Статьи в журнале "Радуга"

СОДЕРЖАНИЕ

Письмо к издателю

2-й отломок от философского мозаика

Осколки от философского мозаика

3-й отломок от философского мозаика. Особенный характер европейского духа времени

4-й отломок от философского мозаика

Осколки от философского мозаика

Письмо к издателю М.Г.А.И.

Продолжение 4-го отломка философского мозаика

Первое Примечание на 3-й отломок от философского мозаика

5-й отломок от философского мозаика. Несколько строк в историю наук

Осколок от философского мозаика. Поездка философа в дилижансе

6-й отломок от философского мозаика. Несколько строк из философии христианской

7-й отломок от философского мозаика. Обозрение нравственно-исторического романа о кометах

8-й отломок от философского мозаика. Мысли при чтении замечания Менделя о философии в Германии

Осколки от философского мозаика г. Простодумова

ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ1

Почтенный издатель «Радуги»! С неописанной радостью получил я первую книжку Вашего журнала. «Радуга» Ваша, ежели она, как я понимаю, завет тишины после волнения умов, надежда безопасности после всемирного потопа превратных и возмутительных учений, «Радуга» освежила сладостнейшей надеждой сжатое скорбью сердце мое, как дождь благотворный освежает нашу степную землю. Живя уединенно в отдаленном приюте моем, беспристрастно наблюдаю я за ходом ума человеческого и того, что называется ныне просвещением, то есть за направлением наук и литературы по духу времени. Вижу, как цепь мудрости человеческой отвязывают от небесного звена ее и бросают на попрание языков; как дух неверия распространяет владычество свое на все науки и литературу; нравственная холера сия пробирается к нам, по широкому пути склонности нашей подражать всему иноземному, от покроя жилета до образа мыслей и чувств. Смотрю из-за кулис на сцену мира и вздыхаю! Вокруг раздается одно эхо, механически повторяющее бредни чужеземные, рабское им подражание, лепетание бесталанное в их смысле, грубые списки с сочинений, по крайней мере, оригинальных. Куда обратиться? Кому сообщить некоторое непотакание духу времени, некоторые истины, утверждаемые умами независимыми от его тиранства? Инквизиция лжефилософии потерпит ли хоть одно возражение на всемирно господствующие догматы ее? Вот среди какого грустного раздумья явилась «Радуга» Ваша! Можете себе представить, как я ей обрадовался; как сей цветистый отблеск солнца истины очаровал взор мой. Благодарю и поздравляю Вас! Да благословит Бог предприятие и труд Ваш, смелый Партизан доброго просвещения. Пора, пора образумить людей благонамеренных, заводимых в гибельные заблуждения одной неопытностью, легкомыслием и чаще всего общим увлечением. Пора показать, что просвещение истинное, полезное обществу неразлучно со светом той самой веры, в тихих убежищах которой оно возникло, сбереглось и воспитано, что, по выражению Бэкона2, одна религия есть аромат, предохраняющий науки от гниения. Подвизайтеся на благо Церкви и царей, и все люди благонамеренные, христиане искренние, друзья порядка, законности и полезного просвещения к Вам присоединятся добрыми желаниями и полезными трудами. Спешу упредить их приношением и моей лепты; ежели может Вам быть на что-нибудь пригоден отломок от философского мозаика степного отшельника.

Самая пагубная уловка духа времени состоит в избегании определений и подмене слов. Что есть философия? Может ли она значить одно и то же у язычников и христиан? Взглянем на сие: философия, любомудрие, разыскание истины возникли весьма естественным образом в уме тех гениев язычества, кои, познав безумие идолопоклонства и убедившись из природы в необходимости единого творца ее, искренно вдались в систематическое обдумывание сей великой истины. Но как никакой ум падшего человека сам собою вполне постигнуть ее не может, и только во врожденной общей мысли о начале всего и виновник всего видимого и существующего отыскивает одно темное воспоминание как бы некоего первобытного познания; то и старались они открыть положительнейший след сей истины, выше себя, у народов древнейших; полагая, вероятно, что предание ее, от начала мира идущее, как-то и действительно, у них самих затерялось. Они ездили в Египет. Там жрецы в чудесных пирамидах своих, недоступной тайной и страшными испытаниями загородившиеся от фанатической толпы, кошкам и луку поклонявшейся, читали без великого сомнения книги Моисеевы, веровали в Бога единого и, может быть, разгадывали, из пророчества книг священных, обетование Мессии. Следы сего заключения очевидны в учении Пифагора и Платона. Поклонение Александра Великого первосвященнику Иерусалимскому, книга Сибилл, Лактанцием упоминаемая, известная пророчеством о Христе, одиннадцатая Эклога Виргилиева, все доказывает, что закон иудейский и даже смысл пророчеств о рождении Мессии, о происшествиях, с ним сопряженных, и о самом его времени, был всемирно известен. По Филону и Иосифу судить можно, что иудеи, задолго до смешения их с греками, были народ самый просвещенный, и причина сего легко разгадывается. Откуда греки заимствовали календарь? Невтон отдал справедливость иудеям в сем отношении. По примеру Даниила можно судить, как отличные мужи сего народа были уважены в Вавилоне, где, без сомнения, процветали науки. Славный раввин Маймонид говорит, что по окончании великого плена многие иудеи не хотели возвратиться в отечество и остались в Вавилоне, где наслаждались они совершенной свободой и величайшим уважением, и что хранение всех тайных архивов в Эхбатане было поручено избраннейшим из них. Петр Кунеус в своей «Еврейской республике» рассказывает любопытный анекдот Аристотеля, который после разговора с одним иудеем, в Азии, утверждал, что все отличнейшие ученые греки кажутся ему пред ним некоторым родом варваров. Перевод книг священных на язык тогда всемирный и рассеяние иудеев во все страны света сделали всеобщим познание закона Моисеева, который служил введением к откровению христианскому. Иудеи, известные своей беспримерной верностью и отвагой, были употребляемы различными государями в их войсках. Александр предпочитал их всем другим воинам. Лаг поручил им важнейшие крепости Египта; а для защиты городов, им завоеванных в Ливии, он поселил в них иудеев. Один из наследовавших ему Птоломеев торжественно велел перевести священные их книги. Евергет, завоевав Сирию, ходил на поклонение в Иерусалим, принес многие жертвы и обогатил храм драгоценными дарами. Филометор и Клеопатра поручили двум мужам из сего народа управление царством и начальство над войском. Так исполнилось слово Товита к братиям его: «Исповедайтесь Ему, сынове Израилевы пред языки, зане той рассея нас в них». Двор императоров римских имел большое почтение к храму Иерусалимскому. Когда Кай Агриппа проехал Иудею, не поклонившись Богу Иудейскому, то прадед его Август весьма на него за то гневался, и здесь примечательно то, что ужасный голод, вскоре за сим свирепствовавший в Риме, был общим мнением приписан сему небрежению Агриппы, а вслед затем, как бы для исправления оного, Август, величайший и самый постоянный враг всех иноверцев, повелел ежедневно приносить на счет свой всесожжения на Иерусалимском жертвеннике. Ливия, супруга его, послала в храм великолепные дары. От двора императора распространилось уважение к религии иудейской во всех народах до такой степени, что прикосновение к Св. Книгам ее или к деньгам, в Иерусалим посылаемым, почиталось святотатством, подлежащим немедленному наказанию. Сеян, любимец Тиверия, ненавидя иудеев, пытался взвести на них подозрение в заговоре для верной их пагубы. Тиверий оставил извет сей без внимания, ибо, сказал он, с весьма тонкою приницательностию: «Народ сей, по началам своим, никогда не поднимет руки на царя». Храм Иерусалимский был окружен портиком, в который допускались язычники и куда стекались они толпами молиться Богу неведомому, на Сионе поклоняемому. Никто не спрашивал их, как они веровали, и Евангелие, без удивления и укоризны, повествует, как приходили они в праздник Пасхи, на поклонение в Иерусалим. Когда же ум человеческий достаточно был приготовлен сим великолепным богослужением, тогда явилось христианство, немедленно сделалось известным и было благовествуе-мо в Риме, и сие изъясняет, почему Сенека проповедует догматы Моисеевы и Евангельские. Он мог читать все Св. Писание на греческом языке, и одна книга премудрости была достаточна к тому, чтоб открыть ему ограниченность философии языческой. Просим заметить сей ход двух откровений Божиих в действии его на знаменитейшие умы древности — от Вавилона до Рима — и почитаем себя вправе сделать идолу нашего века, разуму человеческому, следующее предложение: «Не рассудит ли он за благо поискать прав своих на мудрость неоткровенную, но им самим открытую, где-нибудь повыше общих наших с ним двух Божественных откровений; а покуда не сыщет исторических документов своей самостоятельницы, мы просим не бить своей кормилицы!»

Итак, понятие о единстве истинного Бога, сверх врожденной о нем мысли, в преступных поколениях человечества искаженной в идолопоклонение, вторично обновлено в умах людей избранных через познание откровения Иудейского. Те из них, кои не приняв веры сего народа вполне, заимствовали из нее одно познание о единстве Божием, составили себе особенную систему понятий о Боге, мире и человеке.

Сии системы получили в Греции название философий и действительно его заслуживали; ибо по мере обширности ума и чистоты сердца их изобретателей представляли они более или менее совершенные исповедания, более или менее удобные пути для перехода от язычества к христианству. Но сии светила мудрости человеческой, как огни блудящие, могли блистать только во мраке идолопоклонства; как же скоро самое солнце истины взошло; то свет их померк. И действительно, как ни велики были усилия ума для разгадывания некоторых сверхъестественных истин, сколь ни удивительны даже успехи в том некоторых, что значили они пред учением, самой мудростью, самим Богом возвещенным? Немощствование Сократов и Платонов что значит пред несколькими строками символа веры, каждому христианскому младенцу известного. Умерли оракулы, онемела мудрость человеческая. Сам Бог сказал не мудрым: «Шедше научите!» Чему и на что учить, ежели бы прежние учителя были хороши? Ежели бы мудрость языческая или даже иудейская была достаточна для окончательного воспитания человечества; то на что было бы Богу воплощаться, жить среди мира греховного, переносить все бедствия земной жизни, терпеть поругания, страдать и наконец вкусить жесточайшую смерть преступника? Мудрость языческая, столь удивительная и превосходная пред человеками, — безумие пред Богом, она земна, бесовска, по слову великого учителя языков. И сие действительно всякому очевидно, ибо как скоро мудрость небесная восстала, едва слово жизни проглаголало; то мудрование человеческое, сбросив с себя прежнюю личину лицемерия, показало, кто и откуда оно! Вместо тихих бесед и прений в аллеях академий зажгло костры, поставило плахи, воздвигло кресты, выпустило львов! Но палачи, наконец, устали, дикие звери пресытились, костры погасли в реках крови мученической, оракул Аполлона (как утверждает Порфирий Euseb Praep. Evang3.) сказал: «Скорее можно будет вырезывать на воде и летать с легкостью птицы, нежели заставить христианина переменить веру». Три кровавые века пыток и казней — аргумент ad hoc4 философии против мудрости небесной остался безуспешным; ибо еще при жизни мучителей более половины всемирной империи приняло уже Св. Крещение. Но философия языческая и тогда еще не отчаялась в победе, еще не оставила поля битвы. Те самые, которые из школы философов перешли в христианство, принесли в него формы умствования философского; а отцы Церкви первых веков, обращая учеников Аристотелевых, принуждены были говорить с ними их языком, и, таким образом, формы и даже сама терминология философская прокрались, так сказать, в Церковь христианскую; но не могли быть вредными, доколе из смеси догматов веры с предрассудками язычества, с навыками к мечтаниям философским не составились ереси, которые искали уронить, подменить учение Евангельское чудовищным смешением тьмы со светом под благовидным, но коварным предлогом соединения веры с философией (сия уловка своемыслия, и наш век обморачивающая, тоже не новая, она принадлежит к первым векам Церкви, и в особенности к веку Юлиана). Так перешла философия к народам христианским. Всегда враждебная положительному вероисповеданию и правительству, по характеру, нравам, роду правления разных стран, принимала она разные виды. Холодно-богохульная в Англии, затейливо-ругательная во Франции, грубо-чувственная в Италии, теософо-иллюминатская в Германии, она ничего не изобретала и не могла изобрести нового, но только постоянно облекала разные древние и самые грубые ереси новыми, более или менее затейливыми, смотря по веку, личинами. Сие легко может быть доказано параллельным сводом древних расколов со всеми главнейшими учениями так называемых философов, от Спинозы5 до Канта, Фихте, Шеллинга, Круга6 и Гегеля. Вот почему всегда был и будет бесполезен труд людей, искренне желающих примирить философию с религией, учение Божественное с расколом, тьму со светом. Алкоран7 гораздо ближе к христианству, нежели сии непримиримые с ним секты! (другой кусок мозаики представится после.)

Ваш усерднейший доброжелатель

М. Простодумов.

Помещик села Спасского, Саратовской губернии.

2-й ОТЛОМОК ОТ ФИЛОСОФСКОГО МОЗАИКА

<…> Две задачи философо-астрономические:

Задача 1-я

Отчего так давно привязывают особенную важность к ожидаемому возвращению Галлеевой кометы и вообще к 1835 году?

Задача 2-я

Верно ли возвращение Галлеевой кометы в 1835 году?

Ответ на 1-ю задачу

Уже около семидесяти лет германские мистики твердят разными обиняками о 1835 годе. Все их самозваные толкователи Апокалипсиса подтверждают какое-то важное ожидание к сему сроку. Суеверы сей секты часто твердят о том с особенным благоговением и, не пускаясь в наследование права своих пророков, ожидают в трепете! Но, во-первых, Тот, Кто сотворил время, сказал, что один Отец Небесный ведает времена и лета. Во-вторых, болезнь сих мистических прорица-лищ получила свое начало и свирепствует в тех землях Германии, где можно всякому изъяснять Священное Писание по-своему. Там многие писатели и разные секты пустились в прорицания; особливо же о времени преставления света. При каждом необычайном в мире происшествии, или шуме, видели они Антихриста и кончину века. Штиллинг очень сердился на то, что Наполеон, заявленный им Антихрист, и много, впрочем, по мнению сего мечтателя, на него похожий, оказался после взятия Парижа ненастоящим. Есть книжка, в которой ищет он легкую ошибку сию оправдать. О 1835 году пророчествовал, из первых, Бенгель1; — пророчество его современно с такими нравственными и политическими происшествиями (с философиею XVIII столетия и началом революции), по коим легко ему было предвидеть большие перевороты в обществе европейском; особливо, ежели принадлежал он к тем людям, кои и помогали их приуготовлению. Сверх того, он легко мог предугадывать, что ежели система Невтонова о кометах справедлива, то согласно с нею в 1835 году должна возвратиться комета Галлеева; что длинный хвост ее и близость к земле — на которой в то же время будет тогда, вероятно, какое-нибудь продолжение зачинавшихся уже в его дни потрясений — прославят его в умах мистической черни — Пророком. Притом возврат Галлеевой кометы, в умах суеверной толпы полуученых, торжественно должен утвердить великий догмат всей Невтоновой системы, узаконить всех чад центробежности, упрочить все мечтательные круговращения философских учений; и от Невтона до Гегеля всем гадателям и оракулам ученого мира служить твердою опорой. Вот отчего так важно, так повсеместно, так торжественно возвещается возвратная комета 1835 года! Но мы, пользуясь проповедуемою от господ ученых терпимостью, берем смелость не только ничему этому не верить; но даже и доказать математически — с сельской обсерватории нашей, — что все подобные гадания суть самая неверная гипотеза и что сие столь положительно возвещаемое событие, то есть возврат кометы, может к назначенному сроку не сбыться!

Ответ на 2-ю задачу

Не только возвращение; но даже самое существование так называемой Галлеевой кометы еще не достоверно.

<…> Астрономы нашего времени, как древние египетские жрецы, астрологи ал-Рашида, брамины Индии или маги персидские, не удостаивают даже и говорить с нами о своих исчислениях; а только с высоты обсерваторий бросают в народ таблицы их элементов. Но на сей раз довольно и того; ибо, по несчастию их, и из самых пяти элементов той кометы, о которой здесь идет речь, по таблицам Лаланда2 и Пенгре3 ни один не сходен совершенно с другим! А между некоторыми есть и значительная разница, что очень важно, ибо Кассини4 признается, что одна минута несходства может в сем роде исчислений ввести в самое грубое заблуждение. Вот в каких мы руках и как правдолюбивы мудрецы нашего века! Меня это не удивляет; я всегда был вольнодумцем в сфере ученого мира и никогда не верил его непогрешаемости. А потому и теперь с сельской своей обсерватории смело пускаюсь с ним в состязание.

«Как узнают путешественника, по дороге ли, которую он проезжает, или по виду его? Кажется нет сомнения, что по виду. Почему ж бы не так поступать и с кометами? Что мешает исчислять их пути и вместе сравнивать фигуры? Иначе разве по одной дороге не могут проехать десять совсем разных путников? Сверх того выгода сравнивать являющиеся кометы по их фигуре была бы особенно важна при наблюдении Галлеевой, ибо в то время как пять только возвратов ее замечены, но и тех эллипсис, как мы видели, не весьма точно исчислен, девять фигур весьма точно известны и вот они:

годы

400. Ужаснейшая из комет, которая с высоты неба почти касалась земли.

855. Маленькая, видна была в продолжение двадцати дней.

1006. Вчетверо большая Венеры, ужасная по рассыпаемому ею огню.

1380. Бесхвостая, видна была в течение трех месяцев.

1456. Большая, прекрасная, хвост в 60 градусов; являлась в полном блеске целый месяц.

1531. Красная, с хвостом в 15 градусов; видна была 27 дней.

1607. Бледная, величиною с Юпитера, хвост в 7 градусов; была видна в продолжение месяца.

1682. Маленькая, темная, хвост около 36 градусов, но бледный и тонкий.

1759. Хвост от 47 градусов уменьшается до 4; в течение четырех месяцев является три раза, с промежутками.

Спрашивается: есть ли тут какое сходство? Как может она, если б то была одна и та же планета, являться то большою, то малою, то темною, то красною, то бледною, то без хвоста, то с хвостом от 7, 15, 30 до 60 градусов? Как может быть похожа то на Венеру, то на Юпитер? Как может она являться то на несколько дней, то в продолжение нескольких месяцев? Разве прочие планеты так проказничают? Не гораздо ли проще и правильнее заключить, что девять разных комет шли по дороге, почти одинакои, нежели предполагать, что одна и та же комета являлась девять раз в столь различных видах?

И так на обсерватории села Спасского вольнопрактикующий астроном, как Лезгинец среди империи астрономической, делает первый набег свой таким заключением: возврат Галлеевой кометы доселе еще не доказан, и даже напротив, есть много весьма основательных причин (кои и приведены выше) думать, что одно желание утвердить систему Невтонову, как бы то ни было, вовлекло астрономов в ту ошибку, что они усиливались натянуть в пользу сей системы опыт, долженствовавший подтвердить ее, несколько торопливо и не совсем искренно; что посему комета Галлеева, с ее возвратами, принадлежит доселе к мечтам астрономическим; и пророчество о ней наших мудрецов может в 1835 году не сбыться, точно так же, как предсказание их предшественников не сбылось в 1789-м. Мы почитаем обязанностью в сем первом заседании сельской обсерватории нашей предупредить о том всех ожидателей кометы 1835 года и вообще любителей комет, для удовольствия которых и представляем у сего самые схожие портреты шести из них, кои приняты были за возвратную Галлееву, с тем, чтобы они сами выбрали: под которою из сих фигур желают они, чтобы явилась ожидаемая ими в 1835 году комета, ежели паче всякого чаяния придет она? Ежели же не придет; то просим вспомнить, что мы вынули соломенную подпорку у Невтоновой кометной системы и отчасти у всех центробежностей физических, со всеми их тяготениями, стремящимися подавить Крин сельный5. <…> Много важных дел в мире начинается скромно и тихохонько. Желудь гниет в земле, по которой ступают лошади, бегают зайцы, наконец выходит зеленый стебелек, наравне с травою, и эта былинка — тот сенолиственный дуб, на котором поет соловей и орел отдыхает!

Село Спасское, января 17. 1832 года.

М. Простодумов.

3. Строка в историю философских систем

Пукевиль1, в своей известной Истории восстановления Греции (том 1, с. 60.) говорит, что в Турции дервиши, называемые бектаджи2, проповедуют, что Бог есть все и все есть Бог; и что материя, не имея начала, не имеет и конца. Странное сближение заблуждений! Плиний3 говорит то же (Hist. Nat. lib. II. С. I), Шеллинг и многие другие германские философы под разными формами говорят то же. И так одинакое учение соединяет в со- вершенном единомыслии древних Пантеистов, Плиния, Дервиша Бектаджи и Шеллинга.

М. Простодумов

3-й ОТЛОМОК ОТ ФИЛОСОФСКОГО МОЗАИКА. ОСОБЕННЫЙ ХАРАКТЕР ЕВРОПЕЙСКОГО ДУХА ВРЕМЕНИ

… В наше только время, и люди благонамеренные, вообразили, что между добром и злом, между заблуждением и истиною, между нечестием и верою можно будто бы найти какую-то средину и держаться ее. Сие мнение поколебало все начала, все правила, все законы положительные. От него все сделалось истинным и все ложным. Когда нужда в религии — за нее вступаются. Как скоро вопль ее врагов усилится — от нее отступаются, как бы стыдясь ее. Сие колеблет добрых; злые же, видя силу свою, удостоверяются в успехе их деятельности и простирают дерзость свою далее. Нечестие имеет свою религию — воссоединение с светоносцем, холодную, как гордость его, но фанатическую. Под именем наук обожает оно разум человеческий. Для него наука есть Бог мира; оно в него одного верует, на него одного надеется, его одного любит; по его догматам, мудрость и всемогущество сего Бога должны обновить лице земли и быстро вознести человека на такую степень совершенства и счастья, которой он не может и представить себе. Сия религия имеет свою полную систему, свои догматы, свои таинства, свои пророчества и даже свои чудеса (магнетизм). Она имеет свое богослужение, свое священство, своих миссионеров, и ее-то хотят поставить на развалине всех прочих Религий.

Два учения борются в мире. Они стремятся: одно — соединить людей; а другое — разлучить их. В одном все общее, власть, вера, обязанности, и каждый член гражданства, существуя единственно для него, содействует его благоустройству совершенным покорением разума, сердца и чувств своих, закону непреложному. В другом, напротив, все личное, и от того-то место обязанностей занято в нем одними выгодами; а власть — независимостью. В нем каждый, будучи владыкой своих разума, сердца и деяний, признает один только закон, собственную свою волю; одно только правило, свои желания; одну только узду, силу. И потому-то, как скоро где-либо наружная сила ослабнет, там немедленно возникает междоусобие, нападают на все существующее и общество подвергается разрушению.

Стараются усыпить внимание к сим происшествиям, говоря, что всегда были в мире мятежи и преступления. Правда, всегда были беспорядки между человеками; ибо всегда были заблуждения и страсти: вечная борьба зла с добром. Но прежде знали, что есть добро и зло, а теперь не знают; в том и другом равно сомневаются.

Прежде люди самые развратные привязывались к злу частному, которого плод прельщал их. Преступление было способом; но не целью. Убивали из мщения или из корысти, но не было убийств и гонений систематических. Убивая, не отвергали вечного закона: „Не убий“. Разврат сердца редко заражал разум. Слова порока и добродетели имели одно, всемирное значение. Общественный капитал признанных истин, общепринятых прав, порядка общественного — лежал неприкосновенным; никто и не представлял себе, чтоб можно было его открыто разграбить. Те самые, кои потаскивали1 его мелочам, считали общую его неприкосновенность священною. Война происходила на самой отдаленной границе общества или во мраке против некоторых отдельных лиц так, что обыкновенная исполнительная власть всегда имела довольно силы для защиты государственного спокойствия и личной безопасности.

Ныне все узы расторгнуты. Человек среди общества уединен, одичал; вера общественная исчезла; умы, сами себе оставленные, не знают, куда деться, и колеблются ветром тысячи противоположных направлений. От сего-то произошел всеобщий беспорядок, и какое-то страшное непостоянство в образе мысли и установлениях. Люди, как бы равно утомленные и заблуждениями, и истиною, равно отбросили и те, и другую. В сердцах поселилась какая-то неимоверная тоска, скука, отвращение от жизни и ненасытимая потребность разрушения. Чувство сие, отличительный характер нашего времени, обнаруживается в тысяче образов и во всех классах. Богатый и бедный, народ и вельможа — все как будто бы преследуемые грозным привидением того века, который они отвергнули, бегут от него и спешат броситься в безвестную будущность! В настоящем отсвечивается еще что-то прошедшее — и сей мелькающий отблеск их пугает. Устрашенный ум перешагнул через все оплоты, опрокинул все преграды. Он ничего более не видит, кроме всеобщих переворотов, кроме всеобщего истребления, не заботясь даже и о том, чтобы заменить разрушаемое. Хочет новой религии, не зная какой; нового образования обществ, не зная какого; нового законодательства и новых нравов, не зная каких. И в сем-то хаосе буйства и бессмыслия утопает здравый смысл общественный.

Один Бог не оставлен независимым; он подчинен законам природы, исходящим из существа Его, столь же совершенным, как Он сам, столь же непреложным, как Он сам. В единстве бытия Его, деизм заключил его в какое-то вечное уединение; а атеизм, скитаясь по сей беспредельной темнице, и совсем его не находит!

Каким же образом общественный человек может существовать в совершенном уединении? Духи и тела не имеют другой жизни, кроме той, которую приемлют под условием сообщать ее. От сей необходимо взаимной зависимости родится порядок, который стоит на двух основаниях: на власти и на повиновении. Но гордость не любит повиноваться и потому-то отвергает всякую власть. Нечестный говорит: „Буду сам себе царем“. И потому верит одному себе, надеется на одного себя, любит одного себя и все относит к одному себе. Чем же различается он, в этом положении, от дикого? И что ж это значит иное, как не разрушение общества, которое состоит в вере к коренным истинам, по общему свидетельству о них, в любви к другим и в самоотвержении, от сей любви проистекающем? Общество значит связь, с которой пожертвование собою есть единственное начало порядка и единое средство к его охранению.

Из двух учений, коих основные начала мы здесь весьма кратко изложили, одно есть христианство, а другое — тот разнородный сбор частных мнений, который называется философией. Тот бурный поток своемыслия, который по скатам, более или менее крутым, ниспадает в пропасть атеизма.

Теперь покажем мы, как всякое мнение переходит из головы в сердце и рождает в нем сообразное с собою чувство. Возьмем в пример сей основной закон обществ: „Чти отца твоего и матерь твою“. Как скоро он принят; то из него проистекают почтение к родителям, к начальству, к самому Богу, а от правила: ты ничем никому, кроме одного себя не обязан, родится, напротив, одна исключительная любовь к себе, необузданное самолюбие и гордость. То же самое правило, которое мы приложили теперь к сему отдельному закону, прилагается, с большею еще ясностью, к целому учению; ибо каждое учение истекает обыкновенно из одного общего начала; и потому в каждом учении есть и общее чувство, отвечающее его общему началу; и сие-то чувство, собственно, образует особенный характер каждого учения.

Господство Божие есть общее начало христианства; из него проистекает общая обязанность: свободного повиновения; во-первых, Богу и потом — властям, общественной и семейной, во имя Божие. Свободное же повиновение есть покорность любви, есть жертва; ибо нет любви без жертвы. Следовательно, общее чувство христианства есть любовь. И действительно, что видим мы в учениках Иисусовых и почему можно узнать их? Именно и единственно по беспредельной, всеобъемлющей любви, которая каждый день пред глазами нашими производит столько чудес самоотвержения! Любовь к Богу, любовь к Царю, любовь к ближнему, всегда готовая излиться в благотворениях, в услугах, в утешениях; любовь к самым врагам, которая не в том состоит, чтобы забывать обиды; ибо забвение не есть любовь; но в постоянной готовности прощать от всего сердца; любовь к благоустройству и с нею вместе отвращение от всякого своеволия; любовь к законам, охраняющим сие благоустройство; любовь к исполнителям сих законов. Словом, любовь в государстве, в семействах, ко всем человекам, образованным и диким, готовая умереть за их спасение. Любовь без исключения и пределов!

Все учения философские, будучи, напротив, отрицательны или, что одно и то же, разрушительны, имеют общим началом: господство человека; а как скоро человек признает себя Самовладыкою, то он тем самым есть уже бунтовщик против Бога и против всякой власти, от Бога установленной; бунтовщик же только ненавидеть может, следовательно, общее чувство, философскими учениями рождаемое, есть ненависть. Да и кто в том усомнится, вспомнив царство философии под видом разных французских революций? Кто усомнится, взглянув на то, что делала она в течение последних сорока лет и еще недавно под глазами нашими вокруг нас? Какое остервенение самых зверских страстей; какое утончение злобы; какие неслыханные преступления! Что это иное, как не самая адская ненависть, со всеми ее ужасами? Ненависть к Богу; ибо хотела бы уничтожить не только Его религию, Его служение; но и самое имя Его. Ненависть к священной Иерархии, которую клевещет, гонит и казнит, по ненависти к Богу, везде, где может. Ненависть к царям, к дворянству, ко всем существующим установлениям. Ненависть ко всякой предержащей власти; и, наконец, любовь к своеволию! Ненависть к законам, которые охраняют тишину, обуздывая страсти; Ненависть к исполнителям законов. Ненависть в государстве, в семействах. Ненависть всемирная, обнаруживающаяся в мятежах, в убийствах, в пламенном желании разрушения.

Какое учение исповедовало то чудовище нашего времени, которое поразило надежду Франции в лице герцога Беррийского2? То существо, коего вся душа слита была из одного преступления, которое заснуло, совершив свое злодеяние? Атеизм. Какое учение исповедовал Лелевель и ученики его? Деизм; то есть закрашенный атеизм, религию Лувеля!

Из противоположных чувств, сими двумя противоположными учениями (христианским и философским) рождаемых, происходят два рода жертв: пожертвование собою другим — жертва любви и пожертвование другими себе — жертва ненависти. Но ненависть имеет разные степени. Она не столь свирепа там, где остается еще некоторое предание, хотя и извращенное — о Божестве; ибо там имеет она еще и предел; ибо там она признает еще некоторые обязанности. Так язычество жертвовало частным человеком обществу; но в религии философской жертвуется целым обществом частному лицу.

Добровольное пожертвование всякого человека самим собою обществу находится в одной христианской религии; и сия жертва состоит из всего человека. Из пожертвования собственными его мнениями и личным образом мыслей; из пожертвования его склонностями и частными выгодами; из пожертвования самою его жизнью, в тех случаях, где польза общая того требует. Вот единое, прочное основание общества; и потому не может оно в Европе снова, незыблемо иначе восстановиться — как помощью религии. И потому-то ныне столь очевидно общее к ней стремление всех людей правилами добродетели и — благородными чувствами к благоустройству общественному еще привязанных.

4-й ОТЛОМОК ОТ ФИЛОСОФСКОГО МОЗАИКА*

Сообщено издателю от Г. Простодумова и еще несколько любопытных отломков и осколков.

Сего дня пора, однако же, приняться за что-нибудь поважнее астрономических моих прибауток. Мало ли предметов. Астрономы безотчетно заметили, что некоторые из звезд, кои почитали они неподвижными, начали уменьшаться и как бы уходить в какую-то глубь. Они увидели на небе какое-то темное пятно, которое один германский ученый премудро назвал угольным мешком. Они еще не знают, чем светит солнце? Отчего на нем бывают пятна? Каким образом случается, что когда пятна сии более и должны были уменьшать теплоту его, тогда именно бывало лето теплее? Не знают, на что и куда склоняется Эклиптика, точно так, как предуведомил их о том, за семьдесят лет, благочестивый наш Эйлер1. Не знают… многого не знают, больше не знают, чем знают. Тем лучше для тебя — приступай смелее к открытиям. Ведь и другие делали их на счастье. Как знать? Может быть, ты-то все недостающее и откроешь, тогда соберут кучку из запасных звезд, произведут ее в созвездие, и его назовут чердаком села Спасского! Так рассуждал я, подходя к моей обсерватории, и с чувством какой-то благородной гордости мудреца, расширившего круг познаний человеческих, отлично послужившего царству разума, я отпер дверь.

…О, телескоп мой! Орудие будущего моего величия. Чудесная колесница, на которой быстрее и безопаснее Фаетона2 могу я обтечь все необъятное мироздание. О новый ангельский глаз, задаток будущего всеведения человека. О Галилей! Тебе обязаны мы даром сего шестого чувства. Поставлю бюст твой, выше Кеплера и Невтона, и все открытия их и мои положу к его подножью. .. Что за восторг г. астроном? Что за поэзия? Ты забыл достоинство ремесла своего; от тебя не Пиндаровых дифирамбов, а точных наблюдений, верных выкладок ожидают. Как хочешь ты, чтобы в таком деле, где все основано на одном доверии, поверили тебе, когда в порывах пиитической3 фурии4 своей, еще только обтирая телескоп, ты уже занес такую гиль5? Подожди с апофеозом Галилею, и прежде всех прославлений, и его и тебя самого, вспомни, как попался человеку в руки телескоп — совсем нечаянно; и твой славный Галилей не изобрел его, а только приспособил к делу открытие совершенно случайное. Это, однако же, правда. В самом начале семнадцатого столетия известны уже были простые очки, помогающие слабому зрению. Метий в Голландии, Яне и Лапре в Миддельбурге делали их. Дети одного из сих художников, играя стеклами, для очков заготовленными, поставили невзначай два стекла одно против другого в некотором расстоянии и приметили, что предметы кажутся сквозь них ближе. Об этом заговорили в виде любопытное», и слух дошел до Падуи, где жил тогда Галилей, человек с отличными дарованиями и знанием! Он, готовясь начально по состоянию своему в медики, стал учиться математике восемнадцати лет; и двадцати пяти занимал уже профессорскую кафедру сей науки в Пизском университете. Зависть лишила его сего места, и он перешел на такое же в Падую, которая зависела тогда от Венеции. Галилей воспользовался открытием детей, подвергнув его всем нужным опытам согласно с законами оптики. Сделал трубу из картона, вставил в один конец ее стекло, с одной стороны гладкое, а с другой выпуклое, обернув выпуклую сторону к наруже, и назвал стекло сие предметным (objectif), ибо оно есть ближайшее к рассматриваемому предмету. В другой конец своей трубки поставил он стекло с обеих сторон впалое и назвал его глазным (oculaire), ибо оно приставляется к глазу, и картонная трубка его стала увеличивать предметы в три краты. Галилей наделал других трубок, длиннее, шире, и дошел до увеличивающей предметы в тридцать три краты. Хотя это далеко еще было от труб ахроматических, но уже далеко и от игры детей стеклами. Он поднес новоизобретенный инструмент свой Сенату Венецианскому. Поставил его на ножку и взвел на небо. Какое зрелище поразило взор его! Луна в тридцать три краты большая той, которую видел он дотоле, вся покрыта пятнами, ямами, горами. Венера сняла покров свой, он увидел ее ущерб и прибыль. Юпитер явился не лучистой и угловатой звездочкой, но белесоватой маленькой Луной, совершенно круглой, с старинный серебряный рубль величиною и с несветлыми полосами. Четыре маленькие точки в равном от него расстоянии по горизонтальной линии порхали с левой на правую его сторону — это его спутники! Сатурн тоже представился Луною, но еще меньшею. У него две ручки (какие бывают у вазов), две светлые выпуклости, одна с правой, другая — с левой стороны. (Позднее увидели, что это кольцо.) Наконец, наставив трубку на звезды, он увидел, что хотя и кажутся они крупнее, но их открылось множество. Он насчитал их пятьдесят в голове Медузы6, где невооруженному глазу казалось только семь. Но как не взглянуть на Солнце? И как взглянуть на него, не осле-пясь его сиянием? Он закоптил дымом глазное стекло своего телескопа и, умерив тем ослепительное блистание сего великого светила, мог свободно его рассматривать в виде красного шара; увидел в нем несколько пятен, на другой день новые, на третий — ни одного, и заключил, что солнце представляет ему разные свои стороны и, следовательно, обращается вокруг самого себя.