Изд. 1837 (ДО)

ЛИЛІЯ ВЪ ДОЛИНѢ.

М. БАЛЬЗАКА.

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО.

МОСКВА

ВЪ ТИПОГРАФІИ Н. СТЕПАНОВА.

1837.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ Спб. 25 Марта 1837 года.

Ценсоръ П. Гаевскій.

ГРАФИНѢ НАТАЛЬѢ ДЕ МАНЕРВИЛЬ.

Исполняю твое желаніе. Женщина, которую мы любимъ болѣе, нежели она насъ, обладаетъ жестокимъ правомъ заставлять насъ часто поступать вопреки разсудку. Да, чтобы разсѣять неудовольствіе, которое, въ едва примѣтныхъ складкахъ, сбирается на челѣ вашемъ, чтобы изгладить на вашихъ губкахъ выраженіе досады при малѣйшемъ отказѣ и снова вызвать улыбку, которая дѣлаетъ васъ столь прелестными, для этого — мы безразсудно расточаемъ жизнь нашу, для этого мы проливаемъ кровь свою, приносимъ величайшія жертвы и со стыдливостію великодушія стараемся скрыть отъ васъ, чего онѣ намъ стоили. Но какая награда за это самоотверженіе? Для кого эти тайныя пожертвованія? Увы! на другой день вы насъ же считаете своими должниками. Пусть такъ! Зачѣмъ измѣрять глубину бездны, которая поглощаетъ страсти. Но, по крайней мѣрѣ, знай, Наталія, что, желая тебѣ повиноваться, я превозмогъ до сихъ поръ непреодолимое отвращеніе. Зачѣмъ тебѣ вздумалось разгадывать продолжительную задумчивость, которая иногда внезапно овладѣвала мною въ самомъ пылу счастія? Зачѣмъ, съ любопытствомъ избалованнаго ребенка, разспрашивать меня о прошедшемъ? Оно достояніе умершихъ. Зачѣмъ этотъ милый гнѣвъ при моемъ молчаніи? Не могла ли ты забавляться странностями моего характера, не доходя до причины ихъ? Что нужды, что я могу читать на лицахъ сокровеннѣйшія чувства? Или ты хочешь выслушать мою исповѣдь для того, чтобы найти въ ней оправданіе для собственныхъ тайнъ? Неужели ты, которая въ бракѣ не знала любви, неужели ты страшишься моего искусства разлагать общество по частямъ, указывать на его заблужденія, и въ васъ самихъ съ перваго взгляда угадывать зародышъ сердечныхъ болѣзней, тѣлесныхъ или душевныхъ? Но, ты хотѣла этаго — и я повинуюсь. Я раскрываю передъ тобою сердце, которое уже двѣнадцать лѣтъ никому не открывалось; въ твою душу я хочу перелить прелестныя, какъ запахъ розъ, впечатлѣнія первой любви. Это такъ и должно быть. Размѣнъ сердецъ нашихъ долженъ совершиться вполнѣ. Да, ты угадала, Наталія: есть призракъ, который носится надъ моею жизнію; малѣйшій звукъ, малѣйшій намекъ вызываетъ его — и часто я нахожусь подъ его таинственнымъ вліяніемъ. Страшныя воспоминанія таятся во глубинѣ души моей, какъ водяныя растенія, которыя видны на днѣ моря въ ясную погоду и которыя буря, разрывая, выбрасываетъ на берегъ. Мнѣ тяжко было бы, живя съ тобой и для тебя, не говорить о ней; ея имя всегда въ моихъ мысляхъ и часто, часто на устахъ. Я предпочелъ написать то, что мнѣ было бы такъ трудно разсказывать. Стараніе наблюдать нѣкоторый порядокъ при изложеніи мыслей письменно удерживаетъ порывы прежнихъ волненій, которыя такъ сильно потрясаютъ меня въ разговорѣ. Но, послушай, Иаталія, будь великодушна, какъ благородные сыны Кастиліи, отъ которыхъ ты происходишь; вспомни твои угрозы, если я не исполню твоего приказанія. Не накажи же меня за послушаніе. Если, въ замѣнъ моей довѣрчивости, твоя привязанность уменьшится — мнѣ также не возможно будетъ перенести потерю моего послѣдняго счастія, какъ трудно юношѣ разстаться съ его первыми мечтами. Но я самъ не знаю, что говорю! Что любви до прошедшихъ преступленій! Пусть моя исповѣдь увеличитъ твою нѣжность.

Знаешь ли, отъ чего эта неизвѣстность такъ для меня мучительна? Отъ того, что мужчина за тридцать лѣтъ уже слабѣетъ духомъ. Онъ не предписываетъ болѣе условій, а принимаетъ ихъ. Ахъ! тотъ только узналъ любовь, кто испыталъ всю силу послѣдней любви. Пора страстей начинается въ сорокъ лѣтъ; тогда взоръ нашъ можетъ исчислить всѣ несбывшіяся мечты, всѣ утраты въ жизни; въ молодости мы не дорожимъ ея дарами, потому что пламенная Фантазія сулитъ намъ еще лучшіе въ будущемъ. Прости мнѣ, милая, этотъ ропотъ; это послѣдніе раскаты утихающей грозы. До свиданія.

Феликсъ.

Парижъ.

8го Августа 1828 года.

I. ДВА ДѢТСТВА.

Чье перо, омоченное слезами, начертаетъ намъ трогательную элегію, вѣрную картину страданій юныхъ душъ, которыя на первомъ шагу въ жизни, въ семейномъ кругу своемъ, нашли одни тернія, которыхъ первые вздохи были встрѣчены ядовитымъ дыханіемъ ненависти? Бѣдные цвѣты, еще въ почкахъ пораженные зимнимъ холодомъ! Какой поэтъ разскажетъ намъ тяжелую участь ребенка, для котораго самое молоко кормилицы было смѣшано съ горечью, котораго невинная улыбка замирала подъ убійственнымъ огнемъ строгихъ взглядовъ? Эта повѣсть о бѣдныхъ созданіяхъ, угнетенныхъ тѣми, которые должны бы стараться развивать ихъ чувствительность, — эта повѣсть была бы вѣрнѣйшимъ изображеніемъ моей юности. За какое преступленіе, я, ребенокъ, осужденъ былъ на такое страданіе? Что произвело ко мнѣ отвращеніе моей матери? Былъ ли я дитя обязанности, или заблужденія? Кто разгадаетъ это? Первые три года моей жизни я провелъ въ деревнѣ, гдѣ жила моя кормилица, потомъ, въ домѣ родителей, на меня такъ мало обращали вниманія, что я возбуждалъ невольное состраданіе въ домашнихъ. Мои двѣ сестры и братъ не только не старались облегчать мою участь, но еще находили жестокое удовольствіе мучить меня. Союзъ, которымъ дѣти скрываютъ свои шалости, не существовалъ для меня. Напротивъ мнѣ часто доставалось за ихъ проступки, и я никогда не смѣлъ жаловаться на несправедливость. Природа дала мнѣ сердце, для котораго любить было необходимою потребностію жизни, и мнѣ некого было любить! Не ангелы ли принимаютъ вздохи нѣжныхъ душъ, которыхъ такъ сурово отталкиваютъ люди? У многихъ эта отверженная чувствительность обратилась въ ненависть; у меня всѣ чувства сердца сосредоточились во глубинѣ души, откуда въ послѣдствіи онѣ бурнымъ потокомъ пролились на жизнь мою. Привычка трепетать ослабляетъ фибры и порождаетъ робость, которая измѣняетъ природу человѣка и придаетъ ему что-то рабское; но во мнѣ эти безпрестанныя потрясенія пробудили силу души, которая возрастала съ каждымъ днемъ и приготовила ее къ нравственнымъ отпорамъ. Въ безпрестанномъ ожиданіи новыхъ огорченій, все мое существо выражало какое-то страдальческое терпѣніе, которое подавило живость и прелесть дѣтства; другіе сочли это признакомъ глупости и подтвержденіемъ зловѣщихъ предвѣщаній моей матери. Увѣренность въ ихъ несправедливости пробудила во мнѣ прежде времени гордость, плодъ опытности, и спасла меня отъ дурныхъ наклонностей, которыя бываютъ послѣдствіемъ подобнаго воспитанія. Я росъ совершенно заброшенный. Несчастіе рано расположило душу мою къ мечтательности, а небольшое происшествіе, которое вамъ дастъ понятіе о моемъ угнетеніи, возбудило страсть къ созерцанію. Мною занимались такъ мало, что часто гувернантка забывала уложить меня спать.

Однажды вечеромъ я лежалъ подъ тѣнію смоковницы и съ страстнымъ любопытствомъ, свойственнымъ дѣтямъ, безмолвно смотрѣлъ на одну изъ звѣздъ, которыми усѣянъ былъ сводъ неба. Преждевременное страданіе набрасывало на мою задумчивость какую-то особенную тѣнь грусти. На другомъ краю сада играли мои сестры, и отдаленный шумъ ихъ голосовъ сливался порой съ моими мечтами. Скоро все замолкло. Наступила ночь. Не знаю, какъ случилось, что мать моя хватилась меня. Чтобы избѣжать ея упрековъ за худой присмотръ, гувернантка M-elle Каролина сочла нужнымъ усилить ея неосновательныя подозрѣнія о моемъ характерѣ. Изъ всѣхъ дѣтей, ввѣренныхъ ея попеченіямъ, я былъ самый дурной ребенокъ, и совсѣмъ не такъ глупъ, какъ воображали; я не могъ терпѣть никого въ домѣ и безъ ея зоркаго присмотра давно бы убѣжалъ. Она сдѣлала видъ, что ищетъ меня, хотя очень хорошо знала, гдѣ меня найти. «Что ты тутъ дѣлаешь?» спросила она, подойдя ко мнѣ.

— Я смотрю на звѣзду, отвѣчалъ я.

«Неправда, " подхватила моя мать, которая подслушивала насъ съ балкона: «въ твои лѣта еще рано заниматься Астрономіей.»

— Ахъ, сударыня! вскричала M-elle Каролина, онъ отвернулъ кранъ фонтана: весь садъ затопленъ.

Поднялась страшная суматоха. Сестры мои забавлялись фонтаномъ; окропленныя сильнымъ брызгомъ воды, онѣ убѣжали и въ испугѣ забыли завернуть кранъ. Обличенный въ шалости и во лжи, я вытерпѣлъ строгое наказаніе. Но мнѣ было гораздо больнѣе слушать насмѣшки надъ моей страстію къ Астрономіи, и къ довершенію несчастія мнѣ было запрещено оставаться въ саду вечеромъ. Съ тѣхъ поръ мнѣ часто доставалось за мою звѣзду. Не имѣя ни одного существа, которое принимало бы во мнѣ участіе, я высказывалъ свою грусть моей свѣтлой любимицѣ прелестнымъ языкомъ невинности, которымъ дитя выражаетъ свои первыя понятія, на которомъ оно лепечетъ первыя слова. Въ училищѣ я съ неописаннымъ наслажденіемъ долго не сводилъ съ нее глазъ; впечатлѣнія дѣтства оставляютъ глубокіе слѣды въ сердцѣ.

Карлъ былъ пятью годами старше меня, прекрасный мальчикъ и въ послѣдствіи прекрасный мужчина, любимецъ-родителей, надежда семейства и слѣдовательно самовластный господинъ въ домѣ. Онъ былъ крѣпкаго и здороваго сложенія, и воспитывался дома; а я, худой и слабый ребенокъ, пяти лѣтъ былъ отданъ въ пансіонъ, куда отводилъ меня поутру камердинеръ моего отца; онъ же приходилъ за мной вечеромъ. Весь мой запасъ помѣщался въ маленькой корзинкѣ, между тѣмъ какъ товарищи мои приносили всякаго рода лакомства и закуски. Эта противуположность между ихъ богатствомъ и моей бѣдностію была для меня источникомъ неизъяснимыхъ страданій; она помрачила всѣ радости дѣтства и рано изсушила мои свѣтлые кудри. Дѣти также скоро замѣчаютъ зависть въ товарищахъ, какъ женщины любовь: я сдѣлался предметомъ ихъ насмѣшекъ. Они окружали меня, подносили мнѣ къ носу свои лакомства, спрашивали: знаю ли я какъ это дѣлается, гдѣ продается и по чему а меня ихъ не было? Потомъ осматривали мою корзинку, и найдя въ ней кусокъ сыру или сушеные плоды, окаичивали убійственнымъ для моего самолюбія вопросомъ: такъ тебѣ не на что? Въ первый разъ, когда я въ простотѣ сердца протянулъ руку, чтобы взять предлагаемый кусокъ, злой шалунъ отдернулъ руку при громкомъ смѣхѣ предупрежденныхъ товарищей. Самые высокіе умы доступны тщеславію; какъ же не извинить ребенка, который плачетъ, потому что надъ нимъ смѣются, потому что его презираютъ. Сколько дѣтей сдѣлались бы жадными, низкими, льстецами въ подобной школѣ! Чтобы отучить моихъ товарищей отъ такихъ шутокъ, я подрался; сила отчаянія сдѣлала меня страшнымъ, но вмѣстѣ и ненавистнымъ, и не могла защитить меня отъ измѣнническихъ нападеній. Однажды, выходя изъ пансіона, я получилъ жестокій ударъ платкомъ, въ которомъ были накладены камни. Когда камердинеръ, отмстивъ за меня, увѣдомилъ объ этомъ мою мать, она вскричала: неужели онъ никогда не перестанетъ огорчать насъ! Тогда, встрѣчая вездѣ ту же холодность, ту же строгость, я почувствовалъ ужасную недовѣрчивость къ себѣ; во второй разъ пышный цвѣтъ души моей былъ пораженъ губительнымъ холодомъ несправедливости людей; я болѣе и болѣе всѣхъ удалялся. Сердце мое было полно, но мнѣ некому было передать моихъ чувствъ. Какъ скоро я выучился читать и писать, мать моя перевела меня въ другое училище, въ Понъ-ле-Вей. Тамъ провелъ я восемь лѣтъ, не видя никого изъ родныхъ, и жизнь моя могла сравниться только съ жалкимъ существованіемъ Паріи. Я получалъ только три франка въ мѣсяцъ; этой суммы едва доставало на перья, карандаши, бумагу и пр. Объ мячикахъ, веревочкѣ, кегляхъ и думать было нечего. Отъ того я не смѣлъ участвовать въ обыкновенныхъ играхъ дѣтей. Льстить богатымъ или сильнымъ въ классѣ мнѣ было не возможно: малѣйшая низость, которую такъ легко позволяютъ себѣ дѣти, приводила меня въ трепетъ.

Въ то время, когда другіе играли, я проводилъ день подъ деревомъ, углубленный въ грустную думу, или читая книгу. Какая бездна страданій заключалась въ этомъ непривычномъ для моего возраста одиночествѣ! Соберите всѣ эти обстоятельства и представьте, что должно было происходить въ этой нѣжной больной душѣ въ первую раздачу наградъ. Я получилъ двѣ главныя. Горько мнѣ было, когда я всходилъ принять ихъ при звукахъ музыки и громкихъ восклицаніяхъ публики: мнѣ не съ кѣмъ было раздѣлить радость; а меня не было шутъ ни отца, ни матери, между тѣмъ какъ зала была полна родственниками другихъ учениковъ. Вмѣсто того, чтобы по обыкновенію поцѣловать раздающаго награды, я бросился къ нему на шею, заливаяоь слезами. Зимой я сжегъ мои вѣнки.

Родные мои жили только въ нѣсколькихъ миляхъ отъ города, и когда всѣхъ брали домой, я долженъ былъ оставаться въ училище съ Заморскими. (Такъ называли учениковъ, которыхъ родственники жили въ колоніяхъ, или въ чужихъ краяхъ.) Вечеромъ мы слушали, какъ злые товарищи расхваливали намъ лакомые обѣды, которыми ихъ угощали дома. И сколько усилій я употребилъ, чтобы избавиться отъ гнетущаго меня одиночества! Сколько надеждъ порождалъ каждый день и уносилъ каждый вечеръ! Не разъ я умолялъ родителей въ пламенныхъ письмахъ пріѣхать ко мнѣ. При наступленіи раздачи я удвоилъ мои просьбы, упоминая о надеждѣ получить награду. Обманутый ихъ молчаніемъ, я ждалъ этого дня съ волненіемъ и радостью; говорилъ товарищамъ о моемъ счастіи, и каждый шагъ дворника, которому поручено было извѣщать о пріѣздѣ посѣтителей, приводилъ меня въ трепетъ. Напрасно! никогда онъ не произносилъ моего имени. Когда я сознался передъ духовнымъ отцемъ въ отчаяніи, которое заставило меня проклинать жизнь, онъ указалъ мнѣ на небо, напоминая о наградѣ, обѣщанной божественнымъ изрѣченіемъ Спасителя: Блаженни плачущіи!

Очарованный кроткимъ духомъ религіи, которой таинственный и полный любви голосъ особенно плѣняетъ юное воображеніе, я всѣмъ сердцемъ предался глубокой, умиленной молитвѣ. Въ пламенномъ изступленіи я молилъ Бога возобновишь для меня чудеса, описанія которыхъ я читалъ въ Житіи Святыхъ. Пяти лѣтъ я улеталъ мыслію къ звѣздамъ, двѣнадцати и искалъ утѣшенія у подножія Креста! Пламенная вѣра обогатила мое воображеніе неописанными видѣніями, развила чувствительность, укрѣпила нравственныя способности. Я часто приписывалъ эти дѣйствія Ангеламъ, которымъ поручено было свыше образовать душу мою для высокаго назначенія; они сообщили разсудку моему даръ видѣть сокровенную сторону вещей; они приготовили мое сердце къ волшебнымъ ощущеніямъ, которыя дѣлаютъ поэта несчастнымъ, когда онъ обладаетъ роковымъ даромъ сравнивать великолѣпный міръ его фантазіи съ положительною жизнію, силу его воли съ его безсиліемъ, неограниченность его желаній съ бѣднымъ его удѣломъ!

Когда мнѣ исполнилось пятнадцать лѣтъ, меня помѣстили въ училище въ Парижѣ. Тамъ въ новомъ видѣ возобновились всѣ огорченія, которыя я терпѣлъ дома, въ пансіонѣ. Мнѣ не дали денегъ. Родители мои знали, что я буду одѣть, накормленъ, напитанъ Греческимъ и Латинскимъ языками: чего болѣе? Товарищи мои имѣли обычай завтракать у швейцара нашего заведенія. При тогдашней дороговизнѣ колоніальныхъ товаровъ, чашка кофе считалась самымъ аристократическимъ завтракомъ. Дуази, (такъ звали швейцара,) вѣрилъ намъ въ долгъ, полагаясь на щедрость тетушекъ и сестрицъ. Г-нъ Ленотръ, содержатель пенсіона, не зналъ этого, а можетъ быть смотрѣлъ на это сквозь пальцы. Долго я противился этому новому искушенію; но ребенку ли имѣть силу души, которая ставитъ насъ выше незаслуженнаго презрѣнія? Въ концѣ втораго года родители мои пріѣхали въ Парижъ. Объ этомъ извѣстилъ меня братъ, который, живя со мной въ одномъ городѣ, ни разу не вздумалъ навѣстить меня. Положено было, что мы въ первый же день поѣдемъ всѣмъ семействомъ обѣдать въ Пале-Рояль, а оттуда въ спектакль. Душа моя колебалась между радостью отъ столь неожиданнаго праздника и предчувствіемъ ужасной бури. Я былъ долженъ 100 франковъ Дуази. Послѣ усильныхъ моихъ просьбъ, братъ согласился быть моимъ посредникомъ и ходатаемъ; отецъ мой былъ расположенъ поступить со мной снисходительно, но мать моя осталась неумолима. И теперь еще я помню убійственное выраженіе ея темноголубыхъ глазъ и роковыя предсказанія: «Чего же ожидать отъ меня, когда я въ семнадцать лѣтъ способенъ къ такимъ поступкамъ? Я не одинъ у нихъ, чтобы разорять семейство. Что же останется Карлу, который столько дѣлаетъ имъ чести своимъ поведеніемъ, сколько я дѣлалъ стыда. Развѣ, по моей милости, сестры мои должны оставаться безъ приданаго?» Мой братъ отвелъ меня въ пенсіонъ, и тѣмъ кончилось мое свиданіе съ матерью послѣ двѣнадцатилѣтней разлуки. Окончивъ курсъ я остался подъ руководствомъ Г. Лепитра, чтобы заняться ученіемъ Правъ. Я думалъ увидѣть конецъ горю, потому что былъ уволенъ отъ классовъ и получилъ особенную комнату; но, не смотря на то, что мнѣ уже было девятнадцать лѣтъ, отецъ мой не перемѣнилъ своей системы экономіи. А что дѣлать въ Парижѣ безъ денегъ и безъ свободы, потому что ко мнѣ былъ приставленъ дядька, который отводилъ меня поутру въ училище Законовѣдѣнія, а вечеромъ сдавалъ на руки Г. Лепишру. Однимъ словомъ, за дѣвушкой не могло бы быть строжайшаго присмотра. Впрочемъ мои родители имѣли довольно причинъ бояться моего пребыванія въ Парижѣ, который въ то время, какъ и теперь, былъ столько же заманчивъ, сколько опасенъ для молодыхъ людей. Безпрестанные разговоры моихъ товарищей представляли мнѣ Пале-Рояль міромъ удовольствій и чудесъ, и мое воображеніе постоянно стремилось къ нему, какъ стрѣлка къ полюсу; но судьбѣ угодно было уничтожить всѣ мои замыслы. Вотъ какимъ образомъ.

По воскресеньямъ и четвергамъ я обѣдалъ у дальней родственницы, которой представилъ меня отецъ передъ отъѣздомъ. Странный вызборъ удовольствій для молодаго человѣка! Маркиза де Листомеръ по своимъ лѣтамъ могла попасть въ число антиковъ, она всегда была размалевана какъ вывѣска, разряжена какъ кукла и строго соблюдала всѣ обычаи двора Лудовика XV. Общество ея состояло обыкновенно изъ такихъ же древнихъ посѣтителей, посреди которыхъ я былъ какъ между выходцами съ того свѣта. Со мной никто не говорилъ, и я не смѣлъ ни съ кѣмъ заговаривать. Холодные или суровые взгляды заставляли меня стыдиться моей молодости; казалось, я былъ всѣмъ въ тягость. Но эта самая холодность и подавала мнѣ надежду ускользнуть когда-нибудь изъ общества и улетѣть въ Палерояль. Усѣвшись за вистъ, тетушка не удостоивала меня взглядомъ; другіе заботились обо мнѣ еще менѣе. Однажды, по окончаніи предлиннаго и прескучнаго обѣда, мнѣ удалось пробраться до лѣстницы. Я трепеталъ, какъ Біанка Капелло въ день своего побѣга, но на крыльцѣ я услышалъ пискливый голосъ Г. Лепитра, который пріѣхалъ за мной. Три раза покушенія мои оставались безъ успѣха. Въ послѣдній я вооружился всѣмъ своимъ мужествомъ, и, усадивъ толстаго Г. Лепитра въ фіакръ, сбирался пуститься по дорогѣ въ Палерояль. Въ ту минуту въѣхала на дворъ почтовая карета моей матери.

Это было въ послѣднее время Наполеонова владычества. Отецъ мой, предугадывая возвращеніе Бурбоновъ, пріѣхалъ дать нѣкоторыя наставленія брату, который тогда считался уже въ дипломатической службѣ Императора. Мать моя взяла на себя трудъ отвезти меня въ Туръ и избавить отъ опасностей, которымъ приближеніе иностранныхъ войскъ угрожало столицѣ. Такимъ образомъ, черезъ нѣсколько минутъ, я былъ уже за заставой опаснаго для меня города. Въ это время безпокойное воображеніе, волнуемое безпрестанно подавляемыми желаніями; скука жизни, исполненной однѣхъ лишеній, побудили меня предаться всей душею наукамъ. Скоро эта страсть стала гибельною для моего здоровья, осудивъ меня на жизнь затворника въ тѣ лѣта, когда юность въ полномъ развитіи требовала пищи для дѣятельности и удовольствій для ума.

Этотъ легкій очеркъ моей жалкой молодости былъ необходимъ, потому что она имѣла сильное вліяніе на всю жизнь мою. Подавленный грустью, изнуренный безпрестанною борьбою съ судьбою, я въ двадцать лѣтъ былъ еще малъ ростомъ, худъ и блѣденъ. Душа моя, сильная волею, боролась съ слабымъ тѣломъ. Дитя лѣтами и опытный мыслію, я столько читалъ, столько размышлялъ, что понялъ жизнь съ самой высокой точки, въ то время, какъ мнѣ надлежало вступить на узкіе и извилистые пути ея, и когда я въ первый разъ увидѣлъ ея песчаныя равнины. Я былъ способенъ чувствовать сильно и глубоко; я пламенно желалъ любить; умъ мой былъ еще свободенъ отъ свѣтскихъ предразсудковъ; сердце исполнено побужденій высокихъ, чистыхъ и безкорыстныхъ; взоръ и голосъ еще не привыкли служить орудіемъ обмана.

Не стоитъ труда описывать мое путешествіе съ матерью. По пріѣздѣ моемъ, сестры встрѣтили меня съ холоднымъ удивленіемъ; но; въ сравненіи съ прежнимъ ихъ обхожденіемъ, онѣ показались мнѣ почти ласковы. Мнѣ дали особенную комнату въ третьемъ этажѣ. Я началъ вести жизнь самую уединенную. Большую часть времени проводилъ въ библіотекѣ моего отца и съ жадностію читалъ незнакомыя мнѣ книги. Эти продолжительные часы занятій освободили меня отъ частыхъ сношеній съ матерью, но привели въ ужасное разстройство мое нравственное здоровье. Иногда старшая сестра приходила меня утѣшать; но ея старанія не могли успокоить мучительной раздражительности, овладѣвшей мною. Я желалъ умереть. Это была эпоха важныхъ происшествій. Герцогъ Ангулемскій отправился изъ Бордо, чтобы въ Парижѣ встрѣтить Лудовика ХѴШ, и въ каждомъ городѣ встрѣчалъ доказательства пламеннаго восторга жителей, при возвращеніи законныхъ наслѣдниковъ престола.

Общее движеніе въ Турени, необыкновенное волненіе въ самомъ городѣ, нарядныя платья зрителей, окна, увѣшанныя разноцвѣтными тканями, приготовленія къ празднику и что-то упоительное въ самомъ воздухѣ оживили и меня новою, непривычною дѣятельностію и возбудили во мнѣ сильное желаніе быть на балу, который давали Принцу. Когда я, собравшись съ духомъ, объявилъ о томъ матери, она пришла въ страшный гнѣвъ. «Изъ какой степи ты пріѣхалъ? Можно ли быть такимъ невѣжей?» Неужели я въ самомъ дѣлѣ вообразилъ, что наша фамилія не будетъ имѣть представителя на такомъ балу? Не я ли, въ отсутствіе отца и брата, заступить ихъ мѣсто? Не имѣлъ ли я заботливой, нѣжной матери? Однимъ словомъ, я съ удивленіемъ увидѣлъ, что отверженный сынъ сталъ значительнымъ лицемъ. Оглушенный, изумленный моей неожиданной важностью и обильнымъ потокомъ насмѣшекъ, я сталъ разспрашивать сестеръ, и узналъ, что мать моя занялась уже втайнѣ моимъ туалетомъ. Всѣ портные въ городѣ были завалены работою; не знаю, гдѣ отыскали мнѣ швею, которая худо ли, хорошо ли, смастерила мнѣ синее суконное платье. Пару шелковыхъ чулокъ и бальные башмаки достать было не трудно. Тогда носили очень короткіе жилеты, и одинъ изъ жилетовъ моего отца пришелся мнѣ почти впору. Въ первый разъ въ жизни я съ неописаннымъ наслажденіемъ увидѣлъ на своей шеѣ галстукъ, а на груди пышныя складки жабо. Принарядивишсь такимъ образомъ, я такъ мало походилъ на себя, что лестное, единодушное одобреніе сестеръ вдохнуло въ меня мужество предстать предъ лице цѣлой Турени. Впрочемъ въ большей смѣлости не было и надобности. Тамъ, какъ и на всѣхъ праздникахъ, было много званныхъ, но мало избранныхъ. Благодаря моему малому росту, я пробрался къ самой палаткѣ Принца и сталъ за его креслами. Въ одну минуту я чуть не задохся отъ жару, чуть не ослѣпъ отъ блеска люстръ и пурпуровыхъ тканей съ золотомъ, отъ мельканія воздушныхъ одеждъ женщинъ, съ бриліянтами, въ блестящихъ локонахъ. это былъ первый балъ въ моей жизни. Со всѣхъ сторонъ меня толкали; любопытные тѣснились другъ передъ другомъ. Громкіе звуки музыки были покрыты восклицаніями: Да здравствуетъ Герцогъ Ангулемскій! Да здравствуетъ Король! Такъ привѣтствовали восходящее солнце Бурбоновъ.

Увлеченный, какъ былинка, порывами вихря, я почувствовалъ дѣтское желаніе быть на мѣстѣ Герцога Ангулемскаго, который принималъ поклоненіе публики. Глупая зависть ребенка была первымъ началомъ честолюбія, которое послѣ было развито и облагорожено обстоятельствами. Въ слѣдующій годъ я увидѣлъ повтореніе того же только въ несравненно большемъ, величественномъ объемѣ, когда весь Парижъ бросился на встрѣчу Императору, по возвращеніи его съ Эльбы. Эта власть надъ милліонами, это преклоненіе воли цѣлыхъ народовъ передъ одною властію — посвятило въ эту минуту всю жизнь мою славѣ, идолу, которому Французы столь же охотно жертвуютъ жизнію, какъ нѣкогда предки ихъ жрицѣ Друидовъ. Тутъ же я встрѣтилъ женщину, которой суждено было дать направленіе моему честолюбію и сдѣлать изъ меня приверженца Королевской фамиліи.

Я былъ такъ робокъ, что не смѣлъ пригласить даму на танецъ; къ тому же я боялся смѣшать фигуры; такимъ образомъ я не зналъ, что съ собой дѣлать. Къ довершенію моего замѣшательства, мнѣ наступили на ногу, которая и безъ того распухла отъ жара и тѣсныхъ башмаковъ. Это усилило мое отвращеніе къ балу до высочайшей степени. Выйти было не возможно. Я прижался въ уголъ на уединенную скамейку и съ досады рѣшился не вставать до конца бала, зѣвая отъ скуки на всѣ стороны.

Обманутая моимъ ростомъ и слабымъ сложеніемъ, одна изъ дамъ приняла меня конечно за ребенка, который дремалъ въ ожиданіи, когда угодно будетъ матушкѣ увезти его. Съ легкостью птицы, которая вспархиваеть на гнѣздо, она сѣла возлѣ меня. Въ одно мгновеніе разнеслось вокругъ меня благовоніе мирры и алое, смѣшанное съ бальзамическимъ дыханіемъ женщины. Это благовоніе производило въ послѣдствіи въ душѣ моей одинаковое впечатлѣніе съ Восточной поэзіей. Я взглянулъ на мою сосѣдку, и все торжество бала исчезло для меня передъ ея ослѣпительною наружностію; съ этой минуты она одна стала моимъ праздникомъ. Если вы со вниманіемъ прочли прошедшія обстоятельства моей жизни, то безъ труда поймете ощущенія, которыя возстали въ моемъ сердцѣ.

Взоръ мой встрѣтилъ плечики бѣлыя, подернутыя легкимъ розовымъ оттѣнкомъ, какъ горный снѣгъ при закатѣ солнца; какъ будтобы онѣ стыдились своей наготы — плечики, которыя дышали жизнію, коихъ атласистая кожа блестѣла при свѣтѣ люстръ, какъ шелковая ткань. Смѣлый глазъ мой пробѣгалъ по стану красавицы, по нѣжной шейкѣ, обвитой газомъ, и роскошной груди, которая утопала въ пышныхъ складкахъ тюля. Малѣйшія подробности ея красоты не ускользнули отъ моей наблюдательности и пробудили въ существѣ моемъ чувство неописаннаго наслажденія; я не могъ свести глазъ съ блестящихъ волосъ, лежащихъ гладкой повязкой на возвышенномъ челѣ, съ бѣлыхъ линій, которыя провелъ въ нихъ гребень; я чуть не сошелъ съ ума.

Осмотрѣвшись кругомъ и увѣрившись, что за мной никто не примѣчаетъ, я бросился на бѣлыя плечики, какъ бросается дитя на грудь матери, и нѣсколько разъ сряду съ горячностью цѣловалъ ихъ, съ наслажденіемъ прижимался къ нимъ щеками.

Испуганная дама пронзительно вскрикнула; къ счастію, музыка помѣшала ее слышать. Она обернулась, увидѣла меня: «Государь мой!» Ахъ, если бы она сказала: «малютка! что съ тобой сдѣлалось?» я незнаю, но мнѣ кажется, я убилъ бы ее. Но при этомъ словѣ: «Государь мой!» — горячая струя слезъ брызнула изъ моихъ глазъ. Я былъ пораженъ ея взоромъ, оживленнымъ негодованіемъ и благороднымъ челомъ, увѣнчаннымъ короной свѣтлыхъ волосъ, которые такъ хорошо шли къ ея нѣжному тѣлу. Краска оскорбленной стыдливости разлилась по лицу небесной женщины, обезоруженной слезами раскаянія, извиняющей безумство, возбужденное ея красотою. Она удалилась величественой поступью Королевы. Тутъ-то я почувствовалъ, какъ былъ смѣшенъ и жалокъ, тутъ только я понялъ, что былъ запутанъ какъ обезьяна, которую водятъ на показъ; мнѣ стало стыдно.... Я сидѣлъ, какъ дуракъ, чувствуя еще на губахъ жаръ ея крови; безъ раскаянія въ своемъ поступкѣ, я слѣдовалъ взорами за удаляющеюся. Какъ въ лихорадкѣ бродилъ я на залѣ, которая становилась уже пуста, но не встрѣчалъ болѣе прелестной незнакомки. Я ушелъ домой, чувствуя въ себѣ неизъяснимую перемѣну; новая душа пробудилась во мнѣ, сбросивъ покрывавшую ея оболочку, и воспарила на лазурныхъ крыльяхъ. Моя любимица звѣзда спала съ эѳирнаго пространства, на которомъ я обожалъ ее, и обратилась въ женщину, не утративъ своего блеска, своихъ привѣтныхъ лучей, своей вѣчной красоты. Я любилъ, не понимая еще любви. Странное дѣло эта первая вспышка сильнѣйшей страсти человѣка! Я встрѣчалъ у тетушки хорошенькихъ женщинъ, и ни одна изъ нихъ не произвела на меня ни малѣйшаго впечатлѣнія. Неужели въ самомъ дѣлѣ есть для человѣка роковой часъ, сочетаніе свѣтилъ, стеченіе особенныхъ обстоятельствъ, избранная женщина изъ всего пола, чтобы пробудить въ немъ исключительную страсть?

При одной мысли, что моя незнакомка жила въ Турени, я съ упоеніемъ вдыхалъ въ себя воздухъ. Голубой цвѣтъ неба имѣлъ для меня новую, невиданную прелесть. Погруженный въ безмолвный восторгъ, я казался съ виду довольно нездоровымъ, чтобы пробудить опасеніе и позднее раскаяніе въ моей матери. Подобно животнымъ, которыя чуютъ приближеніе смерти, я забирался въ самый отдаленный уголъ сада и мечталъ о похищенномъ поцѣлуѣ. Такъ прошло нѣсколько дней. Мать моя приписывала перелому, свойственному этому возрасту, мой мрачный видъ, брошенныя занятія, мое равнодушіе къ ея угнетающимъ взорамъ и холодность къ насмѣшкамъ, Деревня, вѣчное лѣкарство противъ болѣзней, непонятныхъ медицинѣ, было мнѣ предписано. Мать моя рѣшила, что я проведу нѣсколько дней въ Фрапелѣ. Этотъ замокъ, лежащій на Индрѣ, принадлежалъ одному изъ ея пріятелей.

Итакъ однажды поутру я вышелъ изъ Тура, перешелъ Лоару черезъ мостъ Сенъ-Соверъ и пустился по дорогѣ въ Шинонъ, поднимая голову при каждомъ домѣ. Въ первый разъ въ жизни я могъ остановиться подъ деревомъ, итти медленно или скоро, не подвергаясь ни чьимъ распросамъ. Такая свобода оживила душу бѣднаго созданія, съ малолѣтства подавленнаго различнаго рода принужденіемъ, которое болѣе или менѣе тяготѣеть надъ каждымъ юнымъ существомъ. Къ этому присоединялось много другихъ причинъ, и все вмѣстѣ сдѣлало для меня этотъ день какимъ-то очаровательнымъ праздникомъ. Для сокращенія пути въ замокъ Фрапель, дорога идетъ черезъ Карломановы степи, которыя отдѣляютъ Шеръ отъ Индра. Однообразный видъ плоской и песчаной равнины продолжается до рощи, къ которой примыкаетъ дорога въ Саше, приходъ замка Фрапеля. Она выходитъ на большую дорогу въ Шинонъ и до самаго Артана не представляетъ никакихъ примѣчательныхъ видовъ. Тутъ открывается долина, орошаемая Индромъ; она отъ Монбазона до Доара извивается а подошвы замковъ, которые вѣнчаютъ ея холмы, словно изумрудная чаша, опоясанная змѣемъ. При этомъ видѣ я почувствовалъ сладостное удивленіе, къ которому приготовили меня трудность пути и однообразный видъ степи.

— Если моя незнакомка, звѣзда всѣхъ женщинъ, живетъ въ нашихъ окрестностяхъ, это должно быть здѣсь!

При этомъ восклицаніи я прислонился къ орѣховому дереву, подъ которымъ я отдыхаю всякій разъ, какъ посѣщаю мою любимую долину. Мое сердце не обмануло меня: здѣсь жила она. Первый замокъ на скатѣ горы былъ ея жилищемъ. Полуденные лучи солнца горѣли на блестящей черепицѣ ея кровли и играли въ стеклахъ ея окошекъ. Ея кисейное платье была бѣлая точка, которая мелькала въ виноградникѣ. Она была, сама того не зная, лиліею этой долины. Здѣсь цвѣла она для вѣчной жизни, наполняла землю благоуханіемъ своихъ добродѣтелей. Безпредѣльная страсть моя къ предмету, который я едва видѣлъ, отразилась на всю природу. Она журчала въ серебристой лентѣ ручья; который блестѣлъ отъ солнца въ зеленыхъ берегахъ; она вѣяла въ группахъ тополей, которые вѣнчали долину своими нѣжными вѣтвями, и въ дубовыхъ рощахъ, которыя выходили между виноградниками на самый берегъ рѣки; она неслась на отдаленныхъ облакахъ, которыя въ разныхъ направленіяхъ разлетались по горизонту. Хотите ли видѣть природу въ дѣвственной красотѣ невѣсты? Подите въ эту долину въ вешній день. Хотите ли вы успокоить тревожныя думы сердца, убитаго тоскою? Приходите туда въ послѣднихъ дняхъ осени. Весною тамъ геній любви вѣетъ на васъ своими крыльями; осенью тамъ невольно вздохнешь о почившихъ друзьяхъ; больная грудь вдыхаетъ тамъ цѣлебную свѣжесть; видъ покоится на пурпуровыхъ и коричневыхъ оттѣнкахъ неподвижныхъ деревьевъ, которыя сообщаютъ душѣ спокойствіе и томную гармонію.

Въ то время, когда я сидѣлъ подъ деревомъ, крылатыя мельницы на Индрѣ придавали жизнь этой цвѣтущей природѣ, тополи съ улыбкою кивали ей своими вершинами, на небѣ ни облачка, птицы пѣли, стрекозы жужжали; все дышало любовію, все сливалось въ одну невыразимую гармонію. По какому-то неизъяснимому влеченію, глаза мои были прикованы къ бѣлой точкѣ, которая блистала посреди зелени кустарниковъ, какъ бѣлый колокольчикъ, который свертывается отъ прикосновенія вѣтерка. Съ трепетомъ и волненіемъ сошелъ я въ долину и увидѣлъ селеніе, которое моимъ восторженнымъ взорамъ показалось прелестнымъ. Три мельницы возвышались посреди живописно разбросанныхъ острововъ, надъ водянымъ лугомъ: какъ назвать иначе этотъ коверъ, сотканный изъ водяныхъ растеній, одѣвающій рѣку и плѣняющій взоръ свѣжестью зелени и разнообразіемъ красокъ? Онѣ носятся на поверхности воды, плывутъ съ нею, предаются ея своенравному теченію и исчезаютъ въ пѣнѣ волнъ, взбитыхъ колесомъ мельницъ. Тамъ и сямъ проглядываютъ песчаные холмы, около которыхъ разбиваются волны, обвивая ихъ золотою бахрамою; а водяныя лиліи и тростникъ украшаютъ берега пышными букетами. На другую сторону переброшенъ дрожащій мостикъ изъ полусогнившихъ перекладинъ; между ними пробиваются цвѣты; полуобрушенныя перила поросли бархатнымъ мохомъ; гибкіе корни растеній обвиваютъ ихъ и предохраняютъ отъ паденія; старыя лодки, рыбачьи сѣти, однообразное пѣніе пастуха, утки, которыя ныряютъ между островами, или на пескѣ общипываютъ себя носиками; мельники съ шапкой на бекрень, гонящіе передъ собою лѣнивыхъ муловъ, навьюченныхъ хлѣбомъ; всѣ эти подробности придавали картинѣ какую-то неизъяснимо-прелестную простоту. Далѣе за мостомъ двѣ или три фермы, голубятни башни, нѣсколько хижинъ, отдѣленныхъ садами и заборами изъ душистой жимолости, шиповника и ясмина; тучная земля, поросшая цвѣтами передъ каждымъ домикомъ; куры и утки на улицахъ! Вотъ хорошенькое селеніе Понъ-де-Руанъ съ высокой колокольней готической церкви; ея построеніе относятъ ко временамъ Крестовыхъ походовъ. Живописецъ непремѣнно помѣстилъ бы ее въ своемъ ландшафтѣ. Обнесите эту картину рамой изъ старыхъ орѣшниковъ, молодыхъ тополей съ серебристыми листьями, а въ серединѣ помѣстите живописныя строенія на обширныхъ свѣжихъ лугахъ; прибавьте къ этому теплый воздухъ и прозрачное лазурное небо, и вы будете имѣть понятіе объ одномъ изъ тысячи восхитительныхъ видовъ этой прекрасной страны.

Наконецъ я увидѣлъ паркъ изъ столѣтнихъ деревьевъ, который привелъ меня до замка Фрапель въ самый часъ завтрака. Послѣ его, хозяинъ, не подозрѣвая, что я пришелъ пѣшкомъ, пригласилъ меня осмотрѣть его владѣнія и показать мнѣ долину съ разныхъ сторонъ. Тутъ она едва выказывалась между горъ; далѣе развертывалась вся; тамъ взоръ останавливался на золотыхъ струяхъ Лоары, гдѣ бѣлѣлись едва замѣтно крылья парусовъ; тамъ онъ бродилъ, очарованный живописнымъ положеніемъ окрестныхъ замковъ; но долѣе всѣхъ медлилъ на маленькомъ замкѣ, который первый попался мнѣ на глаза.

«Эге!» сказалъ мой хозяинъ, читая на моемъ лицѣ пламенное желаніе, «да вы издалека чуете хорошенькую женщину, какъ собака слѣдъ дичи.»

Мнѣ ужасно не понравилось это выраженіе; я спросилъ имя замка и владѣтеля.

«Этоть красивый домикъ Клошгурдъ принадлежитъ Г. де Морсофъ, представителю древней Турской фамиліи; это имѣніе его жены, изъ фамиліи Ленонкуровъ, которая теперь кончится за неимѣніемъ наслѣдника. Бѣдность ихъ представляетъ такую разительную противуположность съ знатностію рода, что изъ гордости, или по необходимости, они живутъ всегда въ Клошгурдѣ и никого не принимаютъ. Г-жа де Морсофъ такая женщина, которая вездѣ могла бы занимать первое мѣсто.»