Самсон Яковлевич Макинцев и русские беглецы в Персии

Самсон Яковлевич Макинцев и русские беглецы в Персии

Берже Ад. П. Кавказская старина

Пятигорск: СНЕГ, 2011.

При составлении этой статьи я пользовался, главным образом, официальными документами и статьею Н. В. Ханыкова «Служебная деятельность генерал-майора Альбранда» (Тифлис, 1850), а также собственными заметками во время моего пребывания в Персии в 1853—1855 гг.

Ад. Берже

I.

Справедливая и достойная оценка русского солдата в отзывах о нем Фридриха Великого и Наполеона I окончательно утвердила его громкую известность в Европе. И действительно, что может быть выше солдата, олицетворяющего собой те именно качества боевой силы, которые составляют гордость и могущество любой армии! Но из поколения в поколение, верный самому себе и всегда строгий исполнитель своего долга, он становился иногда выше того уровня, на который его возвело общественное мнение. Таким он является по преимуществу на Кавказе, где жизнь его достойна особенного, всестороннего изучения. Зачисленный в службу и оторванный от родной семьи, без всякой надежды на скорое к ней возвращение, а быть может, и навсегда, он, с приходом в здешний край, всецело отдавался исполнению долга, с этих пор единственной руководящей его идее. Во имя ее вступал он в нескончаемую борьбу с местностью, климатом и людьми, подвергался всякого рода лишениям и с презрением относился к встречавшимся ему на каждом шагу опасностям. Завоевывая каждый клочок земли ценой крови, он не останавливался в шествии своем и настойчиво пролагал через грозные и угрюмые горные трущобы и непроглядную чащу девственных лесов путь к внесению первых семян просвещения и цивилизации к враждебным нам племенам. Эта именно боевая жизнь, со всей ее обстановкой, и выработала из нашего солдата тот особый тип, который мы назовем типом кавказского солдата, превосходившего своего собрата по оружию, вне пределов здешнего края, не только закаленностью в бою, опытностью и какой-то поразительной сметливостью, но, полагаем, более глубоким сознанием своего призвания, своего нравственного долга. Кончилась война, не стало и прежнего солдата, но остались его деяния, то есть те именно элементы, из которых он снова воскреснет в чудной боевой эпопее Кавказа, чтобы вечно жить для славы России и русского народа.

Таков наш взгляд на прежнего кавказского воина, завоевавшего России одну из богатейших ее окраин, а с ней неувядаемую славу и полную признательность грядущего потомства. Но, усвоив себе такое убеждение, мы с тем более тяжелым чувством обращаемся к тем отдельным личностям из кавказского военного сословия, которые, заклеймив память о себе гнусной изменой, передались чуждому им правительству, как бы в вечное посрамление и оскорбление своих соотечественников.

Подобные случаи современны первым годам нашего прихода в Закавказский край и повторялись, в большей или меньшей степени, до конца 1830-х годов. Главным притоном наших дезертиров была в особенности Персия, куда им легко было укрываться от заслуженного наказания за совершенные преступления, благодаря большому протяжению нашей границы с этой державой, необходимости содержать на разных ее пунктах или вблизи оттуда воинские команды и трудности усмотреть за переходом через сухую границу. Но, помимо страха от преследования законов, побеги наших солдат вызывались и другими причинами. Так, между прочим, лейб-гвардии Московского полка штабс-капитан князь Кудашев доносил графу Паскевичу из Нахичевани, от 26 сентября 1828 года:

«Побеги из Тифлисского полка, сколько я мог узнать, происходили от того, что 1) полковник Волжинский не весьма может дать хороший дух полку и заботливо распоряжаться о выгодах солдата; 2) полк весьма обижается, что ваше сиятельство не взяли его в поход против турок; 3) полк некоторое время получал дурной хлеб, ибо сухари, оставшиеся в магазине, выдавались ему взамен муки; 4) полк не получил некоторых денег вовремя, а за разработку Кавказской дороги, где работы производились в 1825 и 1826 годах, вовсе не получал; 5) во все лето в полку не отпускались мясная и винная порции, отчего солдаты почти все страдали тяжелыми недугами; 6) что когда пленные русские проходили из Тавриза, а особенно 42-го егерского полка, солдаты представили Тифлисского полка людям жизнь в Персию бежавших в обворожительном виде для солдата, и 7) некоторые солдаты мне открыли, что подсылаемые из Персии шпионы подговаривают их тайно на побег прямо к Аббас-мирзе».

Но каковы бы ни были причины, вызывавшие наших солдат к совершению одного из гнуснейших преступлений, дело в том, что из них образовались в разных местах пограничных нам ханств Персии более или менее значительные зародыши русского населения, тем более для нас вредные, что они служили пагубным примером для других и облегчали им средства к побегу. Эта основа беглого населения увеличилась впоследствии военнопленными, взятыми в 1827 году, в отряде генерала Красовского, в деле на реке Карасу, и пленными, не захотевшими воспользоваться разменом после заключения Туркменчайского трактата. Ниже мы увидим, каких правительству стоило трудов вывести большинство тех и других из Персии и положить предел злу, начинавшему принимать значительные размеры.

II.

Самым замечательным из русских беглецов, как по значению, так и по влиянию, приобретенному в Персии, был вахмистр Нижегородского драгунского полка Самсон Яковлевич Макинцев. По происхождению малороссиянин и уроженец Кавказской линии, он ушел за границу еще в 1802 году, в командование здешним краем князя Павла Дмитриевича Цицианова (1802—1806). Мы не имеем достоверных известий об обстоятельствах, сопровождавших первые годы пребывания Макинцева в Персии, но думаем, что они представляли мало утешительного. Не говоря уже о болезненно-нравственном его настроении в минуты, когда он мысленно переносился под родное небо или в среду своих боевых товарищей, ему предстояло свыкнуться с другим климатом, с новыми условиями жизни, наконец, с населением, которому он ни в чем не мог симпатизировать, а на все это требовалось немало времени, а еще более характера и терпения. Кроме того, одной из важнейших его забот было изыскание средств к существованию. Нет сомнения, что на первых порах, подобно другим беглецам, он промышлял каким-нибудь ремеслом или же прокармливался поденной работой у одного из зажиточных армян, но ни тот, ни другой способ пропитания не мог долго соответствовать его природным наклонностям. Как человек боевой, он и в Персии задумал посвятить себя делу военному и с этой целью начал искать случай определиться на службу, что для него не могло представить особого затруднения, так как персидское правительство всегда охотно принимало в свои войска наших дезертиров, далеко превосходивших персиян знанием военного дела и дисциплиной. И действительно, старания Макинцева не замедлили увенчаться успехом. Представленный наследнику престола Аббас-мирзе, он, по приказанию его, был зачислен наибом (прапорщиком) в Эриванский полк, состоявший тогда под командой сартиба (генерал-майора) Мамед-хана. Недолго спустя он был пожалован в чин султана (капитана).

С первого же времени поступления на службу Макинцев, или, как его обыкновенно называли, Самсон-хан41, обратил особенное внимание на других беглецов наших, рассеянных по разным местам Персии, преимущественно же в Эриванском ханстве, из которых некоторые, забыв веру праотцов, обратились к исламу. Прекратив эти случаи прозелетизма, он начал усердно их собирать и зачислять в свой полк, причем, явившись покровителем и защитником своих единоверцев, не мог не обратить на себя внимания Аббас-мирзы, который на смотре, произведенном полку в Тавризе, до того остался доволен обмундированием и выправкой дезертиров, что пожаловал его майорским чином.

Прошло еще некоторое время, и дезертиры, завербованные Самсон-ханом, достигли численностью половины наличного состава в полку. Между последними поступившими было также несколько наших офицеров, большей частью из закавказских туземцев, как, например, Соломон Ениколопов, Давид и Заал Сагиновы и прочие, что немало послужило к ослаблению в персидском войске влияния английских инструкторов. «Русские, — говорил Аббас-мирза, — соседи и враги наши; рано или поздно война с ними неизбежна, а потому нам ближе знакомиться с их боевым учением, чем с учением англичан».

Говорят, что Самсон-хана особенно смущало отсутствие в полку хороших музыкантов, так как состоявшими при нем и обученными англичанами он не мог быть доволен. Впрочем, к устранению этого неудобства представился вскоре случай. Из Александрополя сбежали три музыканта, которых он немедленно представил Аббас-мирзе, причем исходатайствовал им жалованье, с тем, чтобы они образовали хороший хор из 30-ти молодых людей, которых им поручит правительство. Как этой, так и другими услугами, направленными к явной пользе и возвышению полка, Самсон-хан снискал особенное уважение своих единоверцев, которые на вторичном смотре громко стали выражать перед Аббас-мирзой неудовольствие против своего командира Мамед-хана, ни по вере, ни по языку ими нетерпимого, и открыто просить о назначении начальником их Самсон-хана, с производством его в серхенги (полковники). Аббас-мирза, хорошо понимавший силу и нравственное влияние Самсон-хана на его соотечественников, от которых многого мог ожидать в будущем, поспешил исполнить просьбу дезертиров, образовав из них, под командой его, особый полк под именем бехадыран, то есть богатырей. С этих пор Самсон-хан начинает вербовать к себе не только беглецов, но и молодых людей из армян и несториян, неусыпно заботится о своевременном удовлетворении их жалованьем, что в Персии всегда сопряжено с особенными трудностями, и обмундировывает всех на русский образец. Кроме того, одной из важнейших забот его было склонить их к семейной жизни; с этой целью он располагается с полком то в Мараге, то в Урмии или Салмасе, то есть в тех именно местностях, в которых преобладает христианское население. Эта последняя мера, помимо чисто нравственной пользы, имела и другое весьма важное значение, так как христианские семейства через такое родство приобретали, как себе, так и имуществу своему, защитников против насилий и грабежей персиян.

Но как по пословице: «Где ни пожил солдат, там и расплодился», то Самсон-хан не упустил из виду изыскать средство к предоставлению солдатским детям первоначального образования, приказывая отдавать их в армянские школы, причем желавших посвятить себя впоследствии военной службе зачислял в свой полк, других же отдавал для обучения ремеслам, лично и строго следя за их поведением. И теперь еще можно встретить в Персии потомков наших дезертиров, промышляющих с успехом тем или другим ремеслом.

Такая заботливость Самсон-хана о своих единоверцах много содействовала увеличению личного состава полка новыми беглецами, хотя он в этих случаях не пренебрегал и некоторого рода насилием. «Причины побегов из Хойского отряда солдат, — писал князь Кудашев к графу Паскевичу, от 5 октября 1828 года, — те, что бывший драгунского полка вахмистр и теперь находящийся при Аббас-мирзе в большой доверенности Самсон, стараясь сколько можно увеличить число русских беглых, посылает уговаривать солдат и, напаивая вином, когда солдаты бывают в командировке, захватывает оных. Наши же солдаты, зная, в какой доверенности у Аббас-мирзы сей носящий генеральские эполеты Самсон и о выгодах бежавших к нему, соглашаются на сие при удобных случаях».

Обращаясь к боевой службе наших дезертиров под начальством Самсон-хана, нельзя не упомянуть о тех заслугах, которые они оказали персидскому правительству в Курдистане, а в особенности в 1820 и 1821 гг. во время войны с Турцией, содействовав немало одержанию победы над сераскиром Чопан-оглы при Топрак-кале.

В последнюю войну нашу с Персией Самсон-хан отказался сражаться против русских. «Мы клялись, — говорил он, — на священном евангелии не стрелять против своих одноверцев и клятве нашей не изменим!» Цель его была остаться в Тавризе под предлогом защиты города в случае его осады, но он в том не успел, так как Аббас-мирза его взял с собою в поход с условием, однако же, что полк его будет в резерве, а сам он будет стоять при нем в качестве советника. После взятия Сардар-абада и до самого вступления войск наших в Тавриз, Самсон-хан жил то в Мараге, то в Курдистане.

В 1832 году он с полком сопровождал Аббас-мирзу в походе его против Герата. В одной из происшедших там вылазок авганцы потерпели сильное поражение, заставившее их укрыться в цитадель Роузэ-гах, известной гробницей чтимого ими святого. Взятие этого укрепленного места было поручено Самсон-хану, который овладел им без особого труда, причем навел панический страх на осажденных, испугавшихся, по словам Риза-Кули-хана, известного правителя Герата, «высоких и разноцветных султанов на киверах русского баталиона, принятых ими за ослиные хвосты».

Дальнейшее пребывание Аббас-мирзы под Гератом не принесло никакой пользы, и поход его, благодаря вмешательству английского поверенного Мак-Ниля (Mac Neil) кончился так же безуспешно, как и прежние экспедиции против этого города, стоившие персидским шахам громадных денег и многочисленного войска. В Персии даже сложилась поговорка: «область Гератская — это кладбище для персидского войска». Главной причиной этих неудач, как и в данном случае, всегда была недоверчивость и подозрительность английской политики, видевшей в Герате ключ к Индии и трепетавшей за целость своих тамошних владений.

На обратном пути из-под Герата Аббас-мирза скончался в Мешеде 10 октября 1833 года. В следующем году не стало и Фетх-Али-шаха: он умер в Испагани 8 октября.

В Персии, как известно, смерть царствующего шаха всегда влечет за собой беспорядки и неурядицы, близкие к анархии. В такое время, по обыкновению, является несколько претендентов на престол, из которых каждый отстаивает свои права, причем дело нередко доходит до кровопролития. Такое положение дел, отражавшееся главным и самым пагубным образом на населении, продолжается до тех пор, пока более сильная сторона не восторжествует и не упрочит за собой верховную власть. Почти то же случилось при восшествии на престол Мамед-мирзы, сына Аббас-мирзы и внука покойного шаха. Главным претендентом на этот раз явился Али-шах Зилли-султан, тем более опасный, что весть о смерти Фетх-Али-шаха, застав его в Тегеране, дала ему возможность захватить в свои руки все сокровища и деньги казны, тогда как Мамед-мирза, по званию правителя Адербейджана, находился в Тавризе и не располагал ровно никакими средствами. Говорят, что в это трудное время Самсон-хан со своим полком оказал важные услуги молодому государю, как охраной личной его безопасности, так и готовностью, в случаю нужды, силой оружия отражать всякие неприязненные действия против него других соискателей короны. Были даже слухи, что он разбил под Зенганом Сейф-уль-мульк-мирзу, выступившего с войском против Мамед-мирзы, но они ничем не подтвердились, и новый шах прибыл благополучно в Тегеран, не встретив на пути никакого сопротивления. Войска же, действительно высланные Зилли-султаном, встретили на пути Мамед-мирзу, тотчас же перешли на его сторону и вместе с жителями столицы признали власть своего законного государя. Зилли-султан был схвачен и заключен в Ардебильскую крепость, из которой впоследствии бежал в Турцию, где и умер.

Воцарение нового шаха повлекло за собой возвышение новых временщиков. Сильный и ненавистный всей Персии каймакам Мирза-Абуль-Касим, сын известного в свое время Мирза-Безюрга, был умерщвлен по шахскому повелению, и на сцену выступил первый любимец шаха Хаджи-Мирза-Агаси, облеченный в сан первого министра.

С переменой правительства положение Самсон-хана, однако же, не изменилось, что тем более удивительно, что Хаджи-Мирза-Агаси хорошо знал его ненависть к себе и те дурные отзывы, на которые тот не скупился насчет его. Впоследствии они, по-видимому, сошлись, и вот по какому случаю. Когда в 1837 году Мамед-шах, по примеру деда и отца, задумал экспедицию в Хорасан и, в числе других, вытребовал в Тегеран Самсон-хана, то на смотре войскам лично и несколько раз благодарил его за хорошее состояние командуемого им полка. Очень понятно, что те же одобрения и похвалы посыпались со стороны шахской свиты. Молчал один только Хаджи. На следующий день он послал за Самсон-ханом, и когда тот явился, приветствовал его следующими словами:

— Знаешь ли, Самсон, почему я вчера на смотре отнесся к тебе с таким равнодушием? — и тут же продолжал: — потому, чтобы моя признательность к тебе не слилась с признательностью других и чтобы сегодня благодарить тебя здесь, у себя, в вящее убеждение присутствующих в моем личном к тебе уважении и расположении.

Понятно, что такое внимание первого министра не могло не польстить самолюбию Самсон-хана. Затем Хаджи-Мирза-Агаси пригласил его к завтраку. Самсон-хан поклонился в знак согласия, но ни до чего не дотрагивался, отозвавшись тем, что не имеет привычки завтракать. Услышав это, Хаджи сказал:

— Обмакни, по крайней мере, палец в соль и докажи тем, что любишь меня. Самсон-хан последовал приглашению и лизнул соли.

— Ну, — продолжил с самодовольным видом министр, — теперь я убедился, что ты любишь меня; останемся же и впредь искренними друзьями.

Произнеся это, он приказал принести дорогую кашмирскую шаль и, накинув ее на плечи Самсон-хана, отпустил его.

Вскоре после этого свидания Мамед-шах выступил против Герата, куда за ним последовал и Самсон-хан со своим полком. Из персидской истории Роузету-Сефа мы знаем, что во время штурма этого города на Самсон-хана, Мустафа-Кули-хана Семнанского и Вели-хана Тенга-бинского была возложена атака со стороны так называемой Пепельной башни (Хакистери), но что движение это не имело успеха: Вели-хан был убит, а Самсон-хан ранен. Других сведений об участии Самсон-хана в этом походе не имеется. Но прежде чем мы проследим дальнейший его путь в Персии, обратимся к прочим русским беглецам, во множестве рассеянным, в описываемое время, по разным местностям персидского государства и заслуживающим полного нашего внимания.

III.

Пребывание дезертиров в Персии было, само собою разумеется, не в видах нашего правительства, и еще генерал Ермолов, отправленный в 1817 году, в качестве чрезвычайного посла ко двору Фетх-Али-шаха, употребил все старание к возвращению их в Россию; но усилия его, кроме неприятных объяснений по этому предмету с персидскими властями, других последствий не имели. Точно так же безуспешны были домогательства ближайших его спутников, по званию главнокомандующего на Кавказе, графа Паскевича и барона Розена. Да и можно ли было рассчитывать на благоприятный исход этого дела, когда сами персияне, под разными предлогами старались удерживать как наших дезертиров, так и пленных, подвергая тех и других, в случаях малейшей с их стороны попытки к возвращению, самым тяжелым оскорблениям.

Вот что, между прочим, доносил графу Паскевичу наш консул в Тавризе Амбургер, от 15 мая 1828 года:

«Я употребил сильнейшие настояния касательно выдачи пленных, но до сих пор безуспешно. Персияне не повинуются предписаниям начальства и скрывают пленных, доставшихся им в продолжение последней войны, может быть, потому что сам наследник и прочие принцы к тому подают пример. Я подал ноту Мамед-мирзе, заведывающему всеми делами по случаю отъезда Аббас-мирзы, и присоединил к сильнейшему требованию о выдачи пленных подобное же — о возвращении нам беглых солдат, опираясь на V статью прибавочных к Туркменчайскому трактату статей, относящихся до временного занятия нашими войсками областей персидских, и усилил изъявлением воли вашего сиятельства задержать знатнейших персидских чиновников, находящихся у нас в плену.

Если я не в точности исполнил ваше предписание и приобщил к требованию о выдаче пленных подобное же о выдаче беглых, то я к сему был почти вынужден наглостью, с которой здесь поступают относительно последних. Их водят публично по улицам прежде бежавшие солдаты, состоящие ныне в сарбазах в бехадыранском полку, и правительство персидское нимало не старается скрывать такое постыдное поведение свое. На счет сей я еще прежде сделал письменное замечание его высочеству, как равно и о носимых беглыми российских знаков отличия и офицерами оного полка русских эполет. На сие последнее получил я отзыв, что ношение таковых знаков уже строжайше запрещено, и я заметил, что эполеты действительно сняты. Чувство сильного негодования при виде сих беглых на улицах Тавриза заставило меня превзойти предписание вашего сиятельства, и я прошу на сей счет вашего извинения».

В ноябре того же 1828 года на уклончивость персидского правительства от выдачи нам беглецов жаловался и Грибоедов, объясняя это сколько медлительностью его в подобных делах, столько же всегдашним желанием отклоняться от всякого справедливого нашего требования. Тем не менее, он не отчаивался в достижении полного удовлетворения и уже заручился было обещанием о выдаче нам Самсон-хана, но неожиданно приключившаяся ему смерть, нарушившая приязненные наши отношения с Персией, отсрочила решение вопроса о дезертирах до восстановления наших добрых отношений с этой державой.

В 1830 году, при преемнике покойного Александра Сергеевича, князе Н.А. Долгорукове, последовало всемилостивейшее прощение русских дезертиров с дозволением им возвратиться на родину.

«Всемилостивейшее прощение это, — пишет князь Долгоруков графу Паскевичу, — было объявлено некоторым из наших солдат консулом нашим Амбургером; то же самое сделал и я по возвращении моем в Тавриз. Все они уверяли о желании, как своем, так и большей части дезертиров, возвратиться на родину, но вместе с тем объявили, что на одно словесное обещание положиться не могут; если миссия будет принимать их в свой дом и отправлять постепенно в Россию, то они примут сие за явный знак всемилостивейшего прощения и немедленно оставят службу в Персии; переходить же отсюда тайным образом не решаются, ибо страшатся быть схваченными и подвергнуться жесточайшей участи, тем более, что уже двое из них, покусившиеся на побег из Мараги, были пойманы и строгим образом наказаны».

О таковом отзыве русских дезертиров, подающем весьма малую надежду на возвращение их в отечество, я долгом почитаю довести до сведения вашего сиятельства, имею честь присовокупить, что всемилостивейшее прощение, хотя и объявлено со всевозможной осторожностью, легко может сделаться гласным и дойти до сведения Аббас-мирзы, что может дать повод к весьма неприятным объяснениям; почему я нахожусь в необходимости просить покорнейше снабдить меня подробным по сему делу наставлением и удостоить предписанием, не угодно ли войти в прямое сношение с персидским правительством о находящихся здесь наших дезертирах в особенности, или вообще о постановлении взаимных условий касательно передачи беглецов". Но всякое открытое распоряжение к отправлению в Россию дезертиров противоречило политике нашего правительства, так как, будучи несогласно с Туркменчайским трактатом, оно могло произвести неприятные распри и повредить во многом другом нашим делам, особенно же той доверенности, которую мы успели приобрести со стороны тегеранского двора. А потому решено было вовсе от того воздержаться, предоставить миссии нашей тайным образом оказывать дезертирам, буде они, чистосердечно раскаявшись, изъявят желание возвратиться в Россию, возможное пособие к переходу границы, но не массами, а отдельно.

На этом дело, по-видимому, до времени и остановилось. Между тем случаи возвращения к нам дезертиров были по-прежнему весьма редки, но зато уменьшились в закавказских войсках и новые побеги, что в особенности должно было отнести к попечительности отдельных отрядных начальников. Но вот наступил 1837 год, ознаменовавшийся путешествием императора Николая на Кавказ и посещением, между прочим, Эривани, куда Мамед-шах, находившийся тогда под Гератом, послал для приветствия своего августейшего соседа наследного принца (нынешнего шаха) Наср-Эддин-мирзу с эмир-низамом Мамед-ханом. В разговоре с последним государь выразил непременное желание, чтобы баталион, составленный в Персии из наших дезертиров и военнопленных, был распущен, и чтобы русские солдаты были возвращены в их отечество, с воспрещением впредь принимать в персидских владениях наших беглецов. Содержание этого разговора, по высочайшему повелению, было передано тогдашним главнокомандующим на Кавказе бароном Розеном полномочному министру нашему в Персии, графу Симоничу, с тем, чтобы он склонил Мамед-шаха исполнить означенное требование государя. Вскоре после того графу Симоничу было сообщено, что Самсон-хан, по высочайшему повелению, не только будет изъят от всякого наказания, но что ему назначат денежное вознаграждение, если он успеет привести баталион из наших дезертиров на русскую границу и сдать его там подлежащим военным властям. Что же касается возвращения самого его, то государь, принимая в соображение 30-летнее пребывание его в Персии и заведенные там связи, предоставляет ему на выбор: возвратиться в Россию или остаться в Персии. В заключение депеши было сказано, что если бы персидское правительство отказало в даче разрешения на вывод дезертиров, с чем граф Симонич уполномочивался обратиться к нему официально, то государь разрешает ему оставить свой пост со всеми членами миссии, не ожидая дальнейших по настоящему делу инструкций. Для большего же успеха в нашем требовании графу Симоничу было разрешено лично отправиться под Герат в лагерь шаха.

Между тем, шах, как и следовало ожидать, изъявил полное согласие на исполнение желания, выраженного государем, в доказательство чего тогда же передал графу Симоничу, для отправления к нашему консулу в Тавриз, два дестихата или собственноручные повеления на имя правителя Адербейд-жана Кахраман-мирзы и эмир-низама Мамед-хана, коими им предписывалось собрать всех наших перебежчиков, живущих во вверенной им области, и передать их русскому консулу. Для лучшего же успеха в этом деле граф Симонич просил генерала Головина, сменившего на Кавказе барона Розена, прислать опытного офицера для вывода дезертиров в наши границы. Выбор генерала Головина пал на капитана Альбранда42.

IV.

Поручение, возложенное генералом Головиным на капитана Альбранда, было столько же трудное, сколько и опасное. Не говоря уже о том, что его отправляли в Персию без всякой вооруженной силы для вывода оттуда Целой толпы необузданных и погрязших в преступлениях дезертиров, он в данном случае ничем не был обеспечен и в отношении личной своей безопасности. Все, на что он мог рассчитывать, заключалось в глубоком знании нашего солдата и в умении силой слова пробудить в нем святые чувства любви к родине, которые никогда не остывали в русской груди. На какую-либо существенную, не вынужденную услугу со стороны персидского правительства, как мы увидим ниже, было мало надежды.

Прибыв 19 июня 1838 года в Тавриз, он немедленно был представлен генеральным нашим консулом Кодинцем принцу Кахраман-мирзе, который, ввиду предъявленных ему шахских дести-хатов, тотчас же распорядился через эмир-низама Мамед-хана отправить во все деревни вверенной его управлению Адербейджанской области нарочных с строгим подтверждением старшинам безотлагательно выслать всех русских дезертиров в Уджан, — поляну с загородным дворцом Аббас-мирзы, в 50-ти верстах от Тавриза, куда Кахраман-мирза с войском выступал в лагерь на летние месяцы. Выбор Уджана как сборного пункта обусловливался тем, что в Тавризе, при занимаемой им с садами площади в несколько миль и с населением в 75 тысяч душ необузданных фанатиков, встретилось бы более неудобств к усмирению дезертиров на случай каких-либо между ними беспорядков или же к собранию их, если бы они вздумали разбежаться. Но мера эта, при всей ее предусмотрительности, далеко не могла быть принята за ручательство в искренности дальнейших действий персидского правительства. Оно, напротив, с самого прибытия Альбранда в Тавриз, пустило в ход ту подпольную против него интригу, которая создала ему целый ряд затруднений, тем более неудобных к устранению, что они большей частью вызывались недоброжелательной и коварной к России политикой англичан. Последние, в полном убеждении, что осада Герата, руководимая самим шахом, есть дело нашего правительства, в неудовольствии своем, пользуясь неудачами персиян и требованием нашим о выдаче дезертиров, старались уверить всех в нашей неблагонамеренности. «Русские, — говорили они, — вызвавшие экспедицию шаха против Герата, от чего мы (англичане) старались отклонить его, берут своих дезертиров в то самое время, когда они более всего могли бы принести пользы, и причиняют тем самым зло Персии, которая полагается на дружбу их». Само собой разумеется, что, кроме эмир-низама, лично объяснявшегося с государем в Эривани о выдаче нам дезертиров, все прочие охотно верили подобным разглашениям англичан и смотрели на нас с крайним неудовольствием. Не мог сочувствовать выводу из Персии русских и сам Мамед-шах, дороживший расположением их, а особенно состоявших при нем под Гератом дезертиров, на которых он возлагал лучшие надежды при штурмах и в делах решительных. Неопровержимым тому доказательством может служить выражение в собственноручном повелении Кахраман-мирзе о выдаче нам дезертиров: «Сделать это без принуждения»; другими словами, ограничиться выдачей нам лишь тех, которые изъявят добровольное желание возвратиться в Россию.

После сказанного не может не быть понята та безустанная бдительность и напряженное внимание, с которыми Альбранд и наш консул должны были следить за точным исполнением упомянутого выше распоряжения Кахраман-мирзы. Этой именно заботливости их следует приписать, что к концу июля в Уджане собралось до 170 дезертиров. 30-го числа того же месяца Альбранд обратился ко всем вообще русским в Адербейджане, число которых доходило До 1000 человек, со следующим приказом:

«Государь император, любя храбрых воинов своих, как родных детей, приезжал в прошлом году на Кавказ, чтобы узнать нужды солдат, братьев ваших, служащих Богу и отечеству верою и правдою. Милостивый государь не забыл и вас, бежавших от своих знамен, влачащих бесславную жизнь в

Персии, крае чужом, где у вас нет ни матери, ни брата, где вы гибнете, как Богом отверженные люди. Великий государь, жалея о вас, как о заблудших детях своих, в неизреченном милосердии своем, даровав вам полное и совершенное всемилостивейшее прощение, потребовал от персидского шаха, чтобы он ему отдал вас. Шах согласился, и персияне нам выдают вас.

Командир Отдельного Кавказского корпуса генерал-лейтенант Головин командировал меня для объявления вам всемилостивейшего прощения и для принятия от персидского правительства тех из вас, которые, приняв милосердие благословенного государя нашего, как дар Бога, добровольно возвратятся в Россию.

Объявляя вам о милосердии государя императора, даровавшего вам полное и совершенное прощение, и о том, что я прибыл в Тавриз, зову с собою в Россию тех из вас, ребята, которые еще не потеряли веру в Бога и любовь к благословенному государю и отечеству, и которые желают спасения души; с твердым упованием на великое царское слово придите, ребята; я, израненный в боях товарищ ваш, приму вас, как братьев, и с заботою отца отведу на Русь святую, где вас ожидают милосердие и прощение, где кровные ваши.

Но те из вас, которые, утратив веру в Бога и любовь к славному, великому, всеми благословенному государю нашему, отвергнут его милосердие, те нечестивые злодеи пусть не являются ко мне; персияне силою приведут их на границу нашу и там, вместо милосердия и прощения, постигнет их заслуженная казнь, родина отвергнет их, как Богу ненавистных чад, и, как говорит священное писание: «возвратятся грешники во ад, еси языцы забывающие Бога».

Две недели спустя после отдачи приказа, а именно 13 августа, капитан Альбранд, в сопровождении Кодинца, отправился в Уджан, где лично объявил окружившим его в буйном беспорядке дезертирам о дарованном им государем прощении и долго уговаривал их покинуть чуждую им Персию. Толпа мало-помалу стала утихать, причем отделившиеся от нее 35 человек объявили готовность возвратиться в Россию; все же прочие, и в том числе 48 человек, принявших мусульманскую веру, упрямо отказались от милосердия государя; двое же из них даже предложили нанести Альбранду и консулу оскорбление. Такая неслыханная дерзость, повлекшая за собою, по настоятельному требованию Альбранда, арест главнейших возмутителей, вместе с тем не замедлила обнаружить, что причиною встреченного со стороны дезертиров упорства было само персидское правительство. Заключение это мы выводим из того: 1) что местное начальство, перед самой сдачей дезертиров, прямо им объявило, что оно выдаст нам только желающих возвратиться в Россию; прочие же, остающиеся под покровительством Персии, получат приличное вознаграждение; 2) требование Кахраман-мирзы выпустить из-под ареста всех тех дезертиров, которые пожелают остаться в Персии, и 3) письма первого министра Хаджи-Мирза-Агаси к эмир-низаму Мамед-хану, которым он строго приказывал обратить особенное внимание на выражение в собственноручном повелении шаха: «сделать это без принуждения», давая тем понять волю его величества.

Но, несмотря на все эти препятствия, Альбранд настойчиво и твердо продолжал порученное ему дело. Убедившись, благодаря влиянию, приобретенному им на большинство дезертиров в Тавризе, что главные причины, удерживающие их от возвращения на родину, заключаются в нежелании женатых расстаться с семействами и в уверенности тех из них, которые страшились наказания за прежние проступки, что персидское правительство не только не принудит их силой возвратиться, но поощрит сопротивление их, — он устранил первое неудобство ходатайством у генерала Головина средств к выводу семейств женатых солдат (в Салмасе, Хое, Урмии и в деревне Каравиране насчитывалось 300 семейных дезертиров), а второе — настоятельным и энергическим требованием ареста самых закоренелых беглецов, через что явно было доказано, что персидское правительство решилось в точности исполнить желание государя императора.

Кроме того, капитан Альбранд, вследствие желания, выраженного ему дезертирами, иметь, в большее себе успокоение, напечатанную и подписанную корпусным командиром бумагу с изображением высочайшей воли о возвращении их в Россию, испросил себе у генерала Головина предписание следующего содержания:

«Государь император высочайше повелеть соизволил:

Всем чинам баталиона шахской гвардии, составленного из русских дезертиров, а также и прочим, живущим в Персии, объявить всемилостивейшее прощение за побег и прежние их проступки, буде оные не были сопряжены с смертоубийством.

Офицеров баталиона уволить на родину их, без всякого наказания, прежними чинами.

О таковой милости августейшего монарха нашего к воинам нашим, увлекшимся заблуждением в Персию, к народу чуждому для сердца русского и по вере и обычаям, предписываю вам объявить им.

Скажите им, что великодушный государь наш хорошо знает русского солдата; знает, что хотя он и впадает иногда в проступки, но никогда не угасает в его сердце теплая вера в Бога, преданность к законному царю, любовь к своей родной русской земле. Изъясните им, что Его императорское величество на границе своего царства встречает их своим прощением, как в святом божественном нашем евангелии сказано о чадолюбивом отце, встретившем на пороге своего дома блудного сына; подобно ему, с искренним раскаянием и твердым упованием на великое царское слово, пусть и они смело придут на родную землю, под кров общего нашего отца, великого государя императора».