Калеб Виллиамс. Часть первая (Годвин) — ДО

КАЛЕБЪ ВИЛЛИАМСЪ

СОЧИНЕНІЕ В. ГОДВИНА.

Amielst the woods the leopard knows his kind; The tyger preys not on the tyger brood; Man only is the common foe of man.

Въ лѣсахъ, барсъ знаетъ барса; тигръ не отнимаетъ пищи у тигра: только человѣкъ непрестанно враждуетъ съ человѣкомъ.

Перев. съ Англійскаго С. Г.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ,

въ типографіи Александра Смирдина.

1838.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. С. Петербургъ, Іюня 1-го дня 1837 года.

Ценсоръ А. Никитенко.

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.

Не мнѣ цѣнить, до какой степени я ослабилъ въ своемъ переводѣ качества стиля Годвинова: необыкновенную краткость, яркость и силу. Для того, чтобы вполнѣ передать Годвина, нужно быть другимъ Годвиномъ: можетъ быть, его переводить труднѣе, нежели всякаго другаго прозаическаго писателя. Сознаніе моей слабости не препятствовало, однако жъ, мнѣ перевести предлагаемый публикѣ романъ. Если я ослабилъ силу слога, то и въ такомъ случаѣ читатель еще не все потерялъ: достоинство Годвина заключается не въ слогѣ.

Главная мысль «Калеба Вилльямса» есть борьба человѣка невиннаго съ предразсудками, съ честолюбивымъ и сильнымъ врагомъ; но побѣда стоила дорого первому: съ сильнымъ врагомъ его сошли въ могилу и его послѣднія надежды, послѣдняя отрада, послѣднее счастіе. Въ продолженіе этой неравной борьбы, Годвинъ умѣетъ удивительнымъ образомъ раскрыть человѣческую душу. Главныя дѣйствующія лица, принадлежа собственно Англіи, въ тоже время принадлежатъ всему человѣчеству: всякой приметъ въ нихъ участіе. Его Фалклендъ, Калебъ и нѣкоторые другіе, не будучи столько обыкновенными, чтобы ихъ можно было встрѣчать въ обществѣ каждодневно, не столько и необыкновенны, чтобы движенія душъ ихъ не были знакомы каждому человѣку. — Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, Годвинъ обвиняетъ человѣческіе обычаи въ несчастіяхъ своихъ героевъ, онъ обвиняетъ предразсудки человѣческіе. Обыкновенная сатира смѣется надъ ними, а Годвинъ, со слезами на глазахъ, съ терзающими душу воплями, указываетъ въ нихъ не смѣшную сторону, а недостатки, гибельные для счастія людей. Впрочемъ, онъ нападаетъ особенно на Англійскій бытъ.

Глава I.

Въ теченіе многихъ лѣтъ, жизнь моя была непрерывною цѣпью бѣдствій. Я вооружилъ противъ себя тиранство, и не могъ отъ него укрыться. Сладостнѣйшія надежды на будущее померкли предъ моими глазами. Мой непріятель показалъ себя недоступнымъ для просьбъ, неутомимымъ въ преслѣдованіи. Моею честью, моимъ счастіемъ пожертвовалъ онъ своему бѣшенству. Всѣ убѣгали при моемъ приближеніи, отказывали въ помощи моему бѣдствію, проклинали мое имя, чуть узнавши мою исторію. Но я не заслужилъ этого; тогда, какъ никто не хочетъ вѣрить даже, чтобъ я рѣшился оправдываться, совѣсть моя свидѣтельствуетъ о моей невинности. Однако жъ, теперь я начинаю видѣть нѣкоторую надежду избавиться отъ сѣтей окружающихъ меня со всѣхъ сторонъ. Написать эту повѣсть заставляетъ меня нужда облегчить нѣсколько мученіе, которое непрестанно терплю, представляя свое бѣдственное состояніе, и слабая надежда, что эти записки заставятъ потомство отдать мнѣ справедливость, въ которой отказываютъ современники. По крайней мѣрѣ, въ ней найдутъ послѣдовательность — признакъ истины.

Я родился въ одной изъ южныхъ провинцій Англіи отъ бѣдныхъ и неизвѣстныхъ родителей. Обремененные трудами, неразлучными съ крестьянскимъ состояніемъ, они не могли заниматься мною слишкомъ много; воспитаніе, только предохранившее меня отъ обыкновенныхъ сѣтей развращенія, — было единственное, какое они могли мнѣ дать. Доброе имя было единственное мое наслѣдство — наслѣдство, котораго сынъ ихъ лишился съ давняго времени! Вмѣсто всѣхъ наукъ, меня выучили только читать, писать и нѣсколько ариѳметикѣ; но я имѣлъ умъ, жаждавшій образованія, и не оставлялъ ни одного средства, какое могли доставить мнѣ разговоры или чтеніе къ пріобрѣтенію познаній. Такимъ образомъ успѣхи мои были гораздо болѣе, нежели какъ позволяло, повидимому, ожидать мое состояніе.

Я не долженъ умолчать о нѣкоторыхъ обстоятельствахъ, впослѣдствіи важныхъ въ исторіи моей жизни. Ростъ мой былъ нѣсколько выше средняго, и, не бывъ, по виду, сложенія атлетическаго, я былъ, однакоже, одаренъ силою и легкостію не совсѣмъ обыкновенными. Члены мои были весьма гибки и я могъ отличаться всею юношескою ловкостію; но, по природному настроенію моего духа, вовсе не былъ способенъ гордиться этимъ родомъ превосходства. Буйная веселость молодыхъ поселянъ производила во мнѣ отвращеніе; я болѣе любилъ отличать себя тѣмъ, что рѣдко являлся при ихъ забавахъ. Но тѣмъ не менѣе, въ моихъ уединеніяхъ, любилъ я заниматься этими опытами юношеской силы и проворства; когда я читалъ, ничто столько не занимало меня, какъ повѣсти, которыхъ герои въ силѣ и гибкости тѣла находили средства къ преодолѣнію всякихъ препятствій. Болѣе всего я былъ привязанъ къ механическимъ изобрѣтеніямъ и посвящалъ имъ большую часть своего времени.

Жилище наше находилось во владѣніи Фердинанда Фалкленда, Сквайра весьма богатой провинціи. Управитель его, Г.Коллинсъ, имѣвшій случай бывать иногда у моего отца, замѣтилъ меня очень рано и полюбилъ; онъ восхищался моими успѣхами и самымъ выгоднымъ образомъ говорилъ своему господину о моемъ умѣ и природныхъ наклонностяхъ.

Лѣтомъ года Г. Фалклендъ, послѣ продолжавшагося нѣсколько мѣсяцевъ отсутствія, прибылъ на нѣкоторое время въ свое имѣніе, находившееся въ нашей провинціи. Это обстоятельство было эпохою, съ которой начались мои несчастія. Тогда было мнѣ восемнадцать лѣтъ. Отецъ мой только что умеръ, а матери лишился я за нѣсколько передъ тѣмъ недѣль. Въ этомъ-то безпомощномъ состояніи, къ большому удивленію моему, я получилъ отъ помѣщика приказаніе явиться въ его замокъ, на другой день по смерти моего отца.

Я научился изъ книгъ судить о свѣтѣ, но совершенно не имѣлъ практическаго познанія о людяхъ. Доселѣ я никогда не имѣлъ случая представляться особамъ столь высокаго званія, и потому въ настоящихъ обстоятельствахъ не могъ не чувствовать нѣкотораго замѣшательства, смѣшаннаго со страхомъ. Въ Г. Фалклендѣ я нашелъ человѣка небольшаго роста, съ самыми нѣжными формами. Вмѣсто грубыхъ неподвижныхъ лицъ, обыкновенно видѣнныхъ мною до сихъ поръ, я увидѣлъ физіономію, въ которой не было мускула, не было черты, которыя бы не были выраженіемъ мысли. Пріемы его были пріятны, кротки, дышали добротою; глаза его были живы; но на лицѣ господствовала скромность, важность и, не знаю, что-то торжественное: неопытность моя принимала это за преимущество, соединенное съ его высокимъ происхожденіемъ, и за средство, данное знатнымъ для поддержанія того разстоянія, въ какомъ они находятся отъ другихъ людей. Взоры его, съ горестію и безпокойствомъ часто обращавшіеся во всѣ стороны, обличали волненіе и грусть его души.

Я не могъ ожидать пріема благосклоннѣишаго и болѣе могущаго ободришь меня, нежели каковъ былъ пріемъ, встрѣченный мною. Г. Фалклендъ сдѣлалъ мнѣ нѣсколько вопросовъ о моихъ занятіяхъ и мысляхъ, какія составилъ я себѣ о вещахъ и людяхъ, и отвѣты мои слушалъ снисходительно и съ видомъ одобренія. Отъ его ласковости я сдѣлался смѣлѣе, сталъ болѣе довѣрять себѣ, но все еще связывала меня важность, которую сохранялъ онъ въ своемъ разговорѣ, сколько ни соединялъ съ нею пріятности. Я сказалъ уже, что я нѣсколько былъ образованъ чтеніемъ; я не упускалъ случаевъ воспользоваться этимъ и теперь имѣлъ самый счастливый. Но я не намѣренъ наполнять моего повѣствованія безполезными подробностями; читатель будетъ судить обо мнѣ потому, что случилось въ послѣдствіи. Когда любопытство Г. Фалкленда было удовлетворено, онъ объявилъ мнѣ, что ему нуженъ секретарь, что онъ находитъ меня способнымъ занять эту должность и охотно приметъ въ свой домъ, если я соглашусь на это, при перемѣнѣ моего состоянія, по смерти отца. Его предложеніе было для меня весьма лестно и благодарность моя выказалась въ жару моего отвѣта. При помощи Г. Коллинса, я скоро распорядился малымъ имуществомъ, оставшимся мнѣ послѣ отца. Въ цѣломъ мірѣ не было ни одного родственника, отъ котораго могъ бы я надѣяться нѣжности и благосклонности; но, ни мало не страшась этого одиночества, я предался самымъ блестящимъ мечтамъ о мѣстѣ, которое готовился занять. Я вовсе не подозрѣвалъ, что веселость и счастливая беззаботность, которыми наслаждался до сихъ поръ, скоро оставятъ меня навсегда, и что остатокъ дней моихъ будетъ протекать въ постоянныхъ безпокойствахъ и горести.

Должность моя была легка и пріятна. Она состояла, частію, въ переписываніи и приведеніи въ порядокъ бумагъ, частію въ томъ, что я писалъ съ словъ моего господина дѣловыя бумаги или литературныя статейки. Послѣднія по большой части были аналитическія извлеченія изъ сочиненій разныхъ писателей, съ новыми замѣчаніями и мыслями о томъ, что въ нихъ содержалось, и предметомъ ихъ было, или опровергнуть заблужденіе, или болѣе прояснить открытую истину. Всѣ эти опыты носили печать ума глубокаго и изящнаго, богатаго литературными познаніями и одареннаго необыкновенною дѣятельностію и тонкостію сужденія.

Такъ какъ съ должностію секретаря я соединялъ еще должность библіотекаря, то и помѣщался въ той части дома, которая была назначена для библіотеки. Здѣсь минуты мои могли бы протекать въ сладостнѣйшемъ покоѣ, если бы съ новымъ состояніемъ моимъ не были сопряжены обстоятельства, совершенно различныя отъ тѣхъ, въ какихъ находился я въ скромномъ жилищѣ отца моего. Чтеніе и размышленіе съ давняго времени поглощали всѣ мои способности; съ людьми сообщался я весьма мало; но въ настоящемъ моемъ жилищѣ тысяча побужденій интереса и любопытства заставляли меня изучать характеръ моего господина, и здѣсь я находилъ обширное поле для догадокъ и заключеній.

Невозможно было вести жизнь болѣе уединенную, нежели какую велъ мой господинъ. Мѣста увеселеній, обыкновенныя свѣтскія забавы, не имѣли для него ни какой прелести; онъ избѣгалъ шума обществъ и не искалъ вознаградить этого лишенія сладостію дружбы. Онъ казался совершенно чуждымъ всего, что вообще называютъ удовольствіями жизни. Рѣдко видѣли улыбку на его устахъ, и меланхолическое выраженіе его лица, обнаруживавшее несчастное состояніе души его, никогда его не покидало. Между тѣмъ, характеръ его въ основаніи своемъ не имѣлъ ничего угрюмаго или человѣконенавистнаго. Онъ былъ сострадателенъ и принималъ участіе въ другихъ, никогда, однако жъ, не оставляя своего холоднаго и осторожнаго обращенія. Наружность и поведеніе его предупреждали каждаго въ его пользу; но всякое покушеніе обнаружить къ нему нѣжное участіе останавливалъ его холодный видъ и непроницаемая осторожность.

Таковъ былъ Г. Фалклендъ вообще, но нравъ его былъ неровенъ. Болѣзненное расположеніе, всегда дававшее ему видъ мрачной задумчивости, иногда усиливалось до чрезвычайности. Иногда бывалъ онъ горячъ, угрюмъ, жестокъ; но это происходило не столько отъ естественной суровости, сколько отъ внутренняго мученія, терзавшаго его душу; минута размышленія — и видно было, что онъ старается, чтобы вся тяжесть его несчастія падала на него одного. Иногда онъ совершенно не владѣлъ собою и казался, какъ бы, бѣшенымъ: онъ билъ себя въ голову, наморщивалъ брови, черты лица были въ конвульсіяхъ, зубы стучали. Чувствуя приближеніе этихъ признаковъ, онъ вдругъ вскакивалъ, и чѣмъ бы ни занимался, все бросалъ и бѣжалъ запереться въ своей комнатѣ, гдѣ никто не смѣлъ его безпокоить.

Не должно думать, чтобы все, сказанное мною, было замѣчено лицами, къ нему приближавшимися, я самъ все это узналъ постепенно и не скоро. Что касается до служителей, они вообще рѣдко видѣли своего господина. Исключая меня, по роду моихъ занятій и Коллинса, по причинѣ давности его въ этомъ домѣ и личному уваженію, которымъ онъ пользовался, никто изъ нихъ не приближался къ Г. Фалкленду, кромѣ назначеннаго времени, и то на нѣсколько минутъ. Они знали его только по благотворительности и безукоризненной чистотѣ нравовъ — началамъ, которыя управляли, казалось, всѣми его дѣйствіями; и хотя иногда позволяли себѣ нѣкоторыя догадки на счетъ его странностей, но тѣмъ не менѣе взирали на него съ почтеніемъ и какъ на существо высшее.

Прошло три мѣсяца съ тѣхъ поръ, какъ я вступилъ въ службу моего покровителя. Однажды вздумалось мнѣ взойти въ кабинетъ, отдѣлявшійся отъ библіотеки узкою галлереей, въ которую свѣтъ проходилъ въ слуховое окно. Я не думалъ, чтобъ въ этомъ мѣстѣ былъ кто нибудь и хотѣлъ тамъ положить что-то на время. — Отворяя дверь, я услышалъ продолжительный стонъ, который былъ, казалось, выраженіемъ невыносимой муки. Шумъ отворяющейся двери, повидимому, привелъ въ замѣшательство находившагося здѣсь; я различилъ стукъ крышки, быстро опущенной на сундукъ и щелканье замка! Догадываясь, что здѣсь былъ Г. Фалклендъ, я спѣшилъ удалишься, какъ вдругъ голосъ, показавшійся мнѣ ужаснымъ, вскричалъ: «Кто здѣсь?» Это былъ голосъ Г. Фалкленда; онъ оледенилъ меня ужасомъ; я хотѣлъ отвѣчать, но способность говорить оставила меня и, не могши ничего сказать, я подвинулся внутрь комнаты. Г. Фалклендъ всталъ съ полу, на которомъ онъ сидѣлъ или стоялъ на колѣняхъ; видъ его выражалъ замѣшательство и смятеніе; но напряженное усиліе истребило признаки этихъ чувствъ: вмѣсто того, черты его засверкали вдругъ яростію. «Несчастный!» сказалъ онъ мнѣ: «зачѣмъ ты сюда пришелъ?»

Я проговорилъ нѣсколько словъ въ извиненіе.

«Бездѣльникъ!» вскричалъ Г. Фалклендъ, прерывая меня съ нетерпѣніемъ, котораго не могъ удержать, «ты слѣдишь меня, какъ шпіонъ. Я заставлю тебя горько раскаяться въ своей дерзости. Думаешь ли ты, что я безнаказанно позволю тебѣ подсматривать мои поступки?»

Я старался оправдаться.

« Удались, несчастный!» вскричалъ онъ, «удались отсюда, или я растопчу тебя ногами!»

Говоря это, онъ подвинулся ко мнѣ, но я уже довольно былъ устрашенъ и тотчасъ скрылся. Я услышалъ, что дверь съ силою заперлась за мною. Такъ кончилась эта страшная сцена.

Вечеромъ я опять увидѣлъ Г.Фалкленда; казалось, онъ успокоился; пріемы его, всегда кроткіе, были еще осторожнѣе, мягче; можно было бы сказать, что онъ имѣлъ нѣчто на сердцѣ, отъ чего хотѣлъ бы освободиться; но не имѣлъ словъ для выраженія. Я смотрѣлъ на него съ безпокойствомъ, смѣшаннымъ съ участіемъ. Нѣсколько разъ онъ усиливался говорить, но безъ успѣха; наконецъ покачалъ головой и, положивъ въ мою руку пять гиней, пожалъ ее такимъ образомъ, что я понялъ, что душа его была волнуема множествомъ противорѣчущихъ чувствъ, которыхъ однако жъ угадать мнѣ было тогда невозможно. Послѣ этого, онъ тотчасъ собрался съ силами и оградилъ себя обыкновенною своею холодностію и важностію.

Я очень понялъ, что ему хотѣлось отъ меня скромности. Въ самомъ дѣлѣ, мысли мои были столько заняты тѣмъ, что я видѣлъ и слышалъ, что разсказывать о томъ безъ разбора другимъ я былъ не въ состояніи. Но въ тотъ же вечеръ мнѣ случилось ужинать съ Г. Коллинсомъ, что бывало рѣдко, потому что дѣла часто удаляли его изъ дому. Онъ тотчасъ замѣтилъ въ моемъ видѣ нѣчто необыкновенное, выражавшее безпокойство и печаль, и съ участіемъ спросилъ о причинѣ. Я старался отклонить его вопросы, но юность моя и неопытность измѣнили мнѣ. Впрочемъ я привыкъ почитать Г. Коллинса достойнымъ всей моей привязанности и довѣренности; мнѣ казалось, что, по его положенію, я могъ сдѣлать ею повѣреннымъ въ настоящихъ обстоятельствахъ. Съ величайшею подробностію разсказалъ я ему все происшедшее и кончилъ увѣреніемъ, что, хотя я былъ жертвою прихоти, но не безпокоился о себѣ; что ни какая опасность, ни какая личная выгода не заставили бы меня перемѣнить моего поведенія, но что меня трогала единственно участь моего несчастнаго господина, который посреди всѣхъ выгодъ, могущихъ доставить счастіе, и обладая всѣмъ, что дѣлаетъ достойнымъ его, казался мнѣ подверженнымъ страданію, имъ незаслуженному.

Г. Коллинсъ, отвѣчая на мою довѣренность, открылъ нѣсколько подобныхъ, извѣстныхъ ему случаевъ, и изъ всего этого невольно заключилъ что умъ несчастнаго господина нашего по временамъ разстроивался. «Ахъ!» прибавилъ онъ, «не всегда онъ былъ таковъ. Фердинандъ Фалклендъ былъ нѣкогда самымъ веселымъ человѣкомъ, но это не была та буйная веселость, которая внушаетъ презрѣніе и которая обнаруживаетъ болѣе легкомысліе, нежели довольство души. Его веселость всегда соединялась съ какою-то важностью; она, такъ сказать, оттѣнена была умомъ и чувствомъ, и никогда не выходила изъ предѣловъ приличія. Она была слѣдствіемъ отъ природы веселаго нрава, который сообщалъ необыкновенную прелесть его разговору и обществу; онъ вездѣ могъ доставлять удовольствіе. Повѣрьте мнѣ, любезный Вильямсъ: вы видите только тѣнь того Фалкленда, котораго нѣкогда искали умные люди и обожали женщины. Его юность, которой блистательное начало подавало самыя высокія надежды, поблекла въ неизвѣстности. Онъ былъ пораженъ въ своей жизни тысячью происшествій, самыхъ жестокихъ, самыхъ убійственныхъ для него, по его образу чувствованія. Умъ его зараженъ былъ химерическими понятіями о чести ложной, фантастической; послѣ удара, полученнаго его гордостью, осталась только грубѣйшая частъ, матеріальная оболочка Фалкленда!»

Эти слова моего друга, Коллинса, воспламенили мое любопытство, и я просилъ его войти въ пространнѣйшее объясненіе. Онъ не заставилъ себя долго просить, думая, что какую бы осторожность онъ ни долженъ былъ хранишь касательно этого предмета, она была бы не у мѣста со мною въ моемъ положеніи, и что Г. Фалклендъ самъ удостоилъ бы меня довѣренности, если бы не препятствовало ему безпокойство, въ которомъ находился. Чтобы дать всю возможную ясность послѣдовательности происшествій, къ разсказу Г. Коллинса я присовокуплю объясненія, полученныя мною въ послѣдствіи. Съ перваго взгляда читатель можетъ подумать, что эти подробности прежней жизни Г. Фалкленда не имѣютъ ни какого отношенія къ моей исторіи; нѣтъ! жестокій опытъ далъ мнѣ почувствовать противное. При повѣствованіи о его несчастіяхъ, сердце мое обливается кровію, какъ бы онѣ были мои собственныя. И можетъ ли это быть иначе? Судьба моя совершенно связана съ его жизнію, отъ того, что онъ былъ несчастливъ, — моя честь, моя имя, вся моя жизнь помрачились навсегда!

Глава II

Въ числѣ писателей, чтеніе которыхъ составляло наслажденіе первой юности Г. Фалкленда, были героическіе поэты Италіи: въ нихъ-то почерпнулъ онъ любовь къ рыцарству и романическія мечты. Онъ имѣлъ довольно здраваго смысла для того, чтобы не жалѣть о временахъ Карла Великаго и короля Артура. Но въ тоже время, какъ разсудокъ обуздывалъ заблужденія воображенія, ему казалось, что во нравахъ, описанныхъ нашими славными поэтами, было много достойнаго подражанія, равно какъ и такого, чего должно избѣгать. Ни что, какъ ему казалось, не въ состояніи сдѣлать человѣка столько мужественнымъ, человѣколюбивымъ и благороднымъ, какъ непрестанно питаемое чувство чести и памятованіе высокаго происхожденія. Поступки его соотвѣтствовали мыслямъ, составленнымъ имъ объ этомъ предметѣ; онъ старался управлять ими по образу героизма, представляемаго ему воображеніемъ.

Съ такимъ расположеніемъ, въ обыкновенныя лѣта, началъ онъ путешествіе по Европѣ. Приключенія, съ нимъ случавшіяся, болѣе усиливали, нежели ослабляли тѣже мысли. Наклонности его заставили его пробыть въ Италіи довольно долгое время; здѣсь онъ вошелъ въ связи со многими молодыми людьми, которыхъ занятія и мнѣнія были сходны съ его собственными. Послѣдніе старались съ нимъ сблизиться и оказывали ему самые лестные знаки уваженія. Они восхищались, видя, что иностранецъ съ такою живостію принимаетъ начала, которыя между ними характеризовали отличнѣйшихъ людей. Прекрасный полъ не менѣе былъ расположенъ въ его пользу. Хотя ростъ его былъ небольшой, но видъ его выражалъ важность необыкновенную. Такая наружность возвышалась тогда еще другими качествами, которыя впослѣдствіи исчезли: это было живое выраженіе откровенности и непринужденности, и жаръ энтузіазма. Можетъ быть, никогда Англичанинъ не бывалъ до такой степени идоломъ итальянской знати.

Невозможно, чтобы Фалклендъ, столько упоенный идеями рыцарства, не имѣлъ иногда ссоръ за честь, но онъ всегда оканчивалъ ихъ такимъ образомъ, котораго не постыдился бы самъ Баяръ. Въ Италіи знатные молодые люди раздѣляются на два класса: одни во всей чистотѣ держатся обычаевъ древнихъ рыцарей; другіе, не менѣе чувствительные къ чести, при легчайшемъ оскорбленіи, имѣютъ обыкновеніе нанимать храбрецовъ, которыхъ употребляютъ, какъ орудіе своего мщенія. Какое бы ни предполагали великодушіе въ благородномъ Итальянцѣ, тѣмъ не менѣе онъ думаетъ, что съ нѣкоторыми лицами не можетъ сражаться, не обезчестивъ себя. Между тѣмъ, по его мнѣнію, обида можетъ быть омыта только кровію, и онъ убѣжденъ, что жизнь человѣка бездѣлица предъ удовлетвореніемъ его оскорбленной чести. По этому мало Итальянцевъ, которые, въ нѣкоторыхъ обстоятельствахъ, посовѣстились бы убійства. Между ними люди, одаренные возвышенною душей, не смотря на всѣ предразсудки воспитанія, не могутъ не чувствовать низости подобныхъ поступковъ и желали бы, чтобы поединки, сколько возможно, распространились. Другіе, по высокомѣрію, дѣйствительному или наружному только, привыкаютъ смотрѣть на всѣхъ, какъ на существа низшія; и это чувство, самымъ естественнымъ образомъ, заставляетъ ихъ удовлетворять своему мщенію, не подвергая опасности свою особу. Г. Фалклендъ имѣлъ дѣло съ людьми послѣдняго рода; но въ рѣшимости и неустрашимости своего характера находилъ средства, счастливо избавляться отъ опасныхъ встрѣчь.

Кстати можно разсказать одинъ изъ множества примѣровъ его поведенія между этими гордыми и пылкими людьми. Г. Фалкленда, какъ главное дѣйствующее лице въ моей исторіи, и того, каковъ онъ былъ въ своей осени, когда я встрѣтился съ нимъ, нельзя понять, не зная характера его до этой эпохи, когда, еще въ жару юности, онъ не испыталъ ударовъ несчастія и когда тяжесть горести или угрызеній еще не сокрушила силъ души его.

Въ Римѣ онъ былъ принятъ съ особеннымъ отличіемъ въ домѣ Маркиза Пизани, имѣвшаго одну только дочь, наслѣдницу его огромнаго имущества и предметъ обожанія всего благороднаго юношества столицы христіанскаго міра. Лукреція Пизани была величественна, пріятна, важна и необыкновенно прекрасна. Не имѣя недостатка въ любезныхъ качествахъ, она имѣла высокомѣрный характеръ, часто принимавшій видъ гордости и презрительности. Прелести, высокое званіе и уваженіе, непрестанно оказываемое ей со всѣхъ сторонъ, постоянно питали ея тщеславіе.

Между множествомъ ея обожателей, отецъ былъ особенно благосклоненъ къ Графу Мальвези; дочь была къ нему также неравнодушна. Графъ былъ человѣкъ отличный по своимъ талантамъ, честный и отъ природы пріятнаго нрава; но любилъ слишкомъ страстно, и потому не всегда могъ сохранять кротость характера. Обожатели, которыхъ клятвы были источникомъ удовольствій для его любезной, мучили его. Поставляя все свое счастіе въ обладаніи этою властолюбивою красотой, онъ безпокоился при малѣйшихъ обстоятельствахъ, которыя, повидимому, уменьшали его права; но болѣе всѣхъ предметомъ его ревности былъ молодой Англичанинъ. — Маркизъ Пизани, прожившій нѣсколько лѣтъ во Франціи, не имѣлъ обыкновенія употреблять строгихъ предосторожностей, употребляемыхъ отцами семействъ въ Италіи, и давалъ дочери величайшую свободу. Мужчины имѣли къ ней свой доступъ безъ всякихъ формъ этикета, кромѣ тѣхъ, которыхъ требуетъ благопристойность. Особенно Г. Фалклендъ, какъ иностранецъ и какъ человѣкъ, немогшій искать руки Лукреціи, былъ принимаемъ чрезвычайно коротко. Что касается до молодой Маркизы, то, въ невинности сердца, она вела себя со всею откровенностію и самоувѣренностію, какъ женщина, чувствующая себя выше подозрѣнія.

Пробывъ нѣсколько недѣль въ Римѣ, Г. Фалклендъ отправился въ Неаполь. Между тѣмъ различныя обстоятельства отдалили предположенный бракъ наслѣдницы Пизани. Когда онъ возвратился въ Римъ, Графъ Мальвези былъ въ отсутствіи. Лукреція, и прежде весьма любившая общество Г. Фалкленда, имѣя дѣятельный умъ и желаніе образовать себя, захотѣла въ это время учиться Англійскому языку. Охота эта внушена ей была энтузіазмомъ, съ которымъ молодой путешественникъ хвалилъ нашихъ лучшихъ писателей. Она собрала всѣ необходимыя книги и сдѣлала уже нѣкоторые успѣхи въ его отсутствіе; а по возвращеніи его, хотѣла воспользоваться случаемъ, котораго, можетъ быть, еще никогда не встрѣтилось бы, — читать избранныя мѣста изъ нашихъ поэтовъ съ Англичаниномъ, имѣвшимъ столько вкуса и познаній.

Послѣ этого предложенія, взаимныя сношенія между ними, по необходимости, должны были сдѣлаться еще чаще. Графъ Мальвези по возвращеніи своемъ нашелъ Г. Фалкленда помѣстившимся въ домѣ Пизани. Онъ не могъ владѣть собою. Можетъ быть тайно чувствовалъ все превосходтво молодаго Англичанина, и трепеталъ, представляя, что двое молодыхъ людей могли уже сдѣлать сильное впечатлѣніе въ сердцѣ одинъ другаго, даже и не думая о томъ. Онъ воображалъ, что соединеніе съ Лукреціею могло вполнѣ льстить честолюбію Г. Фалкленда, и не могъ перенести мысли, что этотъ дерзкій пришлецъ лишитъ его женщины, составлявшей всю прелесть его жизни.

Однако жъ онъ былъ еще столько благоразуменъ, что потребовалъ у Лукреціи объясненія. Она приняла его со смѣхомъ и шутила надъ его безпокойствомъ. Терпѣніе бѣднаго Графа истощилось: онъ началъ повторять свои вопросы въ такихъ выраженіяхъ, которыхъ гордая Лукреція не могла слушать спокойно. Она привыкла всегда и вездѣ встрѣчать покорность; и теперь когда превозмогло первое впечатлѣніе страха, произведенное грознымъ тономъ, который слышала еще въ первый разъ, въ ней произошло движеніе живѣйшаго неудовольствія. Она не хотѣла отвѣчать на дерзкіе вопросы, и даже нарочно произнесла нѣсколько словъ, которыя могли еще болѣе усилить подозрѣніе. Надменность и неблагоразуміе его въ минуту были осмѣяны; выговоривъ нѣсколько самыхъ горькихъ сарказмовъ и вдругъ перемѣнивъ тонъ, она запретила ему когда либо относиться къ ней иначе, какъ на правахъ простаго знакомства, объявляя, что она рѣшилась не позволять впредь обходиться съ собою столь недостойнымъ, неизвинительнымъ образомъ. «Она считала счастіемъ, что наконецъ открыла истинный его характеръ, и умѣла воспользоваться настоящимъ опытомъ, чтобы въ будущемъ избѣжать подобной опасности.» Все это, съ той и другой стороны произошло въ первыхъ движеніяхъ гнѣва, и Лукреція не имѣла времени размыслить о послѣдствіяхъ, какія могло имѣть раздраженіе, въ которое привела она своего любовника.

Графъ Мальвези оставилъ ее, унося въ сердцѣ всѣ мученія ада. Онъ воображалъ, что сцена эта была обдумана напередъ, чтобы найти предлогъ уничтожить обязательство, которому не доставало только выполненія; или лучше тысяча, одна другой противорѣчащихъ, догадокъ раздирали его сердце; то винилъ онъ Лукрецію, то себя: бранилъ себя, любовницу, весь міръ. Въ этомъ состояніи прибѣжалъ онъ въ квартиру молодаго Англичанина. Минута объясненія прошла, и онъ чувствовалъ непреодолимое влеченіе оправдать свою опрометчивость въ отношеніи къ Лукреціи, принимая за несомнѣнное, что Фалклендъ былъ любовникъ, и притомъ счастливый.

Г. Фалклендъ былъ у себя. Упрекъ въ вѣроломствѣ и вызовъ на дуель были первыя слова Графа. Англичанинъ питалъ искреннее уваженіе къ Г. Мальвези, который былъ въ самомъ дѣлѣ человѣкъ съ большими достоинствами, и притомъ одинъ изъ первыхъ знакомцевъ Фалкленда въ Италіи, потому что въ первый разъ они встрѣтились еще въ Миланѣ. Но одно особенно поразило его — слѣдствіе, какое имѣла бы дуель въ этихъ обстоятельствахъ. — Совершенно не чувствуя къ Лукреціи любви, онъ питалъ къ ней высокое уваженіе, и зналъ также, что, не смотря на гордость, во глубинѣ сердца она любила Графа. Онъ не могъ перенести мысли, что неосторожность его поведенія разрушитъ счастіе четы, столь достойной другъ друга. Одушевленный этими чувствами, онъ хотѣлъ объясниться, но всѣ усилія его были безполезны. Противникъ его, увлеченный гнѣвомъ, не хотѣлъ слушать ни одного слова, которое могло бы утишить овладѣвшій имъ жаръ. Онъ ходилъ по комнатѣ большими шагами въ бѣшенствѣ отъ ярости. Г Фалклендъ, видя, что нельзя было вывести его изъ заблужденія, сказалъ Графу, что если ему угодно будетъ, притти завтра въ это самое время, то онъ готовъ итти съ нимъ на мѣсто, имъ назначенное.

Оставивъ Мальвези, Г. Фалклендъ тотчасъ побѣжалъ въ домъ Пизани; здѣсь стоило ему большаго труда утишить негодованіе Лукреціи. Честь не позволяла ему объявить ей о полученномъ имъ вызовѣ, хотя онъ рѣшился внутренно не обнажать шпаги въ этой ссорѣ. Открытіе вызова тотчасъ обезоружило бы гордую красавицу; и безъ этого, если она и опасалась чего нибудь подобнаго, то страхъ ея былъ слишкомъ слабъ, чтобы уменьшить сколько нибудь негодованіе. Но Фалклендъ такъ описалъ ей безпокойство, въ которое повергнула она Графа Мальвези, горячность его оправдывалъ причинами, столь лестными для нея, что наконецъ совершенно побѣдилъ гнѣвъ Лукреціи. Видя себя близкимъ къ успѣху, онъ открылъ ей все.

Въ слѣдующій день, Графъ Maльвези, вѣрный условію, явился къ Г. Фалкленду; этотъ вышелъ къ воротамъ встрѣтить его и просилъ на минуту войти въ домъ, гдѣ ему и нужно было кончить одно дѣло. Вошли въ залу. Г. Фалклендъ оставилъ Графа, и минуту спустя, возвратился, держа за руку Лукрецію, украшенную всѣми прелестями, которыя возвышалъ еще болѣе видъ благородства и торжества великодушной женщины, желающей простить. Г. Фалклендъ подвелъ ее къ изумленному Графу, она, положивъ руку на плечо Графа, сказала самымъ милымъ, обольстительнымъ тономъ: «Простите ли вы мнѣ движеніе гордости, которымъ позволила я себѣ увлечься?»

Графъ, въ восторгѣ, едва вѣря своему слуху и зрѣнію, бросился на колѣни, проговорилъ нѣсколько словъ, выражавшихъ, что онъ долженъ былъ просить прощенія, и что, хотя она простила его, онъ самъ никогда не проститъ себѣ оскорбительныхъ поступковъ съ нею и съ добродѣтельнымъ Англичаниномъ, котораго онъ обидѣлъ. Когда первые порывы его радости нѣсколько утишились, Г. Фалклендъ сказалъ ему:

«Графъ! я чувствую невыразимое удовольствіе отъ того, что успѣлъ такимъ образомъ миролюбивыми средствами обезоружить вашъ гнѣвъ и упрочилъ ваше счастіе: но, и признаюсь, вы меня подвергали жестокому испытанію. Мой характеръ столь же гордъ, столь же непреклоненъ, какъ вашъ, и не могу ручаться, что всегда могу такимъ образомъ владѣть собою. Но я думалъ, что я виноватъ; ваши подозрѣнія были неосновательны, но не безъ причины. Мы слишкомъ позволили себѣ забавляться на краю пропасти. Зная слабость человѣческаго сердца и настоящія формы общества, я бы не долженъ былъ столько сближаться съ особою, столь прелестною. Не было бы ничего удивительнаго, если бы имѣя столько случаевъ ее видѣть и будучи ея учителемъ, я попалъ въ сѣть, самъ того не замѣчая, и если бы въ моемъ сердцѣ родились чувства, которыхъ побѣдить я не былъ бы въ состояніи. Я долженъ былъ вамъ удовлетвореніемъ за свою неосторожность.

«Но законы чести слишкомъ строги, и можно было бояться, что со всѣмъ желаніемъ быть вашимъ другомъ, я былъ бы принужденъ сдѣлаться вашимъ убійцею. Считаю счастіемъ, что мое мужество столько извѣстно, что отказъ на вашъ вызовъ не могъ бы меня подвергнуть безчестію, и что вы нашли меня одного во время вчерашняго нашего свиданія. Это обстоятельство дало мнѣ полную власть распоряжаться дѣломъ. Если бы это происшествіе теперь и сдѣлалось извѣстнымъ, то вмѣстѣ съ вашимъ вызовомъ сдѣлалось бы извѣстно и то, какъ я все это кончилъ, и для меня довольно. Но если бъ узнали только о вызовѣ, то всѣ опыты прежняго мужества не оправдали бы настоящей моей умѣренности; такимъ образомъ, не смотря на все мое желаніе не сражаться съ вами, это не зависѣло бы отъ меня. Пусть же настоящій случай для обоихъ насъ послужитъ урокомъ не предаваться первому движенію, потому что слѣдствія этого бываютъ кровавыя, и пусть небо содѣлаетъ васъ счастливымъ съ подругою, которой я считаю васъ совершенно достойнымъ!»

Я уже сказалъ, что это былъ не единственный случай, въ которомъ Г. Фалклендъ, во время своего путешествія, показалъ самымъ блистательнымъ образомъ, что былъ столько же добродѣтеленъ, какъ и храбръ. Онъ пробылъ еще нѣсколько лѣтъ внѣ отечества, и каждый день что-либо прибавлялъ къ уваженію, имъ пріобрѣтенному, и усиливалъ мнѣніе о чрезвычайной разборчивости его касательно чести. Наконецъ онъ рѣшился возвратиться въ Англію, съ намѣреніемъ, провести остатокъ, дней своихъ въ жилищѣ предковъ.

Глава III.

Первый шагъ къ исполненію намѣренія, внушеннаго конечно естественнымъ чувствомъ долга, Г. Фалклендъ могъ считать началомъ своихъ несчастій. Во всемъ остальномъ разсказѣ его исторіи, увидятъ, что судьба неутомимо гнала его; увидятъ цѣпь происшествій, причиною которыхъ были различныя обстоятельства, но которыя, кажется, всѣ направлены были къ одной цѣли. Они тяготѣли надъ нимъ бременемъ горести, такой горести, къ перенесенію которой, онъ, именно, менѣе всѣхъ былъ способенъ. Но судьба не его одного заставила страдать; другіе такъ-же почувствовали ея страшные удары: и изъ всѣхъ ея жертвъ, я самый несчастнѣйшій.

Первою причиною этого ряда бѣдствій, былъ одинъ дворянинъ, Варнава Тиррель, ближайшій сосѣдъ Г. Фалкленда и равный ему званіемъ и богатствомъ. Видя этого человѣка и судя по его воспитанію и образу жизни, можно было подумать, что онъ менѣе всякаго способенъ и расположенъ препятствовать удовольствіямъ такого человѣка, какъ Г. Фалклендъ. Г. Тиррель могъ быть истиннымъ образцомъ Англійскихъ Сквайровъ. Рано остался онъ подъ смотрѣніемъ матери, женщины ума очень ограниченнаго и кромѣ его неимѣвшей дѣтей. Одно лице изъ семейства, о которомъ нужно еще говоритъ, была Миссъ Емилія, сирота, дочь тетки Тирреля по отцу. Дѣвушка эта жила въ ихъ домѣ и совершенно зависѣла отъ воли хозяевъ.

Мистирисъ Тиррель воображала, что нѣтъ въ свѣтѣ никого лучше ея любезнаго Варнавы, Ему ни въ чемъ не было отказу; каждый долженъ былъ повиноваться ему рабски; онъ не могъ подчиниться ни какой власти ни какимъ правиламъ въ своемъ образованіи: потому успѣхи его были очень медленны даже въ чтеніи и письмѣ. Отъ природы онъ былъ крѣпокъ и грубъ; живя всегда въ предспальной своей матери, онъ похожъ былъ на львенка, котораго дикій любовникъ подарилъ бы своей любезной вмѣсто собачки.

Но скоро онъ порвалъ свои помочи и завелъ тѣснѣйшую связь съ конюхомъ и лѣсничимъ. Подъ руководтвомъ этихъ двухъ наставниковъ, онъ вскорѣ показалъ столько же успѣховъ, сколько прежде показывалъ непонятливости или упорства, когда былъ у него учитель педантъ. Теперь видно было, что безутѣшность его въ наукахъ не должно было приписывать недостатку способностей. Ему нельзя было отказать въ остротѣ и въ смышлености, не совсѣмъ обыкновенныхъ между его знакомыми, равно какъ и въ искусствѣ править лошадьми; особенною же ловкостію отличался онъ на охотѣ и рыбной ловлѣ. Но этимъ не ограничивались его знанія; онъ соединялъ съ тѣмъ не только теорію, но и практику искусства кулачныхъ боевъ и игры въ палку. Эти упражненія, къ другимъ качествамъ его прибавили необыкновенную силу и крѣпость тѣлесную.

Ростъ его, достигши всего своего развитія, былъ пяти футовъ и осьми дюймовъ, и атлетическія формы его могли бы служить для живописца моделью того героя древности, котораго самый важнѣйшій подвигъ состоялъ въ томъ, чтобы однимъ ударомъ кулака убить вола и съѣсть однимъ разомъ. Чувствуя всѣ эти преимущества, онъ былъ нестерпимо дерзокъ, тирански обходился съ низшими и нагло съ равными. На это устремлена была вся дѣятельность его ума. Онъ старался блистать всѣми проказами грубаго мужика. Въ этомъ, какъ и во всемъ прочемъ, онъ далеко превосходилъ своихъ соперниковъ; и если бы, слушая его остроты, можно было забыть на минуту, что они происходили отъ грубости и нечувствительности, то нельзя было бы не признать въ немъ живости воображенія и особенной ѣдкости, которою онѣ были приправлены.