со мною поступил, вот что бы я сказал: Вы мне вверили ум и сердце Вашего сына, следовательно, Вы признали меня достойным Вашей доверенности. Если Вы позволяете себе, сделав главное, не исполнять того, что Вы обещали исполнять в отношении ко мне, то Вы в противоречии с самим собою или — с намерением хотите быть несправедливым. Во всяком случае Вы у меня в долгу. Это для меня лучше, нежели когда бы я был в долгу у Вас. Я свое дело делаю и хочу делать. Если Вы не делаете своего, то это нисколько не заставит почитать моей должности менее священною, она от этого не теряет своей возвышенности, ни даже прелести.

14 октября. Теряю только несколько удовольствие самолюбия и несколько выгод корысти: но без них обойтись можно, и счастлив тот, кому легко обойтись без них, кто сделал душу свою недоступною для презрительного чувства оскорбления, которое неразлучимо с лишением этих мелочных удовольствий. Об одном сожалею: о чувстве благодарности, о мысли, что сердце отца отдает мне справедливость и любит меня: это потеря истинного наслаждения, ненужного для того, чтобы привязать к исполнению должности, но веселящего, возвышающего душу, а потому и полезного ей, ибо такого рода чувства поддерживают и животворят силы. Не знаю, всегда ли выдержишь отсутствие таких подпор и всегда ли будешь доволен одним голосом сердца. По крайней мере, так думаю и чувствую на эту минуту.

За невнимание, за оскорбление негативное я не имею права покинуть своего места: я бы унизил понятие свое о моей возвышенной должности, если бы измерял ее но тем выгодам, которые были бы сопряжены с ее исполнением. Ее не продам никому. Но унижения сносить не должно. Не оказывая мне справедливости — возвышают меня перед другими. Оскорбляя мое лицо — унижают меня. Сего последнего позволять нельзя. Лишишься возможности исполнять с чувством свою должность, и сей тяжкой жертвы приносить не имеешь права.

ДУХ ВРЕМЕНИ

Образование природы физической есть представитель образования человеческого рода.

В слоях, покрывающих неизвестное нам ядро Земли, и в окаменевших первобытных животных видим предание о происхождении и развитии Земли — то же, что предания и памятники для истории человеческого рода.